Внутривенно

cover by SunBBH
spoiler by xiao_huij

Collage by me

OST:

∆ Pharaoh, Скриптонит - Вальс
∆ Pharaoh - Эми
∆ Pharaoh - Не по пути
∆ Amy Winehouse - Back to black
∆ The Neighbourhood - A little death

Ну да, ты слишком веский повод остаться возле
Но ты слишком веский повод выпить

Слышишь зов, но не знаешь откуда, потому что фирменные наушники больше мужского достоинства твоего бывшего, чей хлопок двери до сих пор звенит в ушах, перебивая плавную композицию и искажая звучание мужского слегка хрипловатого голоса, а тело - сплошная гематома и незаживающая дырка, что в грудной клетке зияет и кажется уродливым пятном.

Небo падает будто лишь на меня.

Размазанным по маковому от злости лицу макияжем, отпечатком помады - не её - на вороте белой рубашки, воняющей до безобразия приторными ненавистными, но знакомыми духами, тринадцатью пропущенными в мессенджере и сквозным - на вылет - «ёбаный ты мудак, Вадим».

С ещё более болезненным, с ухмылкой и десятком комплексов в копилку: «А ты думаешь, почему я изменил тебе, Кать? Почему желания нет рядом находиться и смотреть? Скинь тридцать, а лучше сорок килограмм для начала, чтобы тебя любили и было малейшее желание оставаться рядом с нормальной девушкой, а не свиноматкой!».

Будто я один такой.

Он знает, что звучание своего имени, кроме как на иностранный манер, она не воспринимает, терпеть не может, и нарочно добивает, вгоняя очередной гвоздь в крышку цинкового гроба, а после станцует на её распластанном трупе с превеликим удовольствием.

Сука, я тебя ненавижу.

Собой довольный, как обычно, потому что плевать на всех, кроме себя одного, а ей никогда всё равно не было ни на кого. Другое воспитание, другой возраст, другие взгляды на жизнь и манера поведения в стрессовых ситуациях - всё значительно разнится, но восемнадцать месяцев назад не останавливало, значение терялось в чувствах и наполовину отданном сердце с его стороны.

Это просто у Катрин не хватило мозгов прикарманить от своего большую часть и не делиться, чтобы не пожалеть в настоящем.

Терять уже всё равно нечего: всё забрал, продав чувства за копейку и обесценив себя в ореховых радужках, переполненных чувствами разными, но одно из них выделяется и говорит об одном: не оставит всё так легко.

Так вот, что это трещало так громко и рассыпалось по паркету вместе с дешёвым жемчугом. Костяшки об острую скулу ударяются без сожалений, счёсывают тончайшую кожицу ниже пальцев и саднят жутко, словно до костей обожгло паяльником, а этот удар пришёлся на глухую стену в цветочных обоях, но никак ни на лицо того, кого любила, кому лучшие полтора года жизни отдала.

Лучше не вспоминать слова матери о поступлении в престижную Державу заместо колледжа, где последний курс оканчивает, чтобы не сыпать дополнительную соль на вспоротую без ножа плоть. Не думать, что за эти восемнадцать месяцев можно было бы попытаться сделать хоть что-то вопреки ему, сорвать с себя блядские розовые очки, за которыми не было видно ни собственной неидеальности в его глазах, ни чужих измен и наставленных рогов длиннее, чем его член, одна мысль о котором вызывает комок в горле и тошнотворную горечь.

Ни высказываний его гомофобных, пропускаемых мимо ушей из-за тех же противных, гадких, ненавистных чувств.

Я один с этими мыслями (с этими мыслями).

И где глаза были? А уши? А разум, все намёки друзей о его поступках предпочитающий игнорировать, закинуть на дно долгого ящика и не возвращаться. Ведь не мог же любимый человек оказаться настоящим мудаком, гуляющим на стороне, пока она не видит, веря в заезженную, повторяемую чаще всего фразу: «Я у друга, ты ж его знаешь», кем на самом деле оказалась некая Анастасия.

Но я тебе не верю, как не верю всем чужим.

Только поздно.

Её тоже знает и не удивляется этому выбору, несмотря на ком в горле из обиды и пренебрежения, образующих термоядерную смесь под рёберной крошкой на месте сердца.

Та самая блондинка выше ста семидесяти и с тончайшей талией из-за многочисленных диет и утяжек корсетом, откуда постоянные проблемы со спиной и вечные освобождения от физкультуры. Ненависть к дисциплине на фоне этого недавнего открытия слегка уменьшается, возводится в квадрат и множится на ноль - похуй, в принципе, если в спортзале не нужно пересекаться с этой личностью во избежание потасовки. Закончится ведь дракой, разбирательствами и полной победой вовсе не Насти, как можно подумать, если сравнивать диаметрально противоположных студенток, у одной из которых не просто так непонятная репутация ещё со школы, склонный к агрессии отец и тяжёлая рука, увешанная кольцами.

Та самая Анастасия с накаченными ботоксом губами, ветром в голове и богатенькими родителями, готовыми любым способом от дочери откупиться, чтобы не доставала и своими выходками не мешала зарабатывать, пусть даже запросы в космическую сумму от духов за сто тысяч до миллионов на пластическую хирургию.

Не тянет в её понимании былая естественность на журнальный глянцевый гламур, распиаренный средствами массовой информации, хочется внимание привлечь исключительно красотой, а разумом воспользоваться лишь в одном случае: «Как рассорить пару влюблённых и выставить девушку виноватой».

Но бессмысленно себя винить в измене чужой, да и не касается больше: пусть мудак катится подальше, из жизни прочь и никогда не возвращается, чтобы не было соблазна повестись на ложь в красивой обёртке и простить. Это унижением будет, и вмятинами на остатках гордости, какую не придётся отколупывать со дна железной тёркой и восстанавливать с нуля.

Чудо случается, однако, вовремя. Стёкла очков имеют гадкую привычку биться вовнутрь и вонзаться в сетчатку, не делая лучше к уже имеющемуся минусу два в диоптриях, проникать в клетки белыми ядовитыми лентами и вытравливать ванильные глупости из головы, мыслей и всего остального.

Что к Вадиму было привязано - не её, чужое, не Катрин, ей просто подкинули чей-то залежавшийся мусор.

Обычная грязь. Убогая, густая, серо-чёрными потоками течёт по венам вместо крови вместе с адреналином и отпечатывается на радужках среди всего остального. Из чувств там только злость и крупицы вытравливаемой боли, заглушаемой кофе по утрам, Ремарком по вечерам, днями - разрывающими треками из две тысячи семнадцатого, будто на пять минут становишься тем самым «депрессивным» подростком в эмо-фазе, а ночи приносят удовольствие рукоблудием и фантазиями не менее грязными, чем эти отношения были.

Вовсе не хорошая девочка, кем ошибочно считается только потому, что молчит и прилежно учится, но взгляд говорит сам за себя. Глаза - зеркало души, и у неё она наполовину чернеет кофейными разводами и красными вмятинами от хронической бессонницы и молчаливого «Добро пожаловать отсюда» за стёклами очков.

Вовсе не Катрин сейчас желает не ограничиться одним лицом, а взять сковородку в руки и, как учил отец, с улыбкой обрушить возмездие на хрупкую черепную коробку за каштановыми волосами, напрочь лишённую мозгов и всякой совести.

Была б совесть эта - не изменял, поведясь на короткую юбку и раздвинутые ноги под алкоголем, не лгал и сказал бы сразу прямо, что никогда не нравилась ему. Да что там не нравилась! Не любил никогда, а говорил совсем другое, глядя якобы честно, пока дарил тошнотворные красные розы на третьем свидании и целовал ладонь. Так подкупающе, и от зелёных глаз, внимательных и ярких, подкашивались ноги, скручивалось в животе что-то наподобие небезызвестных бабочек, на месте которых до сих пор сдохшие насекомые, а не красивые махаоны, в прокуренных лёгких точно гвоздик да лилий поросли.

Доволен ли, что так поступил? Вполне: Катрин видит сквозь листву за радужками сытых демонов, вышедших на охоту за наивностью, бесится сильнее и всё же наносит удар ответный. В спину, больнее и подлее, в стиле обиженной девчонки, всю силу прикладывая и в очередной раз оправдывая школьный рекорд по подъёму гири. Толкает так, что в ушах звенит и шквал мужских ругательств под аккомпанемент болезненного стона отпечатывается вместе со спазмом в горле.

Пока у Вадима непонимание сплошное, ведь как же так его наглое Величество посмел ударить такой мусор вроде неё, Катрин правят собственные демоны, и им подчиняться нравится гораздо больше, чем когда-то ему. Наступает него, утопая ступнями в ковре, словно в море из уже высохших слёз, в угол загоняет, сжимая кулаки угрожающе.

Пусть и прекрасно понимает, что и без этого всего производит впечатление скалы как в прямом, так и в переносном смысле: фигура массивная, на модельную не тянущая ещё с детства сначала от неправильного лечения, спровоцировавшего в организме гормональный сбой, затем уже от более очевидного с возрастом - наследственность по отцу наградила складками на немаленьком животе, широкими плечами и не менее широкими бёдрами, вызывающими радость только потому, что это единственная часть тела искренне нравится и не вызывает желания поменять что-то снизу, а сверху...

И так всё нравится.

Себя любить научилась, несмотря на насмешки и прозвища, обидные и неприятные, не воспринимать всё вышесказанное в штыки и не вестись на глупые провокации. Уже давно не ребёнок, чтобы отвечать агрессией на агрессию и слёзы лить только потому, что сказали плохо глупые мальчишки: спокойно, насколько выдержка позволяет, с гордо поднятой опустить ниже плинтуса без оскорблений, задев хрупкое эго сильного с виду пола, развернуться и уйти, качая бёдрами.

И теперь плоды пожинает рассыпаясь в стекольную крошку на персидском ковре, колени об ворс которого стёрла в своё время, стоя перед ним каждую ночь, получив среди его друзей прозвище такое же мерзкое, как и лицо Вадима, сквозь злые слёзы видимое вкривь и вкось, и поперёк, и вдоль.

На его месте размытая абстракция, сплёвывающая прямо под ноги и выметающаяся из её квартиры с дорожной сумкой.

- Ты ещё пожалеешь! На коленях ко мне приползёшь! - если бы словами можно было ранить - искалечил давно, но не сейчас, когда тупая агрессия - на себя за такую доверчивость или больше на него за предательство - во главе чувств, заглушает любую грусть, но не даёт укрыться от тонны грязи, вылитой зловонными помоями сверху. Снова наружу, а не внутрь трёхочковое попадание. - Кроме меня, ты никому такой ущербной нужна не будешь!

- Да, да, конечно, привет Настеньке передавай. Уж она тебя, такого же ущербного, рядом с собой продержит долго и уж точно не выставит за порог, когда наиграется, - дверь перед длинным носом в родинках захлопывается громче, чем предполагалось, и это оставляет странное ощущение.

Ни какой-то неполноценности или словно выдрали часть сердца с корнем и основательно растоптали, нет.

Есть только понимание, помехи в черепной коробке как в допотопном бабушкином телевизоре и его «я тебя бросаю».

Его «я изменил тебе с Настей, потому что ты жирная, это с тобой что-то не так, а не со мной».

Конечно, нет.

Всё дело точно не в нём и его поиске новых ощущений, в десятке поводов растоптать, поиграться и выкинуть.

Определённо, всё это могло бы иметь смысл, если бы проблема находилась именно в ней самой: в изменах, которых никогда не было, в абьюзе, подвергалась которому тут только её психика и никак иначе, и в отсутствии верности, что ещё одна наглая ложь, и она завтра разлетится по интернету с утра.

В блогах напишут, какая Екатерина Швецова из сорок третьей группы бессердечная мразь и какой же несчастный Вадим Сазонов, снизошедший до отношений с кем-то вроде неё, пока рядом с ним будет крутиться Анастасия Павлова и подливать масла в огонь, играя свою роль утешающей матери Терезы и в тайне злорадствуя чужой беде.

У самой всё прекрасно и нет риска выкинуть незадачливого ухажёра на свалку вместе с задетым мужским эго - он велик, виднеется башней-близнецом, и за его жизнь и репутацию никто переживать не будет. Пелена спадёт с глаз окружающих со временем, истинное - гнилое - нутро обнажится уродливым, замызганным кляксами лицом со следами брендовых туфель с красной подошвой.

Задушить бы саму обладательницу бежевыми ремешками и выкинуть детище французского модельера вместе с мыслями обо всей этой ситуации. Правда, дальше трёх ударов по красивому, тут не поспоришь, личику она бы не продвинулась, - возникнут вопросы, почему же на лбу характерные отметины от шпилек, а выплачивать компенсацию за порчу столь дорогого имущества Катрин не очень хочет.

Обувь же не виновата, что её носит такая идиотка.

Но в данном случае идиотка здесь только одна, и это вовсе не хозяйка брендовой одежды и роскошной косы до пояса, за которую всё же удаётся дёрнуть во время склок, в тайне радуясь у себя наличию каре по уши, а в него вцепляться крайне проблематично. Тем более - такими ногтями.

Предусмотрительность никогда не бывает лишней, хоть и на лице красоваться останутся царапины, в качестве боевых трофеев относятся на коже от семи до десяти дней и каждый раз при взгляде в зеркале будут напоминать о том, что связываться с ней не стоит.

Как всегда. Без шансов. Ничего нового. Прямая, как рельсы, стабильность, но с той разницей, что теперь возвращаться придётся в пустую квартиру, где больше не будет разбросанных носков (хотя бы чистых, спасибо) по углам, поддерживающих кричалок футбольных болельщиков с плазменного экрана на полной громкости (уши вянут - ужасно вдвойне для не фаната спортивных передач), горы жестяных банок из-под пива в холодильнике и на дне урны.

Именно туда первым дело улетят все напоминания об этом подобии отношений фотографиями в рамках и купленными бездушными открытками с такими же бездушными розами.

Так и не запомнил за восемнадцать месяцев: Катрин не любит эти цветы. По нраву больше пионы с гладиолусами да ромашки с лилиями, чем извечная классика, считающаяся роскошью не только в букете из ста и одной штуки из-за кусающей кошелёк цены. Словно ещё тогда, в первые дни конфетно-букетного периода, длящегося месяца три, ему было плевать на её вкусы, а та якобы поддержка интересов быстро сменилась обычной рутиной из вечеров общения нехотя, как из-под палки, с его стороны, совместным бытом и выстроенной каменной стены, сквозь которую ничего не было слышно, ведь в нормальных отношениях стараются обычно двое, и сексом.

Как бы ни обзывал её, а трахать чуть ли не до потери сознания любил, приучив к грубости и ненасытности, чтобы сама просила как можно скорее избавить от белья и проникнуть в неё, довести до ошеломляющего оргазма со звёздочками в глазах и оставить довольной, как сытая кошка, льнущей к нему за добавкой.

Ещё. Ещё-ещё-ещё.

Так тупо, по-сучьи, что хочется выстрелить.

Вспоминая это, Катрин улавливает на подкорке сознания, что занятием любовью, как наивно думалось в её голове тогда, это никогда не было. Кроме похоти, нет тому иного названия, и, возможно, односторонней привязанности к бесчувственному камню, лишённого души и теплоты, а только холод и ничего хорошего.

Любовь - это её прерогатива, это её чувства хотя бы настоящие и робкие поначалу, пока неистоптанные тяжестью жёстких слов, плевками в распахнутую душу и грубыми ботинками, прошедшими не только снаружи по телу, но и по внутренним органам, сдавливая тонкие нервные волокна до визгливого крика и последующего истерического припадка.

Скрутившего в коридоре спустя минут двадцать, а то и все пятнадцать после ухода Вадима. Катрин как в тумане помнит тремор побледневших рук и прошивший тело миллионами игл озноб, как в лихорадке, когда организм пытается истребить засевший в нём вирус, резкий скачок напряжения и что-то хрупкое, провалившееся в самый низ где-то внутри, - так рушилась выстраиваемая плотина, с основания начиная и заканчивая верхушкой, на месте которой сейчас огромная дыра и фантомное ощущение солёных дорожек по щекам.

Быть может, организм действительно боролся и до сих пор вытравливает с корнями вредную пакость, лишённую смысла: ни вспоминать о Вадиме, не думать о нём и не смотреть в его сторону - слишком противно до рвотного рефлекса, подкатывающего к горлу уже автоматически, стоит разглядеть в коридоре училища знакомую каштановую шевелюру.

Счастливого, сука. Раздражающе солнечного, как будто бы выиграл в лотерею миллион и три квартиры в центре столицы одновременно, а не острой бритвой по сердцу прошёлся и забрал полтора года жизни, растраченные не на того человека.

Не Вадим центр её Вселенной. Не смысл просыпаться по утрам и радоваться жизни, находясь рядом и в горе, и в радости, и в любой момент требуемой поддержки безвозмездно.

Он - никто, и она это знает, понимает и принимает.

С трудом.

Зудит и колется тупая обида, расчёсами обрастая на вбитых в кожу чернильных карпах. Не на него, нет - исключительно на себя, потому что сожалеет, хоть и умом понимает, что не о чем тут сожалеть. Поздно опомнилась, и лучше всего будет сделать то, что получается лучше всего.

Игнорировать.

Не обращать внимания на сплетни, которых стало только больше с появлением её в колледже спустя неделю прогулов по состоянию здоровья. Уважительная причина, так-то, и можно было бы вообще забыть про скромную персону Швецовой, но многим живётся слишком скучно: нужно зарыться длинным носом в чужое грязное бельё, покопаться в нём и раздуть чёртову сенсацию из воздуха, привязав к шее камень с грифом «Изменщица», «Разлучница» и «Потаскуха».

Не в тот огород последняя бомба брошена, ой не в тот.

Не слушать то, что говорят крысы за спиной у кисы, если это дикий зверь, голодный и агрессивный, кому под силу пустить в ход когти и зубы. Катрин разорвёт плоть и выпустит кишки без раздумий, если терпение всё же лопнет, а кто-нибудь из одногруппников подойдёт с очередной глупостью «А правда, что Вадим?..», даже отвечать на которую нет никакого желания.

Какой смысл что-то опровергать или давать развёрнутые комментарии, если всё равно перевернут с ног на голову и выставят трижды виноватой в том, что не имеет никакого отношения ни к ней, ни к знакомым, ни к этому предателю - искажённое сарафанное радио работает идеально в этих стенах. А было бы лучше прямо сейчас кому-нибудь купить пару извилин и новые мозги в пустые головы, ничего не воспринимающие, кроме сплетен и обсуждений не по учебным темам.

И потому четыре пары Катрин отсиживает с трудом и к концу учебного дня стабильно, на постоянке ловит ощущение вяленой, расплющенной сильнее своего обычного состояния камбалы, чудом не заснув на психологии за последней партой, где меньше всего риска чувствовать на себе косые взгляды и больше свободы действий.

Хочешь - листай ленту Инстаграма, создав бурную деятельность из якобы конспектирования, положив перед собой тетрадь с открытой, написанной на половину лекцией; или прочти книгу любую, принесённую из дома, - оно всё будет интереснее изучения конфликтологии (где преподаватель находился неделю назад, когда материал был актуальнее, а сейчас это просто смешно?) и методов урегулирования конфронтаций, противоположных, несовпадающих мнений и интересов.

А если уж невтерпёж, то и подремать можно. Обычно для этого используется сумка, подложенная под голову, куда для удобства можно зарыться лицом и никого не видеть. Наглядный пример всегда перед глазами: недовольные студенческие лица превышают число искренне обрадованных наличием четвёртой пары после трёх дня, тем более - поздней осенью с ранним наступлением темноты и вечными пробками в час пик. Добираться по ним по кольцевой до учебного заведения по утрам проблематично, а вечером это превращается в испытание на терпение: сколько нецензурной лексики удастся удержать в голове и не обрушить на несносных лихачей, вылетающих на встречную полосу.

Главное - себя на встречку не выпихнуть и не лечь на асфальт, вглядываясь в пасмурные хмурые небеса, кажущиеся близкими и тяжёлыми великанами, нависающими над головой, в надежде, что переедет большегрузом, а врачи при вскрытии не восстановят по костям ни облик, ни личность, словно Екатерины Сергеевны Швецовой никогда не существовало ни в памяти человеческой, ни вообще.

Настолько похуй - константа в системе жизненных переменных.

А град сегодня пойдёт или дождь - не имеет значения. Всё равно настроение слито в минус вместе с внутренней борьбой и тараканами в черепушке, недовольными всем кругом, а им всегда без разницы, на то и непонятны никому.

Осень в этом году не радует, а Катрин никогда фанаткой этого времени года не была и вряд ли станет. Не её это. Ни обилие грязно-жёлтой листвы под подошвой кед, таких же пыльных из-за слякоти после дождя. Ни голые деревья с чёрными сырыми ветвями, ударяющих по плечам и голове при малейшем порыве ветра. Ни затяжные дожди и промозглый холод, кусающий за пальцы и пробирающийся под кожу. Может, это вообще другое ощущение и холод внутренний, зародившийся в глубине сердца, расколотого на части недавним разрывом, а сейчас прогрессирующий стабильно так, что скоро проглотит, превратив в Снежную королеву из одноимённого мультфильма.

Было бы не так плохо, но есть существенный минус: ледяная пора вместе с изменами (особенно с изменами) не входят в топ самых любимых вещей. К ним - отдельная ненависть и персональная тетрадь смерти с красной ручкой наготове.

Чёртова осень, - думается, пока Катрин неспешно накидывает куртку, без интереса оглядывая полупустую раздевалку, в которой из людей только она и гардеробщица, в чьих глазах интереса ноль, полусонная дымка за мутными окулярами и почти решённый сборник с судоку на обшарпанном столе с имитацией под дорогое дерево.

Как в старые добрые времена до распада Союза, выцепленные с бабушкиных антресолей вместе с альбомами, где в кадрах бурной молодости за подобное можно было уцепиться взглядом, найдя на чёрно-белом снимке и стол, возможно, это он и есть, и раздевалку с этими же выкрашенными стенами в тошнотворно-зелёный снизу и побелёнными извёсткой сверху, начиная с середины.

Или просто привиделось. Как всегда, Катрин видит то, чего нет и не было, а фантазия доработала, превратив ничто во что-то якобы значимое.

В чём смысл этого наблюдения? В его полном отсутствии и катастрофическом комплексе неполноценности личности, что в купе с разочарованием - камень на надгробии после детей, которые вряд ли будут.

Ноль, зеро - пустота и в мыслях, спутанных на манер волос, разлетевшихся по обеих сторон от лица в подобии нимба или вороньего гнезда, свитого птицей под трипом. Подтрясывает почему-то также, словно не никотина жаждет организм, а вызывающую зависимость химию. От сравнения тошно и плечи дёргаются, ссутулившись, из-за чего покурить хочется сильнее, чем идти в пустую квартиру и позвонить матери.

Скормить очередную лапшу на уши, что всё в полном в порядке, можно и ближе к вечеру. А пока что - очередная травля себя, гадкая, въедливая привычка дырявить лёгкие и дышать примесями, найдя укрытие возле гаражей, удобно расположенных чуть поодаль между общежитием при учебном заведении и самим колледжем. Туда не только студенты на перерывах между парами покурить и заняться быстрым сексом бегают.

Катрин помнит смутно двух молоденьких совместителей, прячущихся за бело-ржавым кирпичом и пар спускающих цивилизованно: гадкой вонючей «Короной».

Один из них ведёт у её группы психологию, имеет растрёпанный каштановый ёжик на макушке и вызывает дикое желание оттаскать за вихры с тех пор, как затащил к себе на консультацию. Или просто поговорить, неважно, собираясь выявить проблему, ибо Катрин для многих ходячая неприятность и чистейшее самоубийство, потому что до сих пор слушает Фараона, миксуя со Скриптонитом и репертуаром «Щенков» разбавляя, словно музыкальный вкус расскажет о владельце всю подноготную: от первого секса до последнего скандала с отцом из-за набитой татуировки.

Или по какой логике человека можно читать в подобии раскрытой книги?

И чтобы что?

Надавить на больное, ткнув носом в дерьмо, как несмышлёного котёнка, флешбэками забрасывая в пору подросткового бунта и отказа носить юбки в школу, погони за родительским вниманием и попыток полюбить и принять себя девочкой в плотном теле, с кривыми ногами и ненавистными родинками повсюду. Смотреть на такую себя Катрин до сих пор нормально не может, ни пустив слезу и напрочь игнорируя существование тех фотографий. Вообще, весь тот период с двенадцати до восемнадцати лет кажется ей пьяным бредом. Дереализацией, но никак не правдой, забыть которую хотелось (или хотя бы не затрагивать само существование старой себя) и не возвращаться в не самые лучшие годы парой фраз от недавно окончившего университет психолога-недоучки, преподающего у них три месяца.

И всякий раз у него всё сводится к конфликтологии.

Ну не бред ли?

Бесплатно - не значит качественно, а ей неуютно под пытливым мужским взглядом, будто бы на полном серьёзе в душу заглядывающим. Как на иголках сидела в специально выделенном администрацией колледжа кабинете для сеансов (бесполезной промывки мозгов), краснея и бледнея от странных вопросов по типу назвать имя воображаемого друга при наличии или рассказать о самое приятном воспоминании.

И надо было ляпнуть, не подумавши, сразу, как на духу вывалить: целоваться с девушками, потому что они мне тоже нравятся. Они мягкие, трепетные и приятные, и в каком-то смысле лучше парней, которые у меня были.

Не отрицая, что может играть на два фронта, что в их обществе, якобы таком толерантном и понимающем, не приветствуется.

Это же «ненормально»: испытывать что-то к человеку своего пола, желать и чувствовать его наравне с противоположным, привязываться крепко и не отпускать, потому что сердцем и здравым умом понимаешь правильность и необходимость этих действий.

И резко заткнуться, встречаясь с до безобразия спокойным выражением лица и лёгкой, понимающей улыбкой, от которой сделалось не по себе и до сих пор вымораживает. Катрин не доверяет этому Никите Олеговичу, как и всем парням с этим именем: кажутся мутными, все до единого. И ни одного адекватного на её памяти ни разу не было.

Никиты - это тёмный лес с живущими там тараканами под экстази, не выходящими из круглогодичного запоя. А в случае с этим конкретным - кодировка и рехаб бессильны.

Потому что не стоит мешать это имя и психологию, ненависть к рефератам в качестве отработки и жуткую духоту в аудитории не из-за отопительного сезона в самом разгаре. Сам по себе зануда, душнейший со своими пятью сотнями копеек, льющий в уши про важность психологии в жизни, словно ей по силам очистить мир от идиотов, измен и глобальных катастроф.

Верится с трудом. От одного конкретного человека её психология не спасла, а читать мысли Катрин не умеет. Это было бы полезнее, чем разбираться в фазах от депрессии до принятия и том, как же всё-таки выйти из конфликтной ситуации сухим: прийти к компромиссу или уклониться, потому что проблема возникновения противостояния не так уж важна или участвовать во всём этом хаосе просто нет времени.

И желания как такового.

Отпустить трудно, но придётся. Без этого просто не будет смысла держать этот груз на душе, ощущать весь его вес на плечах и носить его, давиться обидой, как давится сейчас сигаретами, видя в них успокоение, а в воспоминаниях о нём - о бывшем - смысл.

Его нет. Просто нет. От бывших больше проблем, чем пользы, на то они и в прошлом. Должны быть, но мысленно всё равно к ним возвращаешься иногда, раз на раз не приходится. Не от большой любви и сожаления о разрыве, а потому, что просто за что-то зацепиться нужно и выпустить негатив колкой фразой.

Да, козёл, предатель, изменщик и так далее по внушительному списку.

Лжец, умеющий втираться в доверие, разбивать хрупкие сердечки и не подозревать, что Карма в лице нынешней девушки за углом, а женская солидарность творит чудеса и сжирает мужское эго и не оставляет костей.

Однако это - опыт: опыт болезненный, тяжёлый и слезливый, но он показывает, что нужно просто пережить это, перешагнуть и без сожалений перевернуть книгу жизни и начать писать следующую новую главу, которая будет насыщеннее и интереснее предыдущей. В ней точно не наступишь на одни и те же грабли, ибо получать новые шишки на лбу и тратиться на мази не очень хочется.

Катрин хмурит брови и переводит взгляд вниз, понимая, что всё это время тянула лишь фильтр, оставшийся во рту горечью с вяжущим полость послевкусием. Так бывает при погружении глубоко в себя и на нервы действует - время ускользает песком сквозь пальцы, приходит секундное замешательство о собственном местоположении, и не сразу осознаёшь, что под спиной холодная кирпичная кладка чужого гаража, мигающий золотым шаром фонарь над головой, добавляющий вечеру таинственности и усиливающий чувство тревожности.

Словно что-то пойдёт не так, или просто банальная паранойя, доставшаяся от отца вместе с гормональным сбоем, в самом разгаре. При взгляде на чернильное небо с простреленными точками звёзд, соединяющихся над головой в созвездия, глаза невольно начинают слезиться, что вкупе с занывшей шеей - никому ненужные действия, не имеющие ни пользы, ни вреда - пустые и тупые.

Чувствовать себя так не ново. Как и знает, что выглядит ужасно, стоя в полном одиночестве в безлюдном полумраке и дымит как паровоз, нуждаясь в освобождении. И воздуха катастрофически не хватает, губа болит от постоянного вонзания туда зубов на нервной почве, глаза продолжает заволакивать пеленой из солёных разводов искажающегося пространства, напоминающего отчего-то надтреснутый новогодний шарик с вытекающими оттуда снежинками.

Но Катрин сильная. Сильнее подливаемого масла в огонь, раз так старается вновь себя в этом убедить. Память хорошая, и каждый слушок о ней вбивается в уши лязгом собачьих цепей как в камере пыток.

Хватит. Неужели так трудно просто понять, что её вина лишь в том, что она повелась и полтора года назад влюбилась как дура, надеясь на счастливое совместное будущее, сгоревшее неделю назад из-за него? Или все так привыкли обвинять девушек во всех бедах, а мужские поступки идеализировать, терпеть и прощать походы налево только оттого, что они сильным полом считаются с давних времён. Где сила, там и привилегий больше, а значит, нужно показывать собственную мерзость, которую некоторые индивидуумы с прямой кишкой вместо мозга съедят и кинутся за добавкой, не видя выставленной напоказ очевидной гнили.

Лучше просто не думать об этом, - одёргивает себя Швецова, - просто забыть, засунуть в долгий ящик и не открывать.

Катрин вытирает слёзы, упрямо стискивает зубы и размазывает по покрасневшему лицу и без того поплывший макияж, собравшийся чёрной химией в уголках глаз и под веками. Под рёбрами отбивает ритм сердце, постепенно пытаясь вернуться в прежний ритм, не перерастать в тахикардию и воздержаться от аритмии, - это плохо скажется на здоровье в дальнейшем, к вегето-сосудистой прибавив какую-нибудь мерцалкуМерцательная аритмия (фибрилля́ция предсе́рдий) - нарушение сердечного ритма, для которого характерно частое (от 350 до 700 ударов в минуту), хаотичное возбуждение и сокращение мышечных волокон предсердий. Это создает эффект «мерцания» сердечной ткани. на плёнке электрокардиограммы.

Это как на автомате доставать очередную сигарету из практически пустой пачки, отдавая дань любви к красным «Мальборо», щёлкать колёсиком серебристого прямоугольника зажигалки с вьющимся драконом на обратной стороне и подносить огонёк к самому кончику, подсвечивая еле заметные родинки на лице и одну большую с левой стороны над губой. Да вся она в этих точках, словно обсыпает с каждым годом сильнее, и это не то чтобы бесит.

Есть поверье, берущее начало ещё задолго до её рождения, то есть больше двадцати лет назад, что чем больше родинок, тем счастливее человек, а в прошлой жизни в те места, где находится родинка, целовали.

Если это действительно так, то несколько поколений назад её смачно засасывал не один человек, и вся тогдашняя молодость представляла собой каждодневную оргию с бесконечным выносом мозгов.

Как однотипными вопросами и смешками за спиной, наивно полагая, что раз в наушниках на заднем ряду, то не слышит поливания грязью и защиты Вадима. Наоборот, каждое слово запоминает, чтобы прокрутить несколько раз, попробовать на языке и выплюнуть вместе с облачком дыма в прохладный воздух.

И жаль, что нельзя все плохие воспоминания стереть, сжечь в камине каждое затерявшееся среди поленьев без вреда для психики, будто никогда не существовало грубости, детских травм и череды ссор, затронувших тончайшие струны душевной организации.

Тогда было бы гораздо проще. Мир казался бы светлее и уютнее, чище и без пыли.

Однако существуют вещи, которые человек не в силах контролировать.

Катрин ощущает напряжение, понимая, что не одна здесь, - тень человеческая отражается в приглушённо-жёлтом свете фонаря на сыром тротуаре от накрапывающего дождя, отчего приходится сделать несколько быстрых шагов до автобусной остановки метрах в тридцати от гаражного комплекса и юркнуть под пластиковый козырёк, укрывшись под которым, она замечает в некотором расфокусе наличие ещё одной фигуры рядом. Знакомой, подстёгивающей отталкиваться от принципа «Бить или бежать» и выбрать второе.

Потому что невыносимо видеть черты кукольного лица, освещаемого фарами проезжающих машин, словно над головой Виктории нимб, делающий недавно переведённую из другого колледжа одногруппницу ещё более неземной. Ангелом, спустившимся с небес, чтобы покарать простых смертных своей неброской красотой и утопить в завистливой желчи.

Катрин не завидует, нет. Нечему, потому что. Но краем глаза рассматривает ботинки на тугой шнуровке, чьи массивные каблуки делают ту ещё выше и тоньше, что слегка ударяет по самолюбию.

Неожиданно так себя чувствовать при взгляде на кажущиеся бесконечными ноги, обтянутые мелкой сеточкой колготок, подмечать кучу цепочек, упущенных из внимания во время пар (не так уж часто она на неё смотрит, что за бред), берущих начало от ремня юбки, с не до конца заправленной туда белой блузкой на манер дерзкой школьницы, кем та давно не является.

Так небрежно, но в глаза бросается и закрепляется в памяти на дополнительный гвоздь.

Теперь Катрин не уверена, что остаться здесь и покурить было такой уж хорошей идеей: усилившийся дождик льёт стеной, став настоящим ливнем, а лёгкая улыбка изогнувшихся персиковых губ повышает температуру до двадцати пяти градусов по Цельсию не только в воздухе, но и добирается до самого нутра за границей рёбер, стреляет по коленям и ускоряет пульс. Виктория смотрит внимательно подведёнными красным карандашом, чуть прищуренными глазами, в которых расплавленный гематит играет с бликами от фар, и от этого по коже ползут колючие, но приятные мурашки.

В третий раз за сутки, ну конечно же, дура.

А что здесь скажешь? Что в таких ситуациях следует говорить - непонятно. В голове достойного ответа не рождается - перед ней Рай для эстета и потерявшиеся ещё с рождения мозги, забывшие дорогу сюда ещё месяца полтора назад. Тогда и перевелась из педагогического колледжа к ним, с первой секунды осветив кабинет математики широкой улыбкой, обнажившей прелестнейшие ямочки на щеках с россыпью еле заметных веснушек, Виктория Королёва.

Предстала действительно по-королевски, с идеально прямой спиной и ярким макияжем, вызвавшем рябь перед глазами одновременно с иррациональным порывом стереть всю штукатурку с этого лица и узнать уровень идеальности под слоем косметики.

Под которой оказалось спрятана эстетика чистой воды и удар под дых с разворота. Объективно лучше Насти раз в сто.

Так давно не ломало, не бросало в дрожь и не роняло на колени перед кем-то, да и очень быстро забылось: у Катрин на тот момент отношения по швам не трещали и рога наставлены так сильно не были, возвышаясь над головой оленьими ветвистыми наростами, а одногруппница не воспринималась как кто-то пиздецки особенный.

Ну, подумаешь, помогала всем и каждому и часто улыбалась, смеясь с шуток про члены, сосны и мемы из Тик-Тока двадцать первого года выпуска, искренне радовалась четырём злосчастным парам по пятницам, вынуждая подавлять желание спросить в лоб: «Ты ненормальная или да?». Это было бы невежливо к человеку, с кем мало что общего, кроме расписания, парковочных мест друг напротив друга и квартир через три подъезда на одном этаже.

По-ду-ма-ешь.

Подумаешь, прямым текстом сразу сказала, что по девочкам, вызвав бурную реакцию у парней-одногруппников, положивших на неё не только глаз, видимо, раз общаются сквозь зубы, нехотя, показывая тем самым своё пренебрежение и отсутствие терпимости к невписывающейся в «гетеро-тусовку» девушке, кого нельзя будет зажать за гаражами и перепихнуться по-быстрому. К счастью.

Подумаешь, слишком смелая для них, вызывающая зависть и заставляющая трепетать каждый нерв, ведь кое-кто обычно отмалчивается, не афишируя свои предпочтения всем этим людям, падким на интересные вещи. Психолог не считается, и не считается Вадим, сразу сказавший дурь эту из головы выкинуть, «это против природы» и бла-бла-бла, коловшее иглами в венах.

И она молчит, как воды в рот набрав. К чему болтовня?

Это всё не имеет значения и смысла, как и заливистый смех и хриплое прокуренное с нотками искренности с утра: «Ты в порядке?», оказавшееся проигнорированным в силу ужасного настроения, отсутствия желания общаться с людьми и играющая на репите «Back to Black», как возвращение (шаткая попытка) к спокойной жизни до отношений. Даже немного стыдно становится. Запоздало, конечно. Замедленные реакции организма - фишка, Катрин часто последние дни грешит подобным.

Но ещё большим грехом кажется тонуть в человеке напротив, рассматривать бесстыдно изгиб губ, в которых тоже зажата сигарета, тонкая, дамская и очень приторная. Скользить по слегка завитым пшеничным локонам, спускающихся до лопаток, - существование шапок и тёплой одежды осенью Виктория явно игнорирует, раз ей в ноябрьский ливень не холодно также в накинутой на плечи кожаной ветровке. Ловить с этого настоящее удовольствие в моменте, заставляющий каждую клеточку тела трепетать и неосознанно тянуться к ней, ведь руки-то развязаны и её больше ничего не сдерживает: ни отношения, которых теперь нет, ни наличие бывшего, увлечённого другой, ни предрассудки.

И это, чёрт возьми, нравится.

Это не влюблённость, нет. Для этого слишком рано. Обычная заинтересованность, наслаждение внешним обликом и что-то толкающее заглянуть в самое нутро, под сердце, и понять этого человека.

- Погода отвратительная, - подаёт голос Виктория, явно устав сидеть в тишине и решив нарушить перезвон отскакивающих от тротуарной плитки холодных капель. - Хоть в чём-то синоптики не ошиблись. Знаешь, это так-то не моё дело и я зря в него влезаю, видя, что тебе не слишком комфортно говорить на эту тему, но я спрошу ещё раз. Ты в порядке, Катрин?

- Да, спасибо за беспокойство - удаётся из себя выдавить пару слов, чтобы не казаться отмороженной перед одногруппницей, запомнившей её бзик на собственное имя. Мелочь, а приятно. - Я в порядке, Вик.

В этом она чувствует искреннее волнение. Не порыв узнать что-то личное и передать третьему лицу. Чутьё говорит, что Вика бы так не сделала, и Катрин очень сильно в этот раз боится ошибиться в человеке и окончательно разочароваться.

Будет очень обидно наступить на те же грабли в очередной раз.

Но при этом не отрицает истину: перед ней сборник личных фетишей, не иначе, начиная «поцелуями Солнца» и слегка клыкастой улыбкой с ямочками, каких слишком много на квадратный километр быть не может, а запах клубничных сигарет, разбавленный парфюмом с цветочными нотками, будоражит.

- Не стоит благодарить за то, что должен был сделать нормальный человек, а их, как я успела заметить после перевода, у тебя в группе никогда не было, - голос приобретает стальные нотки, но тут же расслабляется, стоит только ей посмотреть на Швецову. - Не обращай на них внимания, поболтают и забудут. Жизнь не стоит того, чтобы растрачивать её на лживые сплетни, диеты, плохое настроение и жадных мужчин, and you're a very sexy thing.

Щёки опять наливаются вишнёвой спелостью, и Катрин от неожиданности давится комом и прочищает горло, маскируя это смешком. Интересная какая манера вести диалог: прямо по ходу вбрасывать смущающие словечки, прекрасно видя, как это влияет на собеседника, готового под землю провалиться.

Успела забыть, что Королёва вбрасывает английские словечки и фразочки в диалог по привычке, завязанной на учёбе в Лондоне, что объясняет минимальный акцент и чистое произношение.

Тормоза у Вики явно отсутствуют, а совесть не идёт с ней рука об руку. Не хватает только похоронного марша, под который Швецову будут отсюда уносить в том случае, если сердце не прекратит так стучать, а из ушей всё же не повалит дым, ибо это слишком.

- Ты только что назвала меня сексуальной штучкой. Серьёзно? - Катрин подавляет в себе порыв закатить глаза и отмахнуться от сладостных речей, однако выдавливает из себя улыбку.

- Не просто сексуальной штучкой, а очень сексуальной штучкой, не путай, - Королёва пожимает плечами и отвечает так спокойно, будто говорит о погоде, а не делает комплимент. - I'd like to be smothered by your thighs.

Слишком быстро. Слишком внезапно. Слишком странно, но лучше не задумываться. Стоит понять, какого вообще чёрта Вика это делает и почему позволяет себе вот так сбивать с толку малознакомого человека откровенным флиртом.

- Ты же ведь в курсе, что я знаю английский, не так ли? - ещё немного и глаз Катрин начнёт дергаться, а лицо сравнится по цвету с переспевшими помидорами.

- На то и был расчёт. Я люблю полненьких девушек, а ты в моих глазах несбыточная мечта, - на это ей отвечают чуть приподнятыми уголками губ и выдыхают сигаретной дымкой прямо в лицо.

Господи Боже, она издевается! Или Катрин просто расчувствовалась, перенервничала и ей всё это кажется. Как странный сон.

Но нет - реальность.

- Любишь? - прочистив горло и вздохнув, сразу ощутив всю тяжесть этого мира на своих плечах, Катрин прислоняется затылком к пыльному пластику, прислушиваясь к шуму дождя, а плечом приваливается к одногруппнице поближе, практически касаясь. - Ты так говоришь о несбыточной мечте, словно, блядь, с первой встречи возжелала меня, но тогда тебя что-то останавливало. Ведь так?

Абсурдно. Но ещё абсурднее дышать полной грудью, будучи окружённой ореолом необычного сочетания сигарет и чего-то персикового, играющего на рецепторах свободно, будто так и должно быть.

Будто нормально говорить не менее странную чушь и чувствовать ещё более странное, но такое необходимое облегчение.

- Absolutely, - Вика руку вперёд протягивает и выбившуюся из причёски прядь волос Катрин заправляет за ухо, слегка коснувшись кончиками пальцев скулы, обжигающе горячей вовсе не от резкого скачка температуры. - Ты заслуживаешь кого-то гораздо, гораздо лучшего, чем тот мусор.

- Намекаешь на себя? - голос предательски даёт петуха и ломается, стоит руке одногруппницы скользнуть ниже, оглаживая щёку, следуя к уголку губ и прямиком на затылок, зарываясь в волосы и пряди оттягивая с необходимым давлением, чтобы запрокинуть голову назад. - А ты времени зря не теряешь. Не ждёшь - сразу нагибаешь.

За такие шутки в зубах скоро появятся промежутки, а на ягодицах - следы от ладоней. Но Виктория просто смеётся, и этот звук раздаётся переливами колокольчиков в барабанных перепонках, вынуждая приблизиться ещё сильнее, вторгнуться в личное пространство, как сделала Королёва минутой ранее, и прижаться к тёплому, приятно пахнущему боку.

- Ну, я, конечно, не картёжник, но тебя бы разложила, - ласкающий шёпот опаляет чувствительную мочку - контрольный в голову.

И вот как реагировать? Смеяться? Краснеть? Что?

Или отпустить, не загоняться, принять и плыть по течению.

Так, наверное, просто правильно - наслаждаться поглаживающими движениями пальцев, ласкающих спину крыльями бабочки в успокаивающем тоне, как будто Вика ощущает идущее от Катрин напряжение и старается его развеять в своей собственной игривой манере, за что ей огромное спасибо.

И она плывёт, поддавшись порыву в этот вечер расслабиться в приятной компании, отдохнуть и забыть обо всех событиях прошедшей недели. Правда, слегка удивляется, когда тянут за руку, срываясь на бег с минимальным риском намокнуть до состояния мокрой крысы, до парковки, где машин уже не так много.

Время давно перевалило за семь вечера, на экране три пропущенных от матери и ни одного от отца - стабильность, если объявится раз в месяц, скажет пару слов и исчезнет за стеной безразличия и нежелания общаться. Было бы грустно, если бы теплота к нему приедалась с детства и не по одним лишь праздникам, а потому быстро привыкаешь к семье из одного родителя, отдувающегося за двоих. Приходится отписаться по-быстрому в телеграме с коротким «Мамуль, у меня всё хорошо. Я тебе завтра позвоню и мы всё обсудим». Катрин блокирует экран с посыпавшимися уведомлениями из социальных сетей, убирая телефон в рюкзак и следуя за Викой, щёлкнувшей ключами и открывшей перед ней дверцу красного японца с низкой посадкой слишком по-джентльменски.

Да вся она само совершенство, чувствующая себя просто замечательно среди смотревшейся дорого-богато красной кожи и навороченной системы, от которой нервно дёргается глаз и отпадает желание что-то вообще трогать, ибо гнев одногруппницы не входит в категорию любимых вещей.

Она не спрашивает, куда они едут. Догадывается, что не в карты играть или мультики смотреть. Молча рассматривает уверенные руки, тонкие пальцы, сжимающие руль до скрипа искусственной кожаной обивки, а от выступающих венок под бледной кожей низ живота сводит сладкой судорогой трепета.

Спустя пару мгновений салон наполняется чарующим голосом певца из коллектива две тысячи одиннадцатого года, а Катрин откидывается на спинку сидения и отворачивается к боковому стеклу, ничего конкретного перед собой не видя, за исключением сырого города.

Вика ведёт уверенно, соблюдая правила дорожного движения и минуя пробки, сворачивая с самой длинной небезызвестной улицы с распространённым названием на кольцевую, пропускает поворот к хрущёвским застройкам, и брови влетают вверх.

Катрин поворачивает голову и открывает рот, чтобы спросить, ведь надежда умирает последней, и получает лаконичное «Ко мне». Вопросы заканчиваются, как и доводы о необходимости закинуть конспекты домой. Мешают же, но Вика не слушает, прибавляя громкость и двигая плечами в такт плавной мелодии.

Залипательно, если бы не внезапный порыв выйти на полном ходу из машины и разбиться насмерть. Не из-за страха сделать что-то не так, ведь опытом богатым с девушкой похвастаться не может, а из-за нахлынувшей неуверенности в себе. Неуверенности в собственной привлекательности, как в школе. В том, что её могут желать такой, какая она есть, не попросят (надеется) поменяться, сбросить сорок лишних килограмм жира и стать моделью, как Вика. У неё вообще фигурка аккуратная, будто из глины вылепленная и оживлённая при помощи магии - смотришь и пускаешь слюни.

- Если ты не хочешь, то всё нормально. Ты в любой момент можешь сказать нет и мы просто займёмся чем-нибудь другим, - на очередном светофоре спокойно отвечает Вика, и Катрин замечает стиснутые сильнее обычного пальцы на переключателе передач и, осмелев, накрывает кулак сверху ладонью, чтобы погладить побелевшие костяшки пальцев с аккуратными розовыми ноготками.

- Я просто чувствую себя не очень привлекательной и не до конца верю, что нравлюсь тебе, - признаётся Катрин, произнося последнюю фразу неуверенно, отчего Королёва слишком резко жмёт на тормоз, припарковавшись на стоянке у новостроек, уходящих четырнадцатьюэтажными башнями в высоту, где за съём однокомнатной квартиры нередко просят семьдесят тысяч в месяц.

Ну конечно, кто бы сомневался, что владелица второго Марка не будет жить в коммуналке за десятку.

- Глупости не говори, - Вика вздыхает, подносит их всё ещё переплетённые пальцы к губам и оставляет поцелуй, разлившийся нежностью и мурашками на позвонках. Катрин еле сдерживает судорожный вздох и откровенно от этого жеста млеет падкой на ласку кошкой. - Ты красивая, милая, у тебя достаточно сексуальности и очарования, чтобы перед тобой ложились штабелями, а тебе пришло в голову выбрать идиота, Катрин, чего я искренне не понимаю.

Упоминание Сазонова повисает в воздухе Дамокловым мечом. На несколько секунд время ускользает сквозь пальцы и жжётся неприятно за грудиной царапающее ощущение, будто кошки скребут, а может - совесть так просыпается за свою слепоту. Очевидно кому угодно, но не ей, что пилящий бок взгляд принадлежал всё это время вовсе не старосте за не сданное вовремя эссе, не забегающему на пять минут на перерывах Вадиму, а Виктории. Именно ей, а не кому-то другому.

Тогда, если бы Катрин поняла сразу, то вряд ли бы что-то поменялось. Но сейчас без разницы. Не для того себя на части рвала и дыры в лёгких оставляла, чтобы повернуть назад и сожалеть. Она тянется вперёд, заключая лицо Вики в ладони, слегка надавливая на скулы, намереваясь перехватить её внимательный взгляд, в полумраке, где единственный источник освещения - переливающаяся неоном приборная панель, кажущийся горячим, пристальным и распаляющим внутренних демонов не только у владелицы светлых кудряшек, но и у Катрин.

- Зато сейчас я здесь и в твоём распоряжении, - мягко жмётся губами к щеке и скользит к подбородку, смелея в её присутствии. Секундная вспышка удивления на лице Виктории быстро сменяется восторженной улыбкой и льнущими к спине пальцами, гуляющими меж лопаток подобно крыльям бабочки. Жаждет притянуть ближе. Катрин это чувствует и тоже хочет.

- Are you seducing? - но в ответ раздаётся лёгкое шипение, стоит слегка отстраниться и дать понять, что салон не самое подходящее место для игрищ, а любителем острых ощущений Швецова назвать себя не может. - Чертовка.

- Ты же назвала меня милой, - не может не поддеть Катрин, удерживая её за локоть от падения в лужу и слушая ворчания из смеси английского, русского и очевидного русского матерного, что звучит слишком забавно.

- Забираю свои слова назад.

На это удаётся только фыркнуть. Проблемы нужно решать по мере их поступления, и Вика с этим очевидно разберётся. Катрин её верит. Не сразу, но, видимо, всё же кредит хрупкого доверия исчерпает себя не скоро. Назад дороги нет - только бушующая стихия за спиной с капающей с волос влагой на пол подъезда, пятиминутное ожидание и просторный лифт, кажущийся в присутствии одногруппницы уже и меньше.

Сразу становится не по себе и как-то неловко. От дозы смущения тяжело спрятаться, она всё равно заберётся цапкими лисьими лапками под кожу и укусит за щёки. Катрин это чувство знает, знакомое донельзя, и оттого идиоткой чувствует себя не меньше чем при первом разе. Её тогда от нервов тошнило и после оргазма вырвало на ковёр съеденным на обед супом, не успевшим до конца перевариться в желудке.

Секс тогда был, в целом, не таким ужасным, но слёзы от казуса - существенный минус, испортивший настроение и опустивший самооценку ниже плинтуса.

Взглядом здесь зацепиться можно за мигающие на табло красные цифры сменяющихся этажей, за изученные до дыр правила безопасности и номера всех инстанций при поломке или застревании, но лучше всё же выплюнуться на нужном двенадцатом этаже и последовать к нужной квартире со стёршимся номером. Зайдя в неё, Катрин окунается сразу же в прохладу и обилие комнатных растений, свисающих листьями с прикрученных к стене полок, в разномастных кашпо с пометка, где и что посажено, что говорило о Виктории как о любительнице порядка во всём и хозяйке кота, макушкой начавшего тереться об ноги. Замерев на мгновение от столь дружелюбного жеста, Швецова аккуратно запускает одну ладонь в рыжую шерсть, куда тут же животное тычется влажным любопытным носом, выпрашивая нежности, а второй рукой разуваясь и ставя кеды на свободное место на подставке, пока одногруппница носится со скоростью электровеника по квартире и суетится: то подношением тапок, то куртку помогая снять, что немного ошеломляет, то указывая на дубовые двери и рассказывая, что в какой комнате находится.

У Катрин короткое замыкание на несколько секунд от потока вываливаемой информации, потеря в пространстве на несколько секунд и тихое «Всё нормально, не суетись». Она бы и дальше смотрела на нарезание кругов туда-сюда, но Вика слишком яркая. Размазывает обзор разноцветным вихрем, где-то на фоне шуршит одежда и слышны лёгкие приближающиеся шаги.

Всего лишь Вика в одном халате. Достаточно коротком, чтобы откровенно зависнуть на острых коленках в синяках и изгибе бёдер, до середины прикрытых изумрудной шёлковой тканью. Катрин невольно сглатывает вязкую слюну - у Королёвой по ключицам вьются впечатанные в кожу ветви сакуры и уходят под съехавший в сторону ворот.

Будто специально создана кем-то Свыше для неё. Визуальное составляющее превышает все допустимые отметки «отлично» и переходят в категорию «смертельно опасно».

Ведь не может быть человек настолько горячим, чтобы уносило крышу и не возвращало обратно. Не может быть в нём собрано всё самое любимое, отшлифовано и огранено самым дорогим бриллиантом в мире и самым блестящим, чтобы смотреть было больно.

И это всё - ей. За все прегрешения наказание слишком сладкое. Где потоки ненависти? Где удар Молотом Тора по голове за кучу ошибок, как прилетает постоянно? Неужели Небеса решили проявить милость и всего лишь сбить её снежной лавиной, утопить в ливне и закрыть в квартире с самим очарованием, с кем бы, будь её воля, Швецова неделями не вылезала из постели и сутками любовалась тату на её теле.

И плевать, что значения не имеет ни кратковременное знакомство, ни мизер общения.

Катрин не успевает пискнуть, как оказывается прижатой к стене, стоит ключу в замке повернуться, руки Вики зарываются во влажные короткие пряди и тянут назад, пока губы жмутся к её губам и целуют, без церемоний проталкивая язык меж зубов и сплетаясь с её в танце из борьбы и лёгкой игры. От этого подкашиваются колени и сдавленный звук с губ срывается: поцелуи всегда нравились, а сейчас в нём раствориться готова, обхватывая тонкую талию Королёвой, по ощущениям, на которой можно с лёгкостью сомкнуть друг с другом большие пальцы обеих рук. Она с не меньшим пылом отвечает, вжимая её в себя. Видит в глазах, ощущает это каждой покрытой мурашками клеткой, если не больше, в расплавленных радужках подмечает смесь из искреннего интереса, вожделения и чего-то ещё, что пока не понимает, но это позже.

Ни когда жмётся к шее и размашисто лижет солоноватую кожу ключицы на лепестках и ветвях, чувствуя себя потерянной в собственном Раю, где всё сводится к карамельному привкусу и характерному лишь Виктории запаху, и дышать им Катрин готова вечно, если она ещё раз так сладко и вкусно застонет, податливо выгнувшись.

Музыка для ушей и наслаждение для глаз.

Это вовсе не мир сошёл с ума, а у Катрин просто терпения нет. Или у Вики. Или у обоих, потерянных в симфонии из ласкающих вздохов и касаний рук, гуляющих там, где хорошо сильнее всего, а это значит - везде.

Ворот халата отодвигается в сторону, а затем и вовсе оказывается развязан, падая у длинных Викиных ног ворохом бесполезных тряпок.

Аристократически бледная кожа полностью нагого тела тянет оставить след и расцеловать каждую клеточку, залюбить и заласкать по миллиметру, накрывает с головой невиданным порывом нежности, с каким губы Катрин лижут затвердевший зажатый между большим и указательным сосок, свободной рукой уделяя внимания второй груди, и Вика практически скулит, хватается за её голову и заставляет вжаться в неё полностью.

В низу живота огнём горит, во рту пустыня, а в голове кроме имени и стонов ничего хорошего нет. Там черти и только грубое желание, незнание куда деть руки, ведь хочется везде и сразу погладить, сжать бёдра и раздвинуть ноги, вклиниваясь между ними коленом, потому что хочется.

Теперь у стены не она, а Вика. Запрокинувшая голову назад в попытках отдышаться, перенять инициативу и забраться ей в штаны, и Катрин позволяет ей это, ведясь на сладкий шёпот, чередование мурчащего непотребства сквозь покусывания мочки и звук упавшего на пол ремня, вытащенного из шлёвок.

Будто специально подогревает и дразнит, щекоча невольно втянутый живот, чтобы казался меньше, оттягивает неизбежный момент шлёпнувшей по коже резинкой спортивных штанов. Катрин сразу осознаёт, насколько сильно напряжена и насколько там, в самом низу, мокро. Нуждающе трётся о тонкую руку на своей промежности, теряя связь с реальностью в момент, стоит двум пальцам проникнуть во влагалище, начиная растягивать на манер ножниц и двигаться на пятый счёт, и от этого всего становится невыносимее в десятки и сотни раз.

Всё вокруг карусель из образов и разбитый детский калейдоскоп. Ощущения настолько сильные, что кажется, будто момент длится вечно и не должен заканчиваться, а этой девушки слишком много. Катрин подбрасывает на месте, губы закусывает и цепляется то за дверной проём на кухню, то за плечо и давит. Не совсем осознанно - больше в порыве возбуждения, и это оказывает на Вику должный эффект раздвинутыми ногами в ответ и мямлящим «пожалуйста».

Хрип срывается с губ сам собой. От искушения, конечно же.

Трясущиеся бёдра поступательно жмутся к ладони, одновременно с чем пальцы Катрин скользят по внутренней стороне чужого бедра и проводят по половым губам, собирая естественную влагу, и давят на клитор, прошив тело удовольствием.

В противном случае Королёва бы не цеплялась за неё также крепко и требовательно не пыталась насадиться на пальцы, умоляя «ещё, ещё и ещё» продолжать, а Катрин бы ответно не просила того же, улавливая ритм и следуя ему в ответ, оттягивая кульминацию до сладкой истомы и мучительного нетерпения, заставляющего всё внутри трепетать и продолжать выбивать из горла такие чарующие звуки.

- Пожалуйста, please, - бездумный скулёж раздаётся прямо под ухом, приводит к пониманию, и это имеет смысл, когда она трёт пульсирующий клитор так правильно, надавливая и отключая Вику от реальности за несколько долгих секунд, за которые та успевает прокричать её имя и рухнуть вперёд, ткнувшись лбом в сгиб плеча, и вид этого раскрасневшегося безобразия буквально роняет с небес на землю и дальше куда-то за пределы мира.

Оргазм затуманивает глаза до темноты и ощущается настолько сильным, будто рождаешься заново и не понимаешь, как освобождение может быть настолько колоссальным и сбивающим с ног. Влага - она чувствует и всеми фибрами и волосками на теле и давит всхлип - стекает по внутренней стороне бедра и на изящное запястье, Катрин всё ещё сжимает в себе эти невероятные пальцы и не до конца осознаёт, как сильно ломает косточки, как сильно грохочет сердце и как сильно водопадом текут из глаз слёзы, и губы Вики их собирают кончиком языка.

Как она теряется в переизбытке ощущений раз за разом, цепляется за костлявые плечи и шепчет неразборчиво о том, как же было хорошо, какой же это, без прикрас, самый лучший секс в её жизни и как же ей не хочется терять это тепло, тело к которому никогда не перестанет тянуться.

Как накрывает откровенностью за откровенность, и вот уже хочется излить душу, хотя обычно предпочитает тетрадные страницы и никакого влезания в частную собственность и секреты. Пусть некоторые из них так и останутся за семью печатями, кроме одного конкретного, явного и очевидного для Вики.

Понимает же, что зарождается в душе Катрин нечто, зовущееся чувствами, и рада ответить, не привязывая к одному только сексу, сделать который регулярным очень даже не против, и это взаимно.

Понимает и принимает, что необходимо то было обоим.

Одной - заполнить пустоту, открыться на равных и не обрастать ледяным панцирем от тяжести предательства.

Второй - научить доверять, помочь изгнать внутренним светом тьму из тонкой душевной оболочки и осуществить маленькую мечту, прижимающуюся доверчивым котёнком к груди.

И это кажется самой правильной вещью за всю неделю. А может, и за всю жизнь.