4
Мамы в это время дома нет, и слава богу. Удивилась бы, начала задавать вопросы. Проблем не оберёшься. Он заваливается в квартиру, закрывает за собой дверь, кидает на тумбочку у входа ключи. Падает в кресло. В белое мамино кресло, прямо в уличной куртке. Она этого не разрешает, конечно, но на кой чёрт тогда было ставить кресло в прихожей? Естественно, он будет садиться в него в уличном. Усталость – по всему телу. Не приятная, какая бывает после хорошей тренировки, когда мышцы сладко тянет, а опустошающая, выжигающая усталость. Слабость, выедающая тебя изнутри по чайной ложке. Отнимающая у тебя руки и ноги, и заодно – голову. И выхода из неё никакого нет. А главное, если бы был – Джисон бы не пошёл. Он сидит так в полной тишине минут двадцать. Оно как-то само так выходит, потому что Джисон немного прикрывает глаза – не до конца – и медленно дышит, наслаждаясь тем, что ему больше не нужно прикладывать никакого усилия, чтобы шевелить вообще чем-либо. И тошнота немного отступает, и дышать становится легче. Ещё немного крутит желудок, но это ничего, пройдёт. А минуты всё текут и текут, и в этой тишине они растворяются и расползаются в бесконечность вместе с шелестом ползущей по циферблату секундной стрелки. У него нет даже кота или, скажем, хомячка. Лучше крысы. Короче, никого, кто встретил бы его с учёбы и хотя бы полизал руки. Никого, кому было бы не всё равно – хотя бы на примитивном, животном уровне. Он в этой квартире совсем один, и эта глухая, мёртвая – буквально мёртвая – тишина накрывает жестокой хлёсткой волной. Прижимает и придавливает, не жалея. Размазывает неровным слоем. Джисону нравится быть одному. Это странно и иррационально, потому что всё, что он делал последний год – было ради того, чтобы никогда больше не оставаться одному. Чтобы не стесняться в компании одноклассников, чтобы не бояться быть осмеянным в танцевальной группе, чтобы не чувствовать себя лишним на любых подростковых тусовках. Чтобы ходить по кафе и чувствовать на себе заинтересованные взгляды, когда он, худой и изящный, будет небрежно поправлять замочек чокера на тонкой шее. Чтобы перед всеми красоваться своей привлекательностью. А худоба – это привлекательно. Без неё вообще непонятно, как жить. Джисон вот и не жил раньше толком. Так, выживал. И ясно теперь, почему у него до этого не было никаких отношений – разве на такого хомяка вообще кто-то посмотрит? С этими его мягкими руками-сосисками, с вываливающимся из-за пояса шорт животом? Со слипающимися бёдрами? Со слоновьими лодыжками? Ну нет. Конечно же нет. Он бы и сам не посмотрел. Если он хочет себе отношений с кем-то привлекательным – с кем-то, кто Минхо? – то должен соответствовать. Нечего ныть, нечего сетовать на природу. Берёшь себя в руки – и делаешь. Двигаешься побольше, ешь поменьше. В идеале – вообще не ешь. Так будет быстрее и наверняка. Джисон поднимается с кресла (усталость моментально накатывает снова), подхватывает рюкзак за лямку и тащит его за собой прям по полу. Там килограмма два, может, вместе с учебниками и формой. Можно и по полу, чёрт с ним. В душ бы. Да, хорошо, конечно, что дома никого нет. Что не нужно прятаться по комнатам, чтобы не дай бог никто не попытался выспросить у него, как прошёл день и что он сегодня ел. Что не нужно отвечать на одинаковые вопросы, вызывающие одно только раздражение (у Джисона на хроническом голоде вообще всё вызывает раздражение). Что не нужно опять отнекиваться и увиливать, делая вид, что он не голоден или поест потом. Сейчас в душ, потом сымитировать ужин, и – спать. В ванной он скидывает с себя толстовку, стягивает из-под неё белую хлопковую футболку. Взгляд сам перескакивает к зеркалу – оно у них большое, круглое и очень чистое; мама не любит разводов на стекле. Джисон смотрит на себя, и губы сами собой растягиваются в улыбке. Слабенькой такой, потому что, если честно, там внутри такое выжженное поле из сплошного нихуя, что даже радость получается какая-то блёклая. Худой. Да, вроде бы действительно наконец худой. Рёбра заметны под кожей даже с опущенными руками – он видел такие фото в инстаграме и очень хотел так же – на руках проступают вены. И запястья такие тонкие-тонкие – даже издалека видно, какие хрупкие. Джисон проводит руками по шее с бледной, сероватой кожей, наслаждается ощущением грубой пекарской бумаги под пальцами. Вниз, к чётко проступающим ключицам – можно было бы носить свитера с воротом, если бы он так не мёрз. По грудине, пересчитывая каждое выделяющееся ребро, и до самого живота. Пальцы смыкаются под пупком. Да, тут ещё осталось немного жира. Можно будет сбросить ещё. Может, и с рук сойдёт, и с щёк немного. Он зажимает между большим и указательным тонкую полоску кожи и тянет. Да, можно ещё пару килограммчиков, и хватит. Потом – только удержать. Джисон смотрит на свою ладонь, с обидой отмечая, насколько же на ней прибавилось линий. Всё сплошь – тонкая паутинка морщинок, хрупкой кожи, идущей заломами от каждого движения. Прямо как у старой бабки. Много-много линий. Почти целое полотно. Ладно, он знал, что что-то такое будет, когда начинал всё это. Ладони все в морщинах – это не страшно. В конце концов, почти незаметно. Это вообще смешная цена за всё то, что он уже получил. Почти не считается. Джисон включает горячую воду и, скинув с себя оставшуюся одежду, забирается в душ. Хочется присесть, потому что стоять уже трудновато, но это будет как-то совсем странно и неудобно. Поэтому – просто утыкается лбом в стенку и позволяет воде щекотать ему заднюю сторону шеи. Сейчас выйти – и на кухню. Надо будет посмотреть, что там есть в холодильнике, завернуть в фольгу, чтобы запаха не было, и в мусорное ведро. Обязательно поглубже, и можно другим мусором сверху прикрыть. Потом посуду не забыть: тарелки нужно сполоснуть и поставить сушиться, как будто он ел. И приборы столовые. Можно в чашку немного чая налить, поставить рядом для вида. Ещё что-то? Да вроде всё... Точно, и сковородка. Сковородку тоже сполоснуть, иначе мама удивится, как он всё холодное из холодильника ел. Можно даже сначала еду на сковородку выложить, повозить по ней, чтобы остались маслянистые следы, и только потом в фольгу. И тогда сковородку не мыть, а просто оставить на выключенной плите, так даже лучше будет. Правдоподобнее. Вода стекает по спине, по выделяющейся линии позвоночника – прямо как пластины у стегозавра – ручейками стекает к животу. Джисон поднимает голову и позволяет тёплым струям щекотать ресницы. Волосы липнут ко лбу, он смахивает их руками, и в пальцах остаётся несколько маленьких прядей. Выпадают, блять. Ладно, это ничего страшного. Волосы – не зубы, отрастут. Витамины можно какие-нибудь попринимать, там почти нет калорий. Короче да, волосы – это фигня, это ничего страшного. Вот снова стать толстым – вот это страшно. Так страшно, что аж воздух в груди затвердевает от одной мысли. И ужас сковывает трахею. Ну нет, он ни за что, никогда снова не наберёт вес. Чего бы это ни стоило. И никто ему не помешает.
***
Стук раздаётся прямо внутри головы, переплетаясь с неясным хаотичным сном, который видит Джисон. Этот сон похож на все предыдущие: он страшный и бессистемный, и единственное, что там происходит – Джисон срывается на огромное количество сладкого и параллельно закусывает здоровым багетом с малиновым джемом. В общем, ничего хорошего. Как и в случае со всеми нехорошими вещами в его жизни, Джисон привык. А вот к странным гулким ударам, звучащим на фоне, как аккомпанемент к основному действию, не привык. И он даже не сразу понимает, что стучит не только у него в голове, а на самом деле. Джисон в последнее время спит всё хуже, чаще рвано дёргается и просыпается за ночь десяток раз от судорог в икрах и ощущения скручивающегося желудка. И отдохнуть во время такого сна совсем не получается – просыпаешься ещё более уставшим и выпотрошенным, чем ложился. Он приходит в себя короткими мелкими рывками, будто глохнущая на зажигании машина. Где-то на краю сознания звонко тикают настенные часы – цык – цык - цык – и под окнами ревут автомобильные моторы. На первом плане, конечно, стук; не слишком громкий, но отчётливый. Джисон лежит какое-то время на диване, как уснул – на спине, свесив с края ноги – и плавающим взглядом, долго моргая, ползает по потолку. Очень не хочется приходить в себя. Очень не хочется приходить в себя, причём – хронически. Джисон устало проводит руками по лицу и ниже натягивает рукава толстовки – мёрзнут пальцы. Стук всё продолжается, и это точно не родители (мама предупредила, что они будут поздно). Консьерж, может? Стояки там какие-нибудь проверить или очередные коллективные бумажки подписать... Ну а Джисон-то им чем поможет? Он же не пустит сам чужих людей в квартиру. И подписать ничего не сможет – он не собственник и вообще формально прописан у бабушки. Притвориться, что нет его? Джисон глубоко вздыхает, надавливая основанием ладоней на глазные яблоки, и встаёт. Ладно, если это не прекращается, надо хотя бы выйти и сказать, чтобы подошли попозже. Например, в сентябре. Годика так через два. В голове у него ещё слегка туманит, но потихоньку рассеивается. Джисон с удовольствием зевает, широко так, набирая полную грудь воздуха, и выползает в коридор. По входной двери всё ещё долдонят, но так, культурненько, без нажима. Хорошо, думает Джисон, что у них нет звонка. Иначе он бы уже давно двинулся крышей. Пальцы открывают замок внешней двери на автомате: щёлк – и провёрнуто нижнее колёсико, щёлк-щёлк – и отъехал в сторону толстый прямоугольник накладного замка. Джисон кладёт ладонь на ручку, продавливает, и дверь распахивается наружу. — Привет, — произносит голос с этой самой ружи, и Джисону требуется ещё секунд десять, чтобы удостовериться, что он точно не спит. Минхо стоит перед ним в короткой тёмной куртке на меху, чёрных забрызганных к низу джинсах и с рюкзаком через плечо. По рюкзаку прямо сразу видно, какой он тяжелый – плотно набитый, что аж около молнии натягивается ткань, и лямка отчаянно провисает под весом. С тренировки, наверное. — Привет, — отвечает Джисон, и на большее ему не хватает ни храбрости, ни соображалки. Они смотрят так друг на друга какое-то время – Джисон ошалело, а Минхо с лёгким оттенком ожидания – а затем Минхо, наконец, поясняет. — Я звонил тебе, ты не брал трубку. Я подумал, вдруг всё-таки что-то случилось. Решил проверить. Джисон хлопает на него глазами, и маленький человечек на его левом плече пытается забить того, что на правом, чтобы он не орал. — А откуда у тебя мой адрес? Минхо чуть смущённо улыбается. — Хёнджин дал. — Хёндж?.. А-а-а. Феликс. Минхо хмыкает и кивает. — Да, Феликс. Прости? Джисон мотает головой и давит ответную улыбку. — Да нет, всё нормально, я даже рад. В смысле, мне очень приятно, что ты зашёл. В смысле, проверить. В смысле... О господи, — Джисон сам смеётся над своей нелепостью, совершенно ему очевидной, прикладывает ладонь ко лбу и сконфуженно косится на Минхо, улыбаясь. — Извини. Ты, э-э-э... чай будешь? — Меня сестра дома ждёт... — и у Джисона что-то грустно скулит внутри. — А вообще-то знаешь, да, не откажусь. Джисон отскакивает от дверного проёма, как ужаленный, запускает Минхо внутрь и прикрывает за ним дверь. — Обувь тут на коврике оставь, рюкзак тоже можешь здесь где-нибудь кинуть, ну или бери с собой – как хочешь. Ванная вон, прямо по коридору. Куртку на кресло просто кинь, я потом повешу, если что. Я пока пойду воду поставлю кипятиться, тебе чай какой, чёрный или зелёный? Минхо сбрасывает с плеч куртку, аккуратно складывая её на подлокотник кресла (любимого белого маминого кресла, на которое в уличном нельзя!) и смотрит на Джисона с какой-то странной нежностью во взгляде. — Чёрный, если можно. Любой, на твой вкус. Пойду руки помою. Они расходятся в разные стороны (Минхо в ванную, Джисон – на кухню), и Джисону эта пауза правда необходима, потому что ему нужен тайм-аут. Он щёлкает кнопкой чайника, забирается рукой на верхнюю полку шкафа, выуживает оттуда металлическую баночку с растительными узорами и дышит-дышит-дышит. Минхо... у него в квартире? Минхо? У него? В квартире? Го-о-осподи... Он засыпает заварку во френч-пресс (способ, одобренный лично его мамой) и заливает кипятком. Чаинки внутри мечутся и мечутся, оставляя за собой тёмные, красноватые следы окрашенной воды, и Джисон чувствует себя одной из этих чаинок: его только что залили горячей водой сто градусов, и теперь его болтает по круговой со скоростью девяносто километров в час. А можно накрыть его крышкой? (У тебя дома Минхо, идиот!) Джисон, если честно, даже не знает, есть ли у них в ящиках что-то к чаю, и если есть – то где. Он последний раз ел печенье... месяца два назад. И с тех пор вообще старался не появляться на кухне. В идеале – не появляться дома. Минхо возникает в небольшом коридорчике в кухню совсем неожиданно, подкрадываясь тихо, как кошка, и Джисон аж подскакивает, когда слышит его мягкий голос у себя за спиной. — Я там вытер тем полотенцем, которое около раковины на крючке висело. Это ничего? Джисон оборачивается к нему, параллельно доставая из шкафа чашки. — Ничего, оно как раз для рук. Тебе сахар нужен? — Ложку, если можно. «Если можно». Очень он любил эту формулировку – если можно. Джисон это ещё раньше заметил, когда они на соревнования в другой город выезжали. «– Вам план города распечатанный выдать? – Да, если можно», «– Сауна работает до семи, можем для вашей команды оставить открытой часа на полтора. – Если можно. Спасибо». Господи, конечно тебе можно, Минхо. Тебе можно луну, звёзды и все остальные небесные тела, включая красных карликов и какие там ещё есть светила. Они садятся за стол, друг напротив друга, Джисон выставляет сахарницу, вазочку с печеньем и всякими мамиными конфетами, ставит чашки. Минхо с аккуратной вежливой улыбкой всё это принимает, давит на стержень и разливает им чай. И Джисон вдруг с волнением осознаёт, что совершенно не знает, о чём им говорить. Они ведь вроде как... и не друзья даже. Так. Товарищи по группе. — Так что? — первым начинает Минхо. — Ты трубку не брал. Джисон уже успел забыть, почему именно Минхо приехал к нему (при таких обстоятельствах не стыдно забыть и собственный день рождения), и уши у него теперь становятся ярко-пунцовыми, как два светофорных сигнала, и он прямо чувствует, как лицо автоматически идёт пятнами. Боже, какой стыд, правда. Минхо ведь приехал к нему, потому что не дозвонился. А Джисон обещал ему сообщить, как он себя чувствует. Ну он ведь не думал, что Минхо правда не всё равно! Честное слово, Минхо приехал к нему, потому что не дозвонился... С ума сойти... — Я заснул, — честно признаётся Джисон. — Приехал, сходил в душ и отключился на диване. Извини, пожалуйста. Минхо отмахивается, мол, ничего страшного. (Ничего себе «ничего страшного! Ему ведь от дома Джисона ехать аж до..! ...а где он живёт, кстати?) — Хорошо, что ты отдохнул, — Минхо говорит это так мягко и с такой странной заботливой интонацией, что Джисону правда вдруг кажется, что Минхо не всё равно. — Так ты ещё не ел? Джисон тушуется. — Да я не... не голоден ещё в общем. Думаю, это из-за давления. Потом поем, наверное. Минхо отпивает из чашки и смотрит на него исподлобья, очень внимательно; и у Джисона такое ощущение, что тот видит его насквозь. И его покрытые мурашками предплечья под тканью тёплой толстовки, и резинку домашних штанов, болтающуюся на тазовых костях, и даже все его мысли, беспорядочно мечущиеся в голове. Всё – видит. Минхо открывает рот, и Джисон уже готовится сползать вниз под стол. — Печенье вкусное, — говорит Минхо. — Очень. Джисон аж выдыхает от облегчения. И пододвигает вазочку поближе к Минхо. — Ты угощайся. Минхо улыбается кончиком губ, поправляет свои тёмные волосы (господи, красота-то какая) и берёт ещё одно печенье из вазы. Разламывает пополам. — Ты не будешь? Он протягивает половинку, Джисон смотрит на то, как движутся его пальцы, и вдруг так отчётливо, так сильно ощущает, как сжимается в животе. Он может идеально представить вкус этого печенья. Пресный, слегка сладковатый; и как оно крошится во рту и тает, растворяясь на языке. Как эта мелкая крошка становится густой и вязкой, размоченная в слюне, слабо липнет к зубам и стекает вниз по горлу, смываемая выпитым чаем. И на самом кончике языка ещё долго остаётся этот сливочный привкус масла и муки. Сладкий. Ему же... ему же можно... одну половинку? Всего одну половинку? Он уже очень, очень давно не ел ничего такого. Если он откусит немного один раз, ничего страшного ведь не случится? Джисон улыбается и смотрит на Минхо в ответ, щуря глаза. — Нет, спасибо. У нас ещё целая коробка этого печенья, видеть его уже не могу. И делает глоток чая. Нет, нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя. Всего одно печенье – а сколько там калорий? А если он попробует чуть-чуть и сорвётся? Не остановится и съест всю пачку? Потеряет всё, что с таким трудом нарабатывал? Разве оно того стоит? Ну нет, лучше он не будет. Легче удержаться от одного печенья, которое ты ещё не попробовал, чем сопротивляться десятку таких после того, как отчётливо запомнишь его вкус. Минхо убирает руку и как будто бы даже немного мрачнеет. Он опускает половинку печенья на блюдце и задумчиво ею по нему возит, чуть нахмурив красивые брови. Джисон смотрит на него и не может не любоваться; но в глубине души чувствует себя так, как будто сделал что-то очень, очень неправильное. Они сидят в тишине, которую Джисон не в силах оказывается нарушить. Он просто обхватывает чашку руками и ждёт; сам не понимает, чего. А Минхо словно бы собирается что-то сказать, то и дело набирая в грудь воздуха, а потом сразу шумно выдыхает, и губы у него – тонкая полоска. Наконец, он оставляет печенье в покое и поднимает на Джисона глаза – взгляд спокойный, даже тёплый, и от этого Джисону почему-то ещё стыднее. Минхо смотрит на него, расслабленно рассматривая Джисоново сероватое лицо, подпирает ладонью щёку и произносит: — И давно это с тобой? Джисон коченеет. Взгляд у Минхо непонятный – тёплый такой, искренний. И говорит он со странной заботой. Тоже искренней. Только как будто бы... со смертником разговаривает. У Джисона спина покрывается мурашками. — Что? Минхо даже глаз не отводит. — Ты знаешь, о чём я. Пальцы у Джисона немеют и плотнее сжимаются вокруг чашки. — Прости, хён, но я не понимаю. — Просто Минхо, — поправляет он, не моргнув глазом. — Да ладно, Джи, расслабься. Можешь не притворяться. И так всё ясно. Джисон хмурится, всё тело у него как-то автоматически напрягается и поджимается, а какие-то глубоко рефлекторные механизмы заставляют упираться настойчивее. — Серьёзно, хё... Минхо. Минхо-хён. Выражайся яснее, пожалуйста. Нет-нет-нет, думает Джисон. Нет. Молчи. Не говори ничего. Я не хочу тебе врать. Я не хочу. Но буду. Минхо закатывает глаза, но при этом нет в его взгляде ни особенной обиды, ни презрения, ни отвращения. Только какая-то неясная аккуратность. — Просто скажи прямо. Анорексия или булимия? — Джисон вздрагивает, как от удара, и Минхо через стол протягивает руку, чтобы накрыть пальцами его ладонь. — Я не буду осуждать. Джисон сидит, совсем парализованный, смотрит, с каким искренним сочувствием глядит на него Минхо, и чувствует себя очень, очень жалким. Лгуном и обманщиком. Эгоистом. Даже грешником. — Хён, — давит он тихонечко. — Ты чего... А Минхо только разглядывает его в ответ, и от него на километр вокруг разит чудной какой-то безопасностью. Прямо физически ощутимой – хоть в руки бери и вёдрами набирай. — Всё в порядке, Джи. Что? У Джисона горло сдавливает каким-то странным комом, и в носу щиплет. Он чувствует, как дёргаются краешки губ и немеют пальцы под тёплыми прикосновениями Минхо. Всё это неправильно, и Джисон никогда никому не скажет правды, даже если его с поличным поймают, потому что он не готов признаваться, что всем врёт, не готов признаваться, что прикидывается, что он сам себя гонит в могилу со скоростью сто сорок и с большим удовольствием. И что никому спасать себя не даст – тоже. Поэтому – не скажет. Прости, Минхо. Ты самый классный парень в моей жизни и всё такое, но это – сложнее. — Анорексия, — хрипит Джисон. — Наверное. Я не знаю, я не обращался к врачу. И взгляд у Минхо теплеет. Джисону кажется, что его только что закинули в барабан и запустили быструю стирку. И он крутится, крутится, крутится... — Да я уже понял. В смысле, про врача, — Минхо отнимает свою ладонь и делает глоток чая как ни в чём не бывало. А у Джисона внутри такой огромный пиздец, что с ума сойти можно. Он чувствует себя разоблачённым, загнанным в угол и заколотым. Он чувствует себя недостойным, Минхо недостойным в том числе, и он никогда не будет достоин, потому что он никогда не будет достаточно худым или достаточно честным, или достаточно весёлым, или достаточно интересным. Он просто не может. Он не виноват, он таким родился. Вот почему он? Вот почему кому-то – можно, а ему – нет? И мороженое, и пиццу, и шоколадку? А ему – только воду и плотно сжатые зубы. — ...как ты узнал? Минхо небрежно пожимает плечами. — Я же не слепой. У Джисона вырывается нервный смешок. — Так все не слепые. Но не все же... так. Минхо косится в его сторону, задумчиво пожевывая печенье, от которого до этого отказался Джисон. Вздыхает. — Да слепые. Смотреть и видеть – вещи разные. Я вот видел, как ты год уже почти иссыхаешь, как мумифицированный труп. Когда там нам тренер первое взвешивание устроил? В прошлом декабре? — Ноябре... — бурчит Джисон, утыкаясь в чашку. — В ноябре... Косяк. Понятно. Это тогда с тобой началось? — Позже. Не помню, к январю ближе. Точную дату не назову, да и... нет тут точной даты. Оно как-то само. — Оно всегда как-то само. Всё равно, год почти. Ты анализы не сдавал? Джисон мотает головой. — Какие анализы? Меня при входе ещё на взвешивании развернут. — Это точно, — хмыкает Минхо. — А ты сдай. Я не врач, но скорее всего, у тебя анемия. От неё и обмороки. У тебя руки холодные и взгляд блуждающий. Голова давно кружится? Джисон неопределённо ведёт плечами. — Есть ты наверняка откажешься, но хотя бы железо попробуй попринимать. У тебя дефицит приблизительно всего на свете, так что лишним точно не будет. Но сначала всё-таки лучше к врачу. Джисон отрывается от разглядывания чашки и поднимает глаза на Минхо. Тот спокойный, как парусник в штиль. — Откуда ты столько знаешь? Минхо смотрит на него в ответ и улыбается уголками губ. — У меня подруга так умерла. В средней школе. Джисон рвано выдыхает. — Мы не были особо близки, так что не переживай, — невозмутимо продолжает Минхо. — Но зрелище незабываемое. Я навещал её за пару недель до смерти. Она улыбалась, делала вид, что всё окей, но... еду ей вводили внутривенно, сама она уже не усваивала. Да и, если честно, не уверен, что она стала бы есть, даже если бы могла. До самого конца она сильнее всего боялась положить себе в рот даже кусочек льда. Минхо говорит это ровным, спокойным тоном, как будто пересказывает Джисону последние школьные новости, и смотрит при этом куда-то в точку над ним. Джисон сидит и не может пошевелиться, в странном оцепенении рассматривая скульптурное лицо Минхо, и... Минхо не понимает. Минхо родился красивым. Это другое. Джисон опускает взгляд и нервно прикусывает губу. Ему стыдно, но ещё сильнее – хочется, чтобы его оставили в покое. С ним такого не произойдёт. Он всё держит под контролем. — Ты поэтому ко мне пришёл? — Поэтому? Почему «поэтому»? — выпадает из своих мыслей Минхо. — Ну знаешь. Типа, — Джисон делает неопределённый жест рукой. — Предостеречь? Минхо пару раз хлопает на него глазами. — А. Нет. В смысле, да, конечно, но не только поэтому, — он на мгновение сбивается и смущённо потирает кончик носа. — Вообще-то, я всё никак не мог найти повод зайти к тебе домой. — А зачем тебе ко мне домой? — Ну, в других местах ты появляешься редко. Ты же избегаешь всяких компаний, чтобы не палиться, что не ешь. Я тебя только на тренировках вижу и на соревнованиях иногда. И то ты вечно с Феликсом. — Нет, я не в этом смысле, — Джисон встряхивает головой и пытается подобрать слова. — Я имею в виду... Зачем тебе вообще ко мне? Не именно домой, а просто? Минхо смотрит на него прямо, без какого-либо понятного выражения на лице. — Если я скажу, ты меня на смех поднимешь. — Не подниму, честно. Тем более, у тебя на меня компромат. Минхо хмыкает и молчит. Джисон призывно поднимает брови, мол, да ладно тебе, все свои, и отпивает из чашки ещё немного остывающего чая, показывая, что всё нормально, можешь расслабиться. Минхо искоса наблюдает, как Джисон пьёт, и открывает рот. — Ты мне нравишься. Чай идёт у Джисона носом. Чай идёт носом, и изо рта тоже, и вообще заливается куда-то в лёгкие, пока Джисон судорожно откашливается, пытаясь его оттуда вывести. Минхо подскакивает и обходит стол, принимаясь постукивать Джисону по спине. Джисон хрипит ещё пару секунд, потом делает несколько частых вдохов и смотрит на Минхо, стоящего возле его плеча, абсолютно круглыми глазами. — Я тебе... — сипит он. — Чего? Минхо смотрит в ответ. — Нравишься. Извини, неожиданно получилось? Джисон глотает ещё немного чая, на этот раз аккуратнее. — Пиздец, хён, изящнее только на тракторе можно подъехать. Минхо снова неловко улыбается и не убирает руки с плеча Джисона. И Джисон не то чтобы против, просто... Чего? В смысле «нравится»? Они же даже... ...ну, не общались толком. Он снова разворачивает лицо к Минхо и выдаёт честное: — Мне очень нравится твоя ладонь у меня на плече, хён, правда, но я только что чуть не отдал душу богу, так что не мог бы ты, пожалуйста, сесть и нормально всё объяснить? И давит лыбу. Минхо посмеивается, добродушно так, даже слегка смущённо, и отнимает пальцы. Так, нет, Джисон передумал. Отмена, код красный, давайте всё назад. Они снова садятся друг напротив друга, только атмосфера теперь совсем другая. Джисон всё ещё страшно неловкий, Минхо всё ещё страшно красивый, и всё, в общем-то, как обычно, но... Но что-то по-другому. — Я, если честно, не знаю, что тут ещё сказать, — пожимает плечами Минхо. — Ты мне нравишься. Ну нихрена себе мелочи, думает Джисон. — Давно? — Не знаю. Да? Что такое «давно» в твоём понимании? — Ну, не уверен... Пару месяцев, может? Год. Минхо хмыкает. — Ну тогда да, давно. Подышать бы Джисону. Воздуха немножко. И присесть... вот чёрт, он ведь уже сидит. Жаль. Или нет, не жаль. Хорошо. Так бы он упал. — Года полтора, если честно, — признаётся Минхо. — Я тебя заметил на тех соревнованиях в Тэгу, ты выступал под Билли Айлиш. У тебя ещё волосы тогда были в оттеночном бальзаме, синеватые такие. Джисон прячет лицо в руках и жалобно смеётся. — Это было кошмарно. — Тебе очень шло, вообще-то! — с улыбкой возмущается Минхо. — И вайб от тебя такой был... Ну то есть знаешь, мы вроде и так до этого встречались на тренировках, но я тогда впервые действительно увидел, как ты выступаешь. Изоляция, конечно, у тебя была хуёвая, и техника хромала, но артистизм такой, что прямо к полу придавливало. И как ты мимикой управлял – с ума сойти просто. Прямо видно было, что ты дико от себя кайфуешь. А потом ты дошёл до конца хореографии и из соблазнительного безумца за одну секунду переключился в невинную булку, и я думал, что прям там и закончусь. Джисон воет от стыда в сложенные ладони. Он даже не помнит, что это было за выступление в Тэгу. Наверняка что-то из мелких квалификаций. — Скинь мне потом этот трек, я должен понять, насколько сильно мне должно быть стыдно. Минхо хмыкает. — Хорошо, скину. Он у меня в плейлисте в избранном. Это была Copycat, кстати. Джисон вспоминает, что за хореография была у него под Copycat Билли Айлиш, и моментально заливается краской. — Какой кошмар, это Федюк, — стонет он, понимая, что из _всех_ хореографий, с которыми он выступал за последние четыре года, Минхо заметил именно эту. Минхо заливисто смеётся своим звонким, высоким смехом. — По-моему, ты выглядел круто. — Мне было пятнадцать! Я выглядел, как идеальная наживка для педофила. — Ну, я клюнул, — Минхо снова смущённо потирает нос. — Ты педофил? — с сомнением уточняет Джисон. — Насколько я знаю, нет. У нас два года разницы, я не могу на тебя педофилить. — «Педофилить на меня», господи, выражение-то какое, — тянет Джисон и откидывается на спинку стула. Они сидят так ещё какое-то время молча, и Джисон переосмысляет жизнь. Минхо тоже что-то переосмысляет, но, наверное, всё-таки не жизнь, а что-то помельче. Последние пару лет, может. Как он до этого докатился. — И, — неловко давит из себя Джисон. — И что теперь? Минхо пожимает плечами. — Не знаю. Давай встречаться? Джисон подскакивает на стуле. — Ты с дуба рухнул? Минхо тихонько хихикает. — Нет. Нет, извини, я ничего такого не имел в виду. Я даже не знал, могу ли я тебе понравиться, и нравятся ли тебе парни вообще. И я поэтому не хотел к тебе лезть, потому что вдруг тебе будет неприятно, и ты потом скажешь, что... — Нет-нет-нет, вот в этом месте тормози! Стоп! Молчать! — подрывается Джисон и тянется через весь стол, чтобы зажать ладонью рот Минхо. Минхо косится вниз на пальцы Джисона на своих губах, приподнимает брови, но послушно притихает. — Я даже слышать ничего не хочу, — бормочет Джисон. — «Можешь ли ты мне понравиться», придумаешь тоже. Откуда у тебя вообще эта чушь в голове, ты себя в зеркало видел? Ты же грёбаное совершенство. Ты вообще кому угодно можешь понравиться. Минхо что-то неясно булькает Джисону в ладонь, и он спускает пальцы чуть ниже. — Даже твоей маме? — спрашивает Минхо, и Джисон хочет завыть. — Спроси у неё сам, — стонет он, возвращаясь на место, и кидает взгляд на электронные часы над плитой. — Она вернётся минут через... двадцать. Может, чуть меньше. Глаза у Минхо округляются. — Оу. Тогда мне, наверное... лучше идти? В смысле, я не против познакомиться с твоей мамой, но... может, при немного других обстоятельствах? И в другом статусе. Статус у Джисона – в активном поиске. Душевного равновесия и спокойствия. Джисону нужно немного дзен-буддистской мудрости. — Да, наверное, лучше потом, — бормочет Джисон, потирая основанием ладони точку между бровей. — Она и так слишком многого обо мне не знает, и я не уверен, что... в общем, не вот это всё... может, если я сначала... короче, иди, пожалуйста! Минхо удивлённо приподнимает брови и смотрит на Джисона, слегка наклонив голову, мол, в порядке всё? — Извини, — Джисон прикусывает губу. — Я, наверное, перенервничал маленько. Я не хотел так его... в смысле, чтобы тебя... — Джисон, — прерывает его Минхо, и Джисон замолкает, смотря на него в ответ. — Я тебе нравлюсь? — Как макароны с сыром. — Что, прости? — Как макароны с сыром, — повторяет Джисон, а потом снова утыкается носом в ладони. — Господи, что я несу! Прости, я просто реально не был готов, и ты всё это так неожиданно, и я даже сначала решил... — Джисон, — снова тормозит его Минхо и кладёт свою руку на его, отводя пальцы от лица. Джисон смотрит Минхо в глаза, весь пунцовый, и чувствует, как горят щёки. — Да, — тихо давит из себя Джисон. — Нравишься. Очень. Минхо расплывается в довольной улыбке (натурально чеширский кот) и не спешит расцеплять их пальцы. — Ну что ж, если самое главное мы выяснили, тогда, наверное, мне и правда пора. Джисон согласно кивает, и они продолжают сидеть. Это, вообще-то, очень приятно: рука у Минхо тёплая и мягкая, а пальцы длинные и легко накрывают пальцы Джисона. Джисону очень нравится, как его острые выделяющиеся костяшки соприкасаются с нежной кожей ладони Минхо. Большой палец Минхо невесомо поглаживает сухую раздражённую тыльную сторону ладони Джисона, и всё это так очень невинно, почти без подтекста; но от этого малость щемит сердце. Телефон Джисона на столешнице мигает входящим сообщением. — Это мама, — поясняет он, кидая взгляд на экран. — Скоро будет. Наверное, тебе действительно стоит идти. — Ага, — не возражает Минхо. И в этот раз они действительно встают. Джисон провожает Минхо в коридор, смотрит, привалившись к шкафу для верхней одежды, как тот зашнуровывает кроссовки и накидывает куртку, что-то расслабленно треща про ближайшие тренировки и свободное время. Джисон смотрит и почти его не слушает. Слышит только, как бешено грохочет в ушах собственное сердце. Как это вообще получилось? В смысле, Джисону всегда казалось, что он двух слов при Минхо связать не сможет. Что Минхо – это какой-то небожитель и вообще ни разу не уровень Джисона. Что Минхо на него такого и смотреть-то не будет. Максимум – просверлит насквозь безразличным взглядом. А Минхо вот какой. В смысле, Джисон и раньше знал, что Минхо такой – хороший, надёжный, приятный. Тёплый для своих, для Хёнджина там, например. И у Джисона натурально что-то сдавливало в груди, когда он видел, как Минхо смеётся с друзьями или как он с интересом умеет слушать, не отводя глаз, внимательно, с этой его воздушной призрачной улыбкой на губах. Как он умеет закатывать глаза, иронизировать, шутить. Минхо, правда – не из этого мира. Был. Минхо закидывает на плечо рюкзак и кивает на дверь: — Откроешь? — спрашивает, намекая на кучу сложных замков. Джисон отлипает от шкафа и подходит, прокручивая все колёсики и нажимая на все затворы. Минхо стоит совсем рядом, и в какой-то момент Джисон понимает, что он дышит ему в самое ухо. Джисон поворачивает голову, и они сталкиваются носами. Минхо смотрит на его губы. Смотрит спокойно, прикрыв наполовину веки, и его длинные тёмные ресницы кажутся ещё длиннее из-за спадающей от них тени. Джисон разглядывает гладкую светлую кожу у него под глазами, скулы, линию челюсти, и почти не дышит. Совсем боится перевести взгляд к губам, потому что тогда он точно пропал. Они почти одного роста, так что глаза у них на одном уровне, и если честно, смотря на реакции Минхо, Джисон бы решил, что он совершенно невозмутим; если бы не громкий отзвук, с которым Минхо сглатывает, и его нервно дёрнувшийся в этот момент кадык. Минхо слегка наклоняет на бок голову, и его ресницы дрожат. — Можно я... — тихо начинает он, и Джисону едва хватает сил, чтобы глотнуть воздуха, прежде чем он коротко кивает, и Минхо прижимается к его рту своим. Он целует осторожно, совсем мягко – так, как нужно в первый раз. Медленно, с наслаждением. Губы Минхо мягко жмутся к губам Джисона, его пальцы аккуратно скользят Джисону по щеке, и он чувствует тёплый язык Минхо в своём рту. Минхо всё делает очень неспешно, то ли боясь спугнуть, то ли не желая торопиться; льнёт сладко к Джисону в этом поцелуе, выдыхает ему прямо в губы и лижет, лижет, лижет. Так нежно, что с ума можно сойти. Джисон сводит к переносице брови и ближе прижимается к Минхо. Он так – не представлял в своих самых смелых фантазиях. Не чтобы на самом деле. Не чтобы горячее дыхание Минхо на его языке, не чтобы зубы Минхо едва ощутимо сжимались на его губах, не чтобы язык мягко касался языка, и сердце от этого гнало всю кровь к голове, как будто там, около рта, сосредоточен смысл Джисоновой жизни. В каком-то смысле, так оно и есть. Они отлипают друг от друга несколько минут спустя, и Джисон опускает голову, пытаясь отдышаться. Его пальцы сжимают футболку под курткой Минхо, и он ощущает его нос, забирающийся Джисону в волосы. Они ещё какое-то время молчат, и Джисон, наконец, набирается храбрости: — На свидание меня не пригласишь? Сверху раздаётся смешок. Минхо оглаживает Джисона ладонью по спине, и Джисон чувствует, как пальцы пересчитывают ему выпирающие позвонки. — Позову. При одном условии. Всё что угодно! — Шантажируешь? Плевать, он на всё согласен! — Немного. Минхо как будто бы сомневается несколько секунд, а потом произносит: — Ты можешь, пожалуйста... поесть со мной? Джисон плотнее сжимает ткань футболки, устало прикрывая глаза. — Хён... — Пожалуйста? — рука Минхо останавливается на рёбрах. — Я просто... не могу так. Не могу смотреть, как ты планомерно высыхаешь. Я помню, как она умирала, и как она смотрела, вот ровно как ты. Взгляд у вас одинаковый. И мне чертовски страшно, что ты тоже однажды... Пожалуйста, Джисон. Джисон сжимает зубы, и у него проступают слёзы. Хорошо, что Минхо не видит. Джисон бы совсем этого не вывез. — Я... — начинает Джисон, и голос у него срывается. — Вот чёрт. Блять... Ладно, я... Только немного, хорошо? И что-нибудь лёгкое. Иначе я с ума сойду от страха. Минхо отнимает Джисона от себя, берёт его лицо в свои ладони, смотрит глаза в глаза. Джисон на мгновение умирает от того, как они близко, и сколько там у Минхо внутри светится надежды. — Конечно. Мы выберем что-то, что не вызвало бы у тебя такой паники. Я могу тоже что-нибудь такое взять, чтобы тебе было не так тяжело. И мы посидим в парке. Завтра обещают хорошую погоду и плюс пять. Ладно? Джисон немного криво улыбается, чувствуя, как щиплет в носу. Ему страшно, конечно. Очень страшно. Он не хочет это всё терять. Вернее, не просто даже не хочет – не может. Знает, что умрёт, если потеряет. Просто сойдёт с ума. И сделает с собой что-нибудь, точно сделает, потому что невозможно представить, чтобы он снова там очутился, в этом кромешном аду лишних килограммов и бесконечных впивающихся в талию джинсов. Потому что невозможно представить, что кто-то снова упрекнёт его за недостаточную лёгкость в танце. Потому что невозможно представить, что он снова окажется тем самым третьим в компании друзей, на которого никто не посмотрит. Невозможно? — Ладно, — давит из себя Джисон и хлюпает носом, силясь улыбнуться. — Ладно, давай попробуем.