Реакции персонажей "Атака титанов"

1. Эрен 

Поздний вечер в его комнате. Вы играете с ним, отбирая его дневник, смеясь и дразня его. Он, в свою очередь, пытается отобрать его обратно, его руки обнимают вашу талию, а на лице — редкая, расслабленная улыбка. Атмосфера легкая, игривая. Но вдруг вы замираете. Ваши пальцы отпускают дневник, и вы отстраняетесь на полшага. Ваш смех стихает, а взгляд становится глубоким и серьезным.

— Эрен, — говорите вы, и ваш голос больше не играет. — Скажи мне правду. Что ты напишешь на следующей странице? Не о титанах. О нас.

Эрен застывает. Его руки все еще обнимают вас, но они напрягаются. Игривый огонь в его глазах гаснет, сменяясь настороженностью, будто он вышел на минное поле.
— Что? — его голос хриплый. — О чем ты?
— О будущем, — настаиваете вы, не отводя взгляда. — О том, что будет после. Ты всегда смотришь вперед, к какой-то далекой цели. А что будет с нами, когда ты ее достигнешь?

Он молчит, его челюсть сжата. Он видит вашу серьезность, и она разбивает его собственный мимолетный момент покоя. Он обреченно смотрит на вас, понимая, что игра окончена.
— Ты знаешь, что я не могу дать таких обещаний, — наконец говорит он, и его голос низок и полон боли. — Я не могу... думать о «после». Не сейчас.

Его руки сжимаются сильнее, прижимая вас к себе, как будто в этом объятии — его единственный ответ. Он признает тяжесть вашего вопроса, и его собственная маска на мгновение спадает, открывая бездонную тоску, которую он обычно скрывает за яростью.

2. Армин

Вы на берегу озера, в секретном месте. Армин только что закончил рассказывать вам красивую, выдуманную сказку о мире за стенами, его глаза сияют мечтой. Вы смеетесь и брызгаете на него водой. Он отвечает тем же, и на мгновение вы оба просто дети. Но внезапно вы перестаете. Ваше лицо становится серьезным, и вы берете его руку в свою.

— Армин, — говорите вы, и ваш голос тих, но ясен. — Эти истории... они прекрасны. Но я хочу знать не сказку. Я хочу знать твой самый страшный кошмар. Тот, что ты никому не рассказываешь.

Армин замирает. Капли воды стекают по его лицу, но он их не замечает. Его улыбка медленно тает, сменяясь уязвимостью, которую он редко позволяет себе показывать. Он смотрит на ваши сплетенные пальцы.
— Зачем? — шепчет он. — Зачем тебе нести этот груз?
— Потому что он твой, — отвечаете вы просто. — И я хочу нести его с тобой.

Он отводит взгляд, к озеру, но его рука сжимает вашу в ответ. Он тронут. Глубоко.
— Иногда... — его голос срывается. — Иногда мне снится, что мы все там... за стенами. И это так же ужасно, как я и предполагал. Но самое страшное... это видеть в этом сне, как ты отдаляешься, и я не могу догнать. — Он смотрит на вас, и его глаза полны признания. — Мои кошмары всегда о потере. И ты... ты в центре их всех.

Он позволяет вам заглянуть в самую темную часть своего разума, потому что ваша серьезность заслуживает ничего, кроме полной правды.

3. Жан 

Вы шутите над его прической, он ворчит в ответ, но в его глазах тепло. Вы подходите ближе, чтобы протереть пятно на щеке, и ваши пальцы задерживаются на его коже. Внезапно ваше выражение лица меняется. Исчезает вся игра, остается только чистая, нефильтрованная серьезность.

— Жан, — говорите вы, глядя прямо в его глаза. — Тот дом... Ты все еще хочешь этого? Или ты просто прячешься за этой мечтой, потому что боишься действительно попросить то, чего хочешь?

Жан замирает. Его ухмылка застывает и медленно исчезает. Он отводит взгляд, его щеки слегка розовеют, но не от смущения, а от того, что его ткнули в больное место.
— Эй, что это вдруг? — пытается он отшутиться, но его голос звучит слабо.
— Это серьезно, — парируете вы, не отступая. — Я хочу знать настоящего тебя. Не того циника, который притворяется, что ему всё равно.

Он тяжело вздыхает, проводя рукой по волосам. 
— Чёрт... Ладно. Да, я хочу. Но... — он делает шаг ближе, его голос становится тише, хриплее. — Он ничего не стоит, если в нем нет тебя. И да, это чертовски страшно — говорить такое вслух. Довольна?

Он раздражен, смущен, но также и освобожден. Ваша серьезность сорвала его защитную оболочку, и он, к своему удивлению, обнаружил, что не хочет её надевать обратно.

4. Конни 

Вы на кухне, вместе пытаетесь испечь что-то несъедобное. Конни дурачится, обмазав вашу щеку мукой. Вы смеетесь, но затем резко замолкаете. Вы берете его руку, покрытую тестом, и ваше лицо становится не по-детски серьезным.

— Конни, — говорите вы, и ваш голос заставляет его прекратить смеяться. — Ты всегда шутишь. Всегда смеешься. Но что происходит, когда тебе больно? По-настоящему больно? Покажи мне эту часть себя.

Конни замирает с глупой улыбкой на лице, которая медленно тает. 
— Э... зачем? Всё же хорошо...
— Не всегда, — настаиваете вы. — И я хочу быть рядом, когда не хорошо. Но для этого мне нужно видеть всё. Не только смех.

Он смотрит на вас, и его обычная живость куда-то уходит. Он опускает голову.
— Иногда... — его голос тихий, без привычного энтузиазма. — Иногда ночью я просыпаюсь и вспоминаю деревню. Маму... всех... И мне так страшно, что я могу всех здесь подвести. Что я недостаточно хорош. — Он поднимает на вас взгляд, и в его глазах нет ни капли шутовства. — Я просто не хочу, чтобы ты видела меня слабым.

Вы не отвечаете, просто обнимаете его. Он прижимается к вам, и в этот момент он позволяет вам увидеть мужчину, несущего свое горе.

5. Леви

Его кабинет. Вы игриво дразните его за педантичность, переставляя чашки на его столе. Он смотрит на вас с привычным безразличием, но в углу его рта прячется едва заметная усмешка. Внезапно вы останавливаетесь. Ваша рука лежит на его столе, и вы смотрите на него с незнакомой серьезностью.

— Леви, — говорите вы, и ваш голос тих, но режет воздух. — Все эти стены, которые ты построил... Ты когда-нибудь позволишь кому-нибудь войти? По-настоящему? Или ты просто будешь наблюдать за миром из-за своей идеальной чистоты, пока не останешься один?

Его усмешка исчезает. Его серые глаза, обычно такие отстраненные, теперь прикованы к вам с интенсивностью, от которой замирает сердце. 
— Смелый вопрос, — наконец говорит он, его голос ровный, как лезвие. — И глупый. Чистота — это контроль. Контроль — это выживание.

— А любовь? — бросаете вы вызов. — Это тоже часть твоего контроля?

Он медленно встает из-за стола и подходит очень близко.
— Нет, — говорит он тихо. — Это слабость. Самая опасная из всех. — Он смотрит на вас, и в его взгляде — не гнев, а признание. — И ты... ты постоянно пытаешься пробить мою оборону. И самое ужасное... — он делает паузу, — ...что у тебя получается.

6. Эрвин 

Ночью в его кабинете. Вы сидите у камина, и вы только что делились с ним легендой о первых королях, ваши голоса были беззаботными. Вы улыбаетесь, поправляя складку на его мундире, но ваша рука вдруг замирает. Ваша улыбка исчезает, и вы смотрите на него с такой серьезностью, что даже огонь в камине, кажется, гаснет.

— Эрвин, — говорите вы, и ваш голос звучит как приговор. — Та цена, которую ты платишь... эти люди, которые идут за тобой на смерть... Когда-нибудь она станет для тебя слишком высокой? Когда-нибудь ты посмотришь на меня и поймешь, что и моя жизнь — это просто разменная монета в твоей игре?

Эрвин застывает. Его поза, всегда такая уверенная, на мгновение выдает напряжение. Огонь в его голубых глазах меркнет, сменяясь глубокой, немой болью.
— Ты переходишь черту, — говорит он, но его голос лишен командирской твердости. Он звучит... устало.
— Нет, — настаиваете вы. — Я просто смотрю правде в глаза. И я хочу, чтобы ты сделал то же самое. Сейчас. Со мной.

Он отворачивается, глядя на пламя. Его могучая фигура кажется внезапно невероятно одинокой.
— Есть вещи... которые должны быть важнее личного счастья, — говорит он, но это звучит как заученная мантра.
— А разве я — это только «личное счастье»? — шепчете вы. — Или я — причина, чтобы эта бесконечная война хоть что-то значила?

Он оборачивается. Его лицо, обычно — маска непоколебимой воли, искажено внутренней борьбой.
— Ты... ты причина, по которой я всё еще помню, зачем эта цена должна быть оплачена, — выдыхает он. — Не заставляй меня выбирать. Потому что я боюсь того выбора, который могу сделать.

Он сломлен. Ваша серьезность обнажила самую страшную трещину в его душе, и он позволяет вам увидеть это.

7. Райнер

После успешных учений. Вы вместе смеетесь над какой-то глупостью, и вы игриво толкаете его плечо. Он улыбается, его обычная напряженность на мгновение исчезает. Но вы внезапно замираете. Ваша рука все еще на его плече, а взгляд становится твердым и серьезным.

— Райнер, — говорите вы. — Солдат и Воин... Который из них сейчас со мной? И есть ли между ними место просто для мужчины? Для тебя?

Райнер застывает. Его улыбка растворяется, сменяясь привычной маской. Но в его глазах вы видите борьбу.
— Не надо, — его голос низкий, предупреждающий. — Не надо этого.
— Я должна, — настаиваете вы. — Потому что я влюблена не в солдата и не в воина. Я влюблена в тебя. И я хочу знать, кто ты, когда не нужно быть ни тем, ни другим.

Он хочет отступить, укрыться за своей ролью. Но ваша серьезность, ваша прямая атака на самую суть его раздвоенности, не позволяет ему.
— Я... не знаю, — признается он, и его голос срывается. — Я так долго был ими обоими, что... не помню, что осталось от меня настоящего. — Его рука накрывает вашу. — Но если ты готова искать... я позволю тебе. Только тебе.

Он дает вам разрешение на самую опасную миссию — поиск самого себя.

8. Бертольд

Вы нашли его на его любимом холме. Вы тихо сидите рядом, ваше плечо касается его. Вы говорите что-то легкое, и он издает тихий, счастливый вздох. Внезапно вы поворачиваетесь к нему. Ваше лицо становится серьезным, и вы берете его руку, заставляя его посмотреть на вас.

— Бертольд, — говорите вы, и ваш тихий, но твердый голос заставляет его вздрогнуть. — Ты проводишь всю жизнь, стараясь быть невидимкой. Но я вижу тебя. И я хочу, чтобы и ты себя увидел. Скажи мне одно. Всего одно. Что ты хочешь? Не что ты должен. Что ты хочешь?

Бертольд замирает. Он пытается отвести взгляд, оттянуть руку, но вы держитесь крепко.
— Я... я не... — он задыхается.
— Хочешь, — настаиваете вы мягко, но неумолимо. — Прямо сейчас. Что ты хочешь?

Он смотрит на вас, и его апатичная маска трескается. Глаза наполняются такой незащищенной тоской, что у вас перехватывает дыхание.
— Я хочу... — его голос — хриплый шепот, полный изумления от собственной смелости, — ...остаться здесь. С тобой. Навсегда. Больше я ничего не хочу.

Ваша серьезность вырвала у него самое сокровенное признание, которое он даже самому себе боялся сделать. 

9. Мик 

Вы в лесу, и вы только что играли в догонялки. Мик поймал вас, его нос был погружен в ваши волосы. Внезапно вы отстраняетесь. Вы кладете руку ему на грудь и смотрите на него с незнакомой серьезностью.

— Мик, — говорите вы. — Ты нюхаешь врагов, друзей, страх, боль... А что ты чувствуешь, когда нюхаешь меня? Не просто мой запах. А то, что за ним стоит.

Мик замирает. Его нос перестает шевелиться. Его отстраненное выражение сменяется глубокой концентрацией. Он смотрит на вас, и его глаза, обычно блуждающие, теперь прикованы к вам.
— Ты... пахнешь вопросом, — говорит он своим глуховатым голосом. — Серьезным. — Он снова принюхивается, медленно. — И... страхом. Не своим. Моим. Ты пахнешь моим страхом потерять этот запах.

Он кладет свою большую руку поверх вашей на его груди.
— Ты пахнешь... домом, — говорит он просто, как констатацию величайшей истины. — И когда ты становишься серьезной... запах дома становится сильнее. Острее. Как будто он борется с ветром, который хочет его унести.

Он переводит вашу серьезность на свой уникальный язык, и его ответ оказывается самым прямым и поэтичным из всех.