Часть Первая
Мальчишка почему-то всегда соотносился в голове мужчины с цветами - может быть, потому что тот пришёл в его дом, - пришёл, между прочим, не то слово, он оказался тут совсем случайно душно-майским вечером, - и цветы на подоконнике, дурные, вялые и истощенные, окрепли на следующий же день, получившие заботу. Может быть, потому, что он вытащил собственное счастье из городской суеты прямо на берег, к слишком пышно для города цветущему шиповнику и внезапно вдохнул пыльцово-желтый запах его смолянно-черных волос там же. Может быть, потому, что в голове навсегда осел образ того хрупко-ломкого студента с незгибаемым упорством, умиротворённо утыкающегося носом в букет хрупко-ломких, но упрямых и диких ромашек, а потом его же, но уже задорно-смущенно надевающего из них венок.
Да, называть его Ромашкой было крайне не рационально, но мужчина продолжал ловить себя на мысли, что иначе в голове он юношу не звал.
А Ромашка между тем всё чаще наведывался в маленькую квартирку, тесно зажатую на последнем этаже, почти под небом, чтобы поливать и развлекать разговорами оконные цветы, гордо сбрасывать с глаз челку и заразительно смеяться, утыкаясь в собственные ладони. Наведывался, чтобы вести длинные разговоры, блестя миндальными глазами и вдыхая городской, летний воздух через раскрытую форточку, а потом долго мечтательно смотреть в окно на поздний, тёпло-пастельный закат. Наведывался, чтобы дышать взрослым, серьёзно-деревянным запахом кофе с корицей, а потом снова открывать окно настежь, смотреть вниз и заставлять хозяина квартиры дышать летом. Наведывался, в конце концов, чтобы серьёзно, азартно и оскорблённо отказываться от попыток помочь, как взрослый, а потом приносить то зажатые холодной медалью в кулаке, то выведенные на бумаге собственные достижения и победы.
Незаметно закончился июль и почти пришёл к концу август, что-то изменилось. Мужчина заметил, что на набережной и рядом с его домом осыпались белые лепестки шиповника и пылились теперь на земле, у поребрика, пока на острых, колючих ветвях красовались красные ягоды. А юноша сменил разговорчивую манеру на вдумчивый взгляд и слегка сведённые брови, всё так же сидя на кухне, под открытой форточкой, и стал всё чаще появляться на пороге квартиры мужчины с гроздью рябины в руках. На вопрос зачем пристыженно улыбался, перебирал пальцами красные ягодки и всё же проносил их в дом, складывал на стол и думал. Всё реже и меньше делился он своими достижениями, всё меньше блестели его глаза и всё чаще в них бродили тучи.
Кончился и август, за ним настала осень. Юноша переоделся в черную ветровку и теперь почти не открывал, сидя на кухне у мужчины, форточки, ссылаясь на то, что цветам холодно. Закаты начали приходить раньше и мальчишка перестал завороженно их встречать, махая рукой: "Не знаю, что после них делать, не люблю как ранними ночами промозгло".
Однажды, выходя утром из дома с высоко поднятым воротником, мужчина заметил, что низкая трава перед его домом, на летней площадке, которую хорошо было видно из окна, покрылась тонким слоем голубоватого инея, а вместе с ней и ножки диких, растущих у подъезда ромашек. Те подогнулись, листья их опустились вниз, но упрямые светлые головки всё тянулись вверх, с вызовом глядя на мир своими жёлтыми глазами. Он поёжился, но только от пробравшегося под пальто ветра.
Пошли дожди и юноша стал появляться и того реже, раз за разом он морщился от слякоти на улице и недовольно фыркал, садясь подальше от окон и почти не глядя на увядающие цветы. Когда он входил, от него пахло теперь мокрым городом. Бензином, грязью и сырой землёй и запах оранжевой пыльцы оставил его. Мужчина предлагал было подлечить друга, помочь, но тот отмахивался снова и уходил раньше, чтобы "не ехать по темноте".
А потом он просто пропал. Ушёл из жизни мужчины, будто и не было, потерялся где-то в размокших жухлых листьях. Каким-то вечером он просто осознал, как нехорошо пусто смотрится место у нехорошо закрытого окна, случайно вспомнил, что окончательно увядшие ромашки около подъезда запорошило снегом так, что не видно. И тогда впервые пожалел о том, что так и не понял этих пастельных закатов и задумчивых глаз, что не удержал хрупкий стебель упрямого цветка, что так и не поцеловал этих сухих, покусанных губ, что не сохранил в лёгких достаточно лета и... что так и не научился любить своего осенне-грустного запаха кофе.