МЕРЗАВЕЦ

ЧОНГУК.
Придурок сенатор бросил газету на стол. На первой странице красовалось фото Лисы и меня, где мы тычем средними пальцами друг другу в лицо, взгляды сердитые, губы приподняты как в оскале, и заголовок гласит: "МАНОБАН И ЧОН ОБРУЧЕНЫ: ПРОТИВОСТОЯНИЕ ДЕТЕЙ!"

Лиса подбежала ко мне, её лицо тут же побледнело. Она не смотрела на меня, так как была поглощена статьёй. У меня даже появилось желание достать свой телефон и сфоткать её бледное лицо, а также лицо сенатора, у которого оно было почти фиолетового оттенка.

— Это действительно лестный снимок, однако — говорю я. — Ну, для меня. Но это не оправдывает Лису.

И это была ложь. На фото её зубы были почти обнажёнными, да и выглядела она практически дико. Я не должен быть таким повёрнутым на этом прямо сейчас, но, чёрт, находясь здесь, смотрю на то, как она реагирует, и это заставляет мой член изнывать от боли. Это, конечно, не лучшая ситуация для дочери сенатора Придурка. А он выглядит так, будто у него случится сердечный приступ. Моя мать кинула короткий взгляд на меня, и я точно уверен, что прямо сейчас она уже обдумывает, как урезать мой трастовый фонд.

— Чонгук, — предупреждает Элла.

— Что, чёрт побери, вы двое о себе возомнили? — сенатор ударяет кулаком по столу, в результате чего газета подпрыгивает, а его голос переходит на крик.
   Я смотрю на Лису, но она так и не смотрит на меня.

— Милый, — говорит Элла.

— Это не так плохо, как выглядит, — говорит Лиса, её голос звучит тихо.

— Не так плохо, как выглядит? — сенатор снова сжимает кулак. Этому чуваку серьёзно нужно задуматься о медитации или о чём-то таком. Слишком нервный парень. Если бы он не говорил, то я бы точно не был уверен, дышал ли. — Скажи мне, как именно, ты думаешь, это выглядит для дочери сенатора, красующейся на первых страницах газеты и показывающей средний палец сыну его невесты?

Ну, это намного лучше, чем заголовок «Дети сенатора трахаются, где только пожелают». Но я придержал язык за зубами. И мысленно поздравляю себя за такое терпение к окружающим.

Лиса удивила меня тем, что снова заговорила:
— Я хочу сказать, что это же не первая полоса. Всего лишь первая страница раздела светской хроники. И это же Post (прим.: Вашингтон пост (англ. The Washington Post) — американская ежедневная газета), так что…

Клянусь, держался из последних сил, но у меня не получилось, и я засмеялся. Сенатор тут же обратился ко мне:
— Эй, ты. Думаешь, это весело?

Я закатил глаза:
— Боже. Это же всего лишь бумага. Не долбаный же конец света всё-таки.

Он обошёл стол, а я так и остался стоять на месте, не веря в то, что этот мужик реально не сможет держать всё дерьмо при себе. Я участвовал по меньшей мере в двадцати ещё более ужасных скандалах. Но, когда он хватает меня за ворот рубашки, я начинаю выходить из себя.

— Не долбаный конец света? — повторяет он мой вопрос, в его глазах злость. — Ах ты, маленький сукин сын. Твоя мать, может, мягкий человек, раз даёт тебе деньги на одежду и наркотики, но ты не имеешь никакого права появляться в моёом доме и…

Я отталкиваю его руки:
— Ты хочешь в этом разобраться, Папочка, — говорю я, чувствуя, как нарастает отвращение. — Так вперёд.

— Прекратите! — кричит Лиса. Да, кричит. Что заставляет её отца перевести взгляд на неё, и, если судить по его выражению лица, он не ожидал такого.

— Что ты только что сказала? — переспрашивает он.

— Думаю, мы все должны успокоиться, — говорит Элла, стоя у дальнего конца стола. — Бен, Чонгук не твой ребёнок, а мой, и я лучше знаю, что для него…

— Ох, Элла, уволь, — поднимаю руки вверх.

— Я не желаю слышать, как ты зовёшь свою мать по имени, словно она одна из твоих подружек, — тявкает сенатор.

— Тебе не кажется, что это не твоего ума дело, а? — спрашиваю. — Я не один из твоих подчинённых, так что не нужно
указывать.

— Бен! — кричит Элла. — Я сказала, это мой ребёнок. Чонгук и я так общаемся. И ты не должен менять этого, давая указания.

— Твой ребёнок уже взрослый, — отвечает сенатор, его голос становится выше. — Не малыш. И время объяснить ему, как себя нужно вести в таком возрасте. Вы двое уже взрослые и…

Лиса снова вопит, прикрывая руками уши.
— Святое...— кричит она.

— Лиса, — проговаривает Сенатор. — Не упоминай Бога  в этом доме.

— Я не могу уже слышать всю эту хрень! — орёт она. — Да, Чонгук и я слегка повздорили. Да, это теперь в газете. Да, это дойдёт до парламента. Мне жаль, что таким образом объявили о твоей помолвке. И если уж ты решил поговорить об эгоистичных чертах характера, то давай поговорим. Понимаю, ты замотался и всё такое — дом — работа, работа — дом — но мог бы мне рассказать об Элле? Не знаю, ты хотя бы мог мне сказать о том, что собираешься снова жениться? — Лиса задавала эти вопросы, в то время как её голос дрожал.

Я сделал шаг назад, скрещивая руки на своей груди, самодовольная улыбка тронула мои губы. Передо мной стояла уже не та маленькая папина дочка. Я просто не мог поверить тому, как она яро выражала свою
точку зрения отцу.

— Думал, ты будешь рада услышать это дома, — вдруг начинает обороняться он.

— Да, папочка, видишь, как я радуюсь, — отвечает она. — Знаешь, каково мне было, когда я пришла и увидела вас троих в дверях. Уверена, что так говорят во всех родительских книгах. Найти слабое место, на которое можно надавить, да?

— Я принял решение, которое было более подходящим для…

— Ты держал эти отношения в секрете! — прикрикнула Лиса.
— Ты хоть понимаешь, как по-идиотски себя вёл? Ты собирался ударить Чонгука на грёбаной кухне! Так ты ещё не видишь, кто тут из нас эгоист? Мама бы ненавидела того человека, которым ты стал, и тебе это прекрасно известно.

Как только она произнесла слова о своей матери, все словно затаили дыхание. Сенатор тут же побледнел.
Лиса продолжила.
— Ты привёл их, — она не посмотрела на меня, просто указала в нашу сторону, — в летний дом, наш дом. Её дом.

— Она умерла! — крикнул сенатор. — Твоя мать мертва уже чёртовы четыре года.

— Не могу об этом говорить, — ответила она, глядя на сенатора с разочарованием, и прошла мимо меня, не удостоив взглядом.

Всё ещё стою, даже не смея произнести хоть слово. Сенатор склоняется над столом, опустив ладони на гладкую поверхность и при этом склонив голову. Я злюсь на него, потому что чувствую, как сейчас плохо Лисе.

Элла смотрит на меня с выражением боли на лице.
— Чонгук… — начинает она.

Но я прерываю её, она просто скажет сейчас какую-нибудь чушь, а мне этого не хотелось.
— Да похуй на это дерьмо, — говорю. — Я ухожу.

Я мчусь, переступая через две ступеньки, в свою комнату, где лежит мой бумажник, но меня интересует только одно, не уехала ли уже Лиса. Зайдя в комнату, хватаю кошелёк и сигареты, и, выйдя из неё, я замираю возле дверей комнаты Лисы. Они немного распахнуты, но я по-прежнему стою на месте, не решаясь войти. Затем дверь открывается, и я сталкиваюсь лицом к лицу с удивлённой Лисой.

Сначала я думаю, что она рада меня видеть, но следующие слова говорят об обратном:
— Серьёзно, Чонгук, мне не нужно сейчас это. Я не в настроении. Я просто хочу убраться отсюда.

— Нужна компания?

Её брови ползут верх:
— Ты это так шутишь?

— Я не какой-то там последний мерзавец. Правда, — отвечаю в свою защиту. Я не такой уже и плохой парень, вот что хочу сказать. Просто, когда она поблизости, я начиню вести себя как мудак.

— Ты что, пытаешься включить роль заботливого брата?

— Я просто хочу убраться отсюда, — возражаю я уклончиво.

— Прекрасно, — она забрасывает сумку себе на плечо, и я следую за ней к входной двери. Возле ворот нас встречают три фотографа, как только они видят нас, тут же направляют объективы в нашу сторону.
Лиса только тяжело вздохнула, но всё-таки зашагала дальше.

— Им что, нечем заняться?

— Чонгук, Лиса, вы действительно так ненавидите друг друга? Можете рассказать нам, что вас связывает?

— Занимайтесь своим делом, — отвечает она. — Серьёзно. Посмотрите, мы стоим здесь, разве нет? Почему бы вам не сделать наше фото, где мы не убиваем друг друга. Мы друзья. На этом всё.

Обвиваю её плечи рукой.
— Улыбнись, — шепчу я, Лиса тут же смотрит на меня, а затем выдавливает из себя милую улыбку.

Фотографы закатывают глаза, а мы стараемся идти быстрым шагом по тротуару ещё два квартала, прежде чем кто-то из нас заговорил.
Затем Лиса смеётся. Звук такой светлый и мелодичный. Я с удивлением смотрю на неё, потому что не думаю, что за два года в Брайтоне слышал её искренний смех. В этот момент она была весёлой, но в школе сама серьёзность. Она всё продолжает смеяться, в этот раз уже хватаясь за живот и вытирая слёзы с глаз.

Лиса наконец-то остановилась и посмотрела на меня:
— Что? Ты пялишься.

— Ты смеялась как человек, который сошёл с ума.

— Мой отец возненавидит то фото, знаешь, — говорит она.
— Думаю, мы должны подождать, пока это просочится в СМИ. И тогда его пиарщику будет, что сказать.

Я пожал плечами.
— Думаю, мне плевать, что на это скажет твой долбаный папочка, — мы все также продолжаем идти, но понятия не имею куда. Я вытянул пачку сигарет, а затем заметил сверлящий взгляд моей спутницы. — Хочешь? — спрашиваю я.

Лиса покачала головой:
— Почему бы тебе не вернуться в Голливуд или куда-нибудь ещё на лето? У моего отца теперь есть весомый аргумент, почему ты не должен ехать в Нью-Гэмпшир, думаю, так будет разумней сделать. Ты же не хочешь терпеть всё это дерьмо целое лето?

— Трастовый фонд, — говорю я. — Элла держит его, и если я уйду, то останусь без гроша. Это правда, что дом в Нью-Гэмпшире твоей матери?

Она пожимает плечами.
— Это было её любимым местом. Мы жили на ферме в Лоудоне, когда я была ребёнком, но затем мой отец продал её и купил дом у озера, поскольку остальную часть года собирался пробыть в округе Колумбия. Моя мать любила Нью-Гэмпшир, поэтому, даже если мы проводили там только лето, это было её местом.

— А теперь он решил повезти туда Эллу. Это самый отвратительный поступок.

— Это ничего, знаешь? Небольшое дело, — могу сказать, она чего-то недоговаривает. — Элла кажется хорошей. Эм, я хочу сказать, это странно, что ты называешь её по имени.

Мы стоим у входа в метро.
— Ты имеешь в виду вместо дорогой мамочки? — спрашиваю.
— И куда, чёрт побери, мы идём? — мне снова захотелось курить, хоть я и курил десять минут назад.
Рядом с Лисой я всегда напряжён. Или это из-за того, что я рядом с ней, её рука касается моего плеча. Возможно, потому что я не хочу больше притворяться.

— Не знаю, — отвечает она. — Я просто хотела убраться куда-нибудь. У меня даже не было никаких планов.

— Ты не кажешься спонтанной девушкой, — усмехаюсь. — И я не собираюсь ехать в дом твой мамы, знаешь. Если ты, конечно, этого не хочешь, — говоря ей это, я даже не знаю, хочет ли она это знать или нет.

— Откуда тебе знать, какая я? — спрашивает она, морща нос. — Я же сказала, мне всё равно. Не хотелось бы говорить о ней.

Мы заходим в метро, болтая о всякой ерунде. Кажется, сейчас она немного успокоилась, я рассказываю ей истории о друзья моей матери, звёздах Голливуда, и как их снимки попадали на первые страницы журналов. Она смеётся, и это музыка для моих ушей.

— Где мы, чёрт возьми? — говорю я, когда мы выходим на одной из остановок.

Лиса пожимает плечами:
— Понятия не имею. Но точно знаю, что очень далеко от того чёртового дома. Есть планы получше?

Я поднимаю руки вверх в знак капитуляции:
— Что только пожелаешь, Принцесса.

Она игнорирует меня, и мы направляемся в парк. Я абсолютно ничего не знаю об округе Колумбия, поэтому у меня никаких догадок о том, где мы сейчас находимся, не то что в Нью-Йорке или Голливуде. Но она выглядит так, будто знает, куда идёт, и я следую за ней, не говоря ни слова. Мы на самом деле поладили, и впервые с тех пор, как я её узнал, мне с ней очень интересно зависать.

— А ты не такая уж и плохая, Принцесса, — говорю я. — Хочу сказать, что ты не ведёшь себя как сука.

Она смеётся:
— Не могу поверить, что ты меня так назвал.

— Сукой? — переспрашиваю я. — Ты же знаешь, что это шутка. Не принимай это так близко к сердцу, дорогуша.

— Интересно, все люди думают, что я сука?

Честный ответ — да, но я пожимаю плечами:
— Кого волнует, что они думают?

Лиса оборачивается и смотрит на меня:
— Ну, это намного лучше, чем быть избалованным придурком.

Я улыбнулся.
— Кто бы говорил, Лиса, — сейчас мы находимся в безлюдном месте, вокруг слишком много деревьев. Я вытаскиваю самокрутку, и Лиса бросает на меня взгляд.

— Ты совсем дурак? Мы же на публике.

— Это не займёт и пятнадцати минут, — ответил я. — Ну же. Пошли вон за то здание.

Лиса вздохнула:
— Сначала то фото в газете, а теперь ещё ты хочешь, чтобы нас арестовали за хранение. Мой отец нас нахрен убьёт.

Я ухмыльнулся.
— Давай, Принцесса, — подразнил я. — Ты что, струсила?

Она следует за мной в сторону здания, а затем мы прячемся за деревьями, стоя рядом с туалетами.

— Я не какая-то наивная девчонка, — говорит она. — Я уже накуривалась раньше.

— Конечно же, ты не такая, Принцесса. Ты уже практически хренова рок-звезда, — я запаливаю и протягиваю ей самокрутку с травкой.

— Закройся, — говорит она, делая затяжку. — Это ты увязался за мной, а не я. Если у тебя есть куча крутых друзей, то можешь валить к ним.

— Круче, чем ты, Принцесса? — спрашиваю я, когда она передаёт косяк мне. — Думаю, это невозможно. У меня нет таких друзей, у которых папы будущие президенты.

Она закатывает глаза:
— Так в этом вся суть. Всегда всё заключалось в этом. Выгода. Моя мать ненавидела это, знаешь.

— Вещи, связанные с политикой?

— Политику, — поправляет она. — Думаю, она ненавидела её так же, как и моего отца. Они очень много ссорились.

Мы молчим несколько минут, пока курим, и я не хочу нарушать эту тишину. Жду, пока мы закончим, затем идём обратно в парк, чтобы заговорить.

— Что насчёт тебя? — меня всё больше интересует эта девушка.

— А что насчёт меня?

— Ну, будущая дочь президента — это про тебя?

Она смеётся, и этот звук резкий.
— Не имеет значения, — отвечает.
— Разве ты не знаешь плана? Во всяком случае на некоторое время: его перевыборы в Сенат в этом году, и он не хочет выдвигаться в президенты на следующих выборах. Так что это будет после этих президентских выборов. Шесть лет — большой срок, — она изучает меня. — Знаешь, я не такая, как ты.

— Не может быть, — не могу поверить, что она такая же, как и я.

— Это должно быть приятно, когда пофиг, что думают другие, — говорит она.

— Ты могла бы попробовать это как-нибудь, — слова слетают с моего языка, прежде чем я подумал, Чёрт, она не должна так на меня влиять. Я не смогу с этим долго бороться.

— Это будет замечательно, — говорит Лиса.

И думаю, она подразумевает именно это.
Мы подходим к скамейке и садимся на неё плечом к плечу. Мне нравится эта близость, но она по-прежнему ничего не говорит, поэтому мы сидим молча. Наверное, это звучит как-то сопливо, но мне нравится сидеть с ней вот так.

Когда мы уже собираемся встать, я хватаю её за руку и тяну на себя, и мы замираем. Мои глаза тут же опускаются на её грудь, она одета в футболку с небольшим вырезом, который открывает отличный вид, но мне хочется увидеть больше. Она томно вздыхает, вместе с этим и её грудь тоже вздымается, а я в это время смотрю на её нижнюю губу, как она немножко приоткрыла свой ротик. Затем Лиса делает это движение, проводит своим язычком по ней, и я уже представляю, как эти губы будут обёрнуты вокруг моего твёрдого члена, сладко посасывая его.

Я в страстном поцелуе обрушиваю свои губы на её, и она стонет в мой рот. Её язык встречается с моим, а руки ложатся на мою грудь, сжимая мою рубашку и сминая ткань, а затем она притягивает меня к себе. Она прижимается ко мне, выгибая спину, и трётся бёдрами о мой твёрдый член.

В ответ я хватаю её за попку. Меня абсолютно не волнует, где мы находимся, мне нужно раздеть её прямо в центре парка и хорошенько оттрахать.
Но потом, как внезапно всё это началось, так же и закончилось.
    Она прижимает свои ладони к моей груди и отпихивает меня, а затем начинает тереть свой рот, словно только что поцеловала какую-то мерзость. Я смотрю в это время на неё, пытаясь понять, какую игру она ведёт, но не могу сейчас ясно мыслить. Всё, что мне известно, так это то, что мой член твёрд как камень, а она выглядит так, будто съела что-то испорченное.

— Не смей, Чонгук… — говорит она, держа свои руки так, словно я какой-то долбаный насильник. Блядь, будто я схватил и поцеловал её против воли, и при этом она даже не прижималась ко мне и не стонала в мой рот.

— Не сметь чего, Принцесса? — спрашиваю я. — Ты та, кто тёрся о мой член, будто он волшебная лампа.

Лиса качает своей головой, прижимая свои пальцы к губам. Они распухли, кожа вокруг них красная от поцелуя.

— Этого больше не повторится, Чонгук, — я тут же приблизился к ней. Мне так хочется к ней прикоснуться, а её поведение уже начинает бесить.

— Не волнуйся, сладкая, — говорю я. — То, что я твёрдый и хотел трахнуться, ещё ничего не значит.

Она как-то странно смотрит на меня. Думаю, это всё же разочарование или что-то такое, но блядь, это же она меня отвергает. И тут снова возвращается старая Лиса:
— Просто… Просто держи свои руки подальше от меня, Чонгук.

— Держать мои руки подальше от тебя? — не могу прекратить смеяться. — Это забавно. Не волнуйся, Принцесса, твоя киска не волшебная, и я не претендую на неё. Ох, и да, мне не будет сложно держать свой член подальше от такой красотки.

Она напряглась, её взгляд сверлит во мне дырку, а челюсть сильно сжата.
— Отлично. Рада это слышать. Мы должны быть взрослыми. Друзьями. Должны нормально относиться друг к другу.

Между нами повисла гнетущая тишина, она стоит здесь передо мной, как и я перед ней. Знаете, по-моему, я даже не вникал в её слова. Я только думал о моём члене, который вжимался в молнию джинсов. Думаю, такое её отношение сделало всё ещё хуже.
Очевидно, у моего члена плохой вкус в отношении женщин.

— Так ты собираешься вернуться в дом моего отца?

Я пожал плечами.
— Неа, — отвечаю, вынимая пачку сигарет из кармана. — Думаю, я пойду потусить. Там нет смысла быть твёрдым и не иметь возможности использовать это.

Я сказал это, чтобы ранить её, и выглядело так, будто всё сработало. Она несколько раз моргнула, а затем развернулась, направляясь к выходу.

— Хорошо. Без разницы. Веселись.

Я так и остался стоять на месте, смотря ей вслед, мои глаза не покидали её, пока она не скрылась из виду. Боже, но как она отвечала на мой поцелуй, а затем вытерла рот, неужели я ей так противен? Возможно, она была хорошим перепихом, но не больше. Я не нуждаюсь в ней.