2
Он закрывает глаза и утыкается лбом в сложенные перед собой предплечья. Седалищная кость больно вдавливается в твердое потёртое сидение стула. Джисон натягивает рукава свитера дальше, к костяшкам, и пытается прикорнуть хотя бы минут на пять. — Хён, ты как, пойдёшь с нами? — кто-то толкает его под ребро, и он недовольно дергает плечами. — Куда? — В антикафе на углу. Завтра. Хотим поиграть в Last of Us вторую, там есть приставка. Чонин весь светится. Чонин весь светится и на сто процентов состоит из концентрированного позитива. Вообще, Чонину только дай добраться до игр, и рискуешь его больше никогда не увидеть. Джисон смотрит на его тёмные, отдающие синевой волосы, длинную шею с бархатной кожей, открытые ключицы и глубокую ярёмную впадину между краёв расстегнутой на две верхние пуговицы рубашки. Ебучее совершенство. Антикафе, думает он. Антикафе – это всякие там печенья, заварная лапша, конфеты. Полтора часа минимум держаться, пока все довольно жуют. Смотреть, как они беззаботно тянут чипсы из прозрачных стеклянных мисок, как шуршат попкорном в картонном стакане, как перекусывают пиццей между подходами в игре. А Джисону нужно держать лицо (в идеале – нейтрально-довольное) и пожёвывать пластиковую трубочку из стакана с колой. Колу он пить не будет, потому что кола в таких местах, как правило, обычная. Так что надо держаться. Нет, продержаться-то он в принципе продержится. Только врать-то что? Опять – что поел? Перед антикафе? Да глупо... — Тренировка, — просто отвечает Джисон, и всем сразу всё становится ясно. Чонин стонет и закатывает глаза. — Один раз пропустить нельзя? — Нельзя. Ты нашего тренера не знаешь, он сожрёт с костями. Феликс, скажи ему! Феликс даже не отрывается от своего телефона, быстро-быстро перебирая пальцами по экрану: — Это правда. Чонин дует губы. Обиделся? Джисону неудобно, но тренер правда не отпускает. Джисон с Феликсом никогда не ездили ни на какие школьные экскурсии, ни в какие лагеря на уикенд. У них график и профессиональные танцы с прицелом на. — А после тренировки? — А домашка? — парирует Джисон. В общем, от Джисона отстают. И у него даже немного сосёт под ложечкой – не от голода, просто он вдруг замечает, с какой лёгкостью друзья теперь принимают его отказы сходить куда бы то ни было. Раньше его звали, звали с охотой и регулярно. Раньше он соглашался, радостно покупал пачки три чоко-пая и выдвигался хоть на другой конец страны. После тренировки, разумеется. Но – всегда. А теперь он нервно жуёт губы, кожа на которых совсем тонкая и рвётся с одного укуса – и понимает, что все, в общем-то, потихоньку привыкают, что можно без Джисона. Что без него можно и на тусовку, и в кино сходить. Что в кафе с ним вообще нет смысла – он берёт блядский зелёный чай, может, тарелку салата, и ту едва ли мутозит палочками, изображая глубокую заинтересованность в диалоге. А в глазах у него при этом светится космических размеров похуй и немного паники – Джисон сам не видит, но чувствует. Джисон снова ложится подбородком на предплечья, слышит краем уха, как Чонин сорокой трещит с соседом по парте, и видит краем глаза, как Феликс заинтересованно и с рассеянной улыбкой печатает ответ на сообщения. И чувствует себя невероятно, невероятно ненужным. Просто, блять, фантастически лишним. У Чонина, вон, всё в порядке. У него друзья, поклонницы, куча подписчиков в инстаграме. Конечно – с таким-то лицом и ключицами. И у Феликса тоже всё клёво – у него намечающаяся личная жизнь и всеобщая полуавтоматическая любовь, потому что солнышко и вообще сын маминой подруги. Конечно, с его-то ногами и острой линией челюсти. У Джисона – нихуя не клёво. У Джисона мурашки онемения проходятся по щекам и немного туманит в голове – он голодный и очень хочет спать. Он успокаивает себя мыслью, что он, вообще-то, выглядит сильно лучше, чем в прошлом месяце, и руки у него намного тоньше, и взгляд стал выразительнее. И вообще, скоро у него тоже всё наладится. Надо просто ещё немного потерпеть. Пару килограммов.
***
Вот таким он хотел бы быть – тонким, с худыми предплечьями, впалым животом и выпирающими ключицами. Чтобы кожа обтекала полупрозрачным шёлком кости на тыльной стороне ладони, и пальцы казались бы вырезанными, выскобленными из холодного светло-серого мрамора. Он хотел бы, чтобы его ребра мягкими волнами перекатывались под футболкой каждый раз, когда он просто поднимает вверх руки, а плечи выглядели бы хрупкими, словно обтёсанные ветки молодой осины; будто там совсем нет ни жира, ни мышц. Чтобы бёдра едва уступали бы в обхвате чьей-нибудь талии, и чтобы как бы он ни старался, у него никак не получилось бы прижать их друг к другу. Чтобы мягкие икры, лишённые ненужных изгибов, которые они приобретают от постоянных тренировок, перетекали бы в лодыжки с косточками настолько острыми, будто они плотно-плотно обтянуты нежно-розовой резиной. Джисон смотрит на Вонён и встряхивает головой – к чёрту. К чёрту, ему никогда не быть, как она. Ему никогда не иметь её ног длиной в бесконечность, её аристократичной бледности, её припухлых детских щёчек при почти болезненной худобе. Ему никогда не получить этой лебединой шеи и талии, которую можно было бы обернуть ремнём его джинсов два раза – нечего и мечтать. Вонён может слопать его вместе с Феликсом и закусить десертом – и не поправиться ни на грамм. Это генетика, повторяет себе Джисон. С этим ничего не поделаешь. Пальцы непроизвольно сжимаются вокруг запястья, указательный и большой соприкасаются кончиками. Они тянутся перед тренировкой в голубом зале. Из колонок гремит что-то бодренькое и с большим количеством басов; танцоры пытаются взбодриться. Джисону этот грохот бьёт по ушам, голова у него раскалывается. Вернее, не столько даже раскалывается, сколько неприятно сдавливается, и внутри черепа вздувается какой-то безразмерный воздушный шарик, расплющивающий мозг паштетом по вискам и затылку. Подташнивает опять. Феликса ещё нет, Феликс задержался в раздевалке. У него дела. Джисон знает, что это за дела – эти дела зовут Хван Хёнджином, и он ставит Феликсу хореографию для зачётного выступления. Феликс исходится на него слюнями, и Джисон в каком-то смысле даже может его понять: жилистый старшеклассник с лёгкой хрипотцой, придающей его голосу нотки сексуальности, и потрясными длинными тёмными волосами, собранными в хвост – идеально вписывается в образ элегантного вампира, которыми ребята в их возрасте болеют как ветрянкой – все скопом, с высоченной температурой и очень недолго. Это повальное увлечение рано или поздно пройдёт, думает Джисон, а худые Хёнджиновы ноги останутся. Так что да, Джисон Феликса может понять. Но не хочет. Зал всё продолжает наполняться людьми, а Джисон смотрит на них на всех без интереса, не особо двигаясь, потому что нет ни сил, ни желания. Делает вид, что тянется, соединив подошвы кроссовок и раскрывая внутренние мышцы бёдер. Всё ему тут осточертело, он устал и хочет домой. Хочет собрать сумку и ввалиться к себе в комнату, кинуть вещи на кровать, а сверху – себя, и лежать так, сканируя потолок на предмет мелких трещин, пока все остальные утанцовываются до седьмого пота в зале. Джисон бы очень хотел. А потом в зал входит он, и Джисон вообще забывает, зачем он тут. Минхо потрясный. Минхо совершенно неземной во всех смыслах. Он высокий, красивый и такой скульптурный-скульптурный. У него острые скулы, о которые натурально можно порезаться (Джисон не проверял, но не отказался бы), ровный нос с высокой переносицей, совершенно невероятные глаза. Минхо даже улыбается как-то нечеловечески: редко и всегда так, что дыхание перехватывает. У него тонкая светлая кожа обтягивает плотные мышцы, и хотя Джисон никогда не видел его без футболки, руку готов был дать на отсечение, что у него там идеальный пресс Давида Микеланджело. Джисон рядом с ним выглядит бледным пятном. Джисон влюбился в Минхо как-то внепланово и с концами пару лет назад, когда встретил его на занятиях. Влюбился, конечно, не за внешность (хотя и за неё тоже), а за невероятную харизму, за этот вдумчивый взгляд, когда Минхо раз за разом отрабатывал движения перед зеркалом, за острую ухмылку чьему-нибудь отражению, от которой немели пальцы, и за звонкий, редкий смех, отдающийся у Джисона в голове колоколами. Джисон понял, что влюбился, а вот что вляпался – не понял. А вляпался сильно и капитально, и не только потому, что Минхо был старше, талантливее, мастеровитее, и Джисон был ну вообще нигде не его уровня. Нет, Джисон вляпался потому, что понял, что даже если бы он танцевал в сто раз лучше и стеснялся бы в сто раз меньше – кто-то, вроде Минхо никогда бы и не посмотрел в его сторону. Не с его огромными щеками, не с его полными руками, не с его мягким животом, не с его короткими пальцами. Звёзды вроде Минхо не влюбляются в карликовые планеты вроде Джисона. Вот такие вот законы мироздания. Минхо проходит к дальнему краю зала; на запястье у него свободно болтается несколько резинок, в ушах – маленькие белые загогулинки наушников, а телефон зажат в длинных тонких пальцах. Джисон смотрит на него безотрывно и почти в открытую – бояться нечего, Минхо в его сторону даже не оглянется. Минхо ведь его толком не знает. Так, разговаривали пару раз после выступлений. Если неловкое кваканье Джисона вообще можно назвать разговором. Минхо небрежно оглядывает зал (ищет кого-то), и на секунду их с Джисоном взгляды пересекаются. Для Джисона это очень внезапно и не по плану – его моментально парализует, и он по-тупому пялится на Минхо в ответ, как будто всё в порядке, всё так и должно быть. Минхо смотрит на него без какой-либо отчётливой эмоции в глазах и вежливо чуть улыбается самыми уголками губ. Джисон улыбается в ответ, хотя готов провалиться сквозь землю. Вот и всё их взаимодействие. Вот такие у них отношения. Минхо продолжает рассматривать рассыпанных по залу танцоров и, видимо, не найдя кого-то конкретного, молча усаживается на пол у стены. У Джисона горит лицо и горят уши, но он не может заставить себя прекратить мельком поглядывать на этого старшеклассника, от которого за километр шпарит вайбом главного танцора какой-нибудь айдол-группы. — У тебя чего лицо пятнами? Джисон поднимает глаза на подошедшего Феликса, излучающего чистое, дистиллированное счастье, и следом замечает выходящего из раздевалки Хёнджина, не менее, в принципе, довольного. Дела у Феликса, похоже, идут хорошо. Не просто даже идут – плывут по-лебединому, небрежно покачивая бёдрами и аккуратно поправляя собранный на затылке хвост. Хёнджин – чёртов аристократ. Породистый, голубых кровей. Отборный. Его хоть сейчас – на любые выставки. Джисон касается пальцами лица и слегка удивлённо приподнимает брови: — Разве? Феликс кивает, садясь с ним рядом. — Ага. Ты не заболел? — он прикладывает ладонь Джисону ко лбу и присвистывает. — Чувак, ты холодный, как мертвец. Ты точно нормально себя чувствуешь? Джисон отмахивается и небрежно ведёт плечом. Этого ему ещё сейчас не хватало. — Да в порядке я. Феликс обеспокоенно хмурится. — Может, ты съел чего не того? Тебя не тошнит? Джисону хочется закатить глаза, но у него такое ощущение, что если он их сейчас закатит, то вместе с глазами закатится и весь остальной мир, и после этого Джисон уже не встанет. Так что чёрт с ним. — Нет, нормально, — врёт он, потому что его, конечно, тошнит, но не от «чего-то не того». От «чего-то не того» его тошнить не может по определению, потому что Джисон уже несколько дней вообще почти ничего не ел. — Голова слегка кружится. У Феликса такое откровенно взволнованное лицо, что ему хочется втащить. В смысле нет, Джисон его, конечно, любит, и любит эту неприкрытую Феликсову заботу без толики смущения, и его искреннее желание помочь вообще с чем угодно. Джисон не любит себя. За то, что врёт Феликсу и ничего не может с этим поделать. За то, что у него никогда не получится стать таким же идеальным. За то, что ему приходится буквально вылезать из своей кожи и втискиваться в какую-то новую, чужую, чтобы хотя бы немного, хотя бы чуть-чуть быть похожим. За то, что безбожно злится и завидует Феликсу из-за вещей, которые тот не выбирал и не знает. Феликс не выбирал родиться худым и красивым. Ну а Джисон не выбирал рождаться толстым куском бревна. И на кого тут обижаться? Джисон тянется молча, слушая, как Феликс трещит ему что-то о Хёнджине, который самый отзывчивый, самый талантливый, самый внимательный и вообще самый-самый. Хёнджин в это время валяется на полу возле Минхо, и Джисон замечает это потому, что не может перестать время от времени коситься в его сторону. Феликс примечает это спустя пару минут и несколько абзацев о великолепности Хёнджина. — Поговори с ним, — шепчет он Джисону на ухо как бы просто так. — Уверен, он будет не против. Джисон делает прямое лицо. — Кто? Феликс иронично закатывает глаза и смотрит на Джисона со снисходительной улыбкой. — Ты знаешь. Давай, почему нет? Он классный парень. — Именно, — соглашается Джисон. — Именно. Он классный парень, и ему нафиг не сдался кто-то вроде меня. Феликс возмущённо цокает языком. — Чего ты к себе так жесток? Ты тоже классный парень. Ты интересный, у тебя шутки клёвые, с тобой легко. Ты наверняка ему понравишься. Просто, ну не знаю, напиши ему в конце концов в инстаграме, попроси помочь с хорягой. Он же отличный танцор, пусть подтянет тебя, чтобы тренер не так ругался. Феликс подмигивает, а говорит это всё так легко и без задней мысли, что хоть стой, хоть падай. Джисон слушает его, но мысли его снова и снова обращаются не к тому, что Феликс говорит, а чего он не говорит. Феликс не говорит, что Джисон очарователен. Феликс не говорит, что Джисон привлекательный. Феликс не говорит, что Джисон красивый. Джисон знает, что он не, но иногда ему отчаянно хочется, чтобы кто-то сделал на него удивлённые глаза и воскликнул: «Как это ты нет? Ты очень даже да!». Никто не восклицает. Джисон что-то неопределённо бурчит в ответ, и от дальнейших препирательств его спасают только стихающая музыка и хлопки тренера, эхом отскакивающие от стен зала. Танцоры моментально принимаются подниматься со своих мест, рассыпаясь в шахматном порядке. Джисон встаёт на ноги, и у него резво темнеет в глазах.