ЧАСТЬ ШЕСТАЯ «ПОЧТАЛЬОН СНОВ»
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
«ПОЧТАЛЬОН СНОВ»
с участием:
дневника смерти — снеговика — тринадцати подарков — следующей книги — кошмара с еврейским трупом — газетного неба — посетителя — «шмунцеллера» — и прощального поцелуя в отравленные щеки
ДНЕВНИК СМЕРТИ: 1942
Это был год, стоивший целой эпохи, как 79-й или 1346-й — да и многие другие. Что там коса, черт побери, там была нужна метла или швабра. А мне — отпуск.
* * * КУСОЧЕК ПРАВДЫ * * *
У меня нет ни косы, ни серпа.
Черный плащ с капюшоном я ношу, лишь когда холодно.
И этих черт лица, напоминающих череп, которые, похоже, вам так нравится цеплять на меня издалека, у меня тоже нет.
Хотите знать, как я выгляжу на самом деле?
Я вам помогу.
Найдите себе зеркало, а я пока продолжу.
По-моему, сейчас я веду себя довольно эгоистично — все о себе да о себе. О моих путешествиях, о том, что я видел в 42-м. С другой стороны, вы ведь человек — самовлюбленность вам должна быть понятна. Дело в том, что я не просто так рассказываю вам, что я тогда видел. Многие события скажутся на Лизель Мемингер. Придвинут войну ближе к Химмель-штрассе — и потащат за компанию меня.
Да, в том году концы у меня были дальние: из Польши в Россию, потом в Африку и опять все сначала. Можете со мной поспорить и сказать, что мне в любой год приходится так мотаться, но иногда человеческому роду приходит на ум разойтись на всю катушку. Растет производство тел и отлетающих душ. В дело идет пара бомб — и готово. Или газовые камеры, или трескотня далеких пулеметов. Если все это не вполне довершает начатое, люди хотя бы лишаются привычного крова, и я повсюду вижу бездомных. Они часто бегут за мной, когда я прохожу улицами разоренных городов. Умоляют забрать их, не понимая, что я и так слишком занят.
— Ваше время еще придет, — заверяю я их и стараюсь не оглядываться. Иногда хочется вспылить — как-нибудь так: «Разве вы не видите, что у меня и без вас работы по уши?», но я молчу. Жалуюсь про себя, не отрываясь от работы, и в иные годы души и тела не складываются — они множатся. * * * КРАТКАЯ ПЕРЕКЛИЧКА НА 1942 ГОД* * *
1. Загнанные евреи — их души у меня на руках, мы сидим на крыше, подле дымящих труб.
2. Русские солдаты — они брали минимум боеприпасов, рассчитывая взять остальное у павших товарищей.
3. Промокшие тела на французском побережье — выброшенные на гальку и песок.
Я мог бы и продолжить, но, думаю, пока хватит и трех примеров. Во всяком случае, от этих трех у вас во рту возникнет привкус пепла, который определял все мое существование в том году.
Столько людей.
Столько красок.
Они до сих пор во мне — словно пружина. Травят мою память. Так и вижу их высокими грудами, громоздятся одно на другое. Воздух как пластмасса, горизонт как застывающий клей. Это небо изготовлено людьми, проткнутое и потекшее, и в нем — мягкие тучи угольного цвета, бьются, как черные сердца.
И тут.
Смерть.
Пробирается во всем этом.
Снаружи: невозмутимая, непоколебимая.
Внутри: подавленная, растерянная и убитая.
Не кривлю душой (понимаю, что уже слишком много жалуюсь) — я еще не оправился от Сталина в России. Так называемой «второй революции» — истребления собственного народа.
И тут Гитлер.
Говорят, война — лучший друг смерти, но мне следует предложить вам иную точку зрения. Война для меня — как новый начальник, который требует невозможного. Стоит за спиной и без конца повторяет одно: «Сделайте, сделайте…» И вкалываешь. Исполняешь. Начальник, однако, вас не благодарит. Он требует еще больше.
Часто я пытаюсь припомнить разрозненные кусочки прекрасного, которые я в то время тоже встречал. Перелопачиваю свое собрание историй.
Вот и сейчас я нашел одну.
Мне кажется, половина ее вам уже известна, и если пойдете со мной, я покажу вам остальное. Покажу вторую половину книжной воришки.
Сама того не зная, она готовится к огромному множеству событий, о которых я упомянул всего минуту назад, но и вас она тоже ждет.
Она носит снег — представьте себе, в подвал.
Полные горсти мерзлой воды кого хочешь заставят улыбнуться, но никому не помогут забыть.Смотрите, вот она.
СНЕГОВИК
Начало 1942 года для Лизель Мемингер кратко описывается примерно так:
Ей исполнилось тринадцать лет. Грудь у нее еще оставалась плоской. У нее еще не начались кровотечения. Молодой человек из подвала теперь был у нее в постели.
* * * ВОПРОС И ОТВЕТ * * *
Как Макс Ванденбург оказался в постели Лизель?
Он упал.
Мнения были разные, но Роза Хуберман заявила, что корень зол — прошлое Рождество.
24 декабря было голодным и зябким, но был и крупный плюс — никаких долгих визитов. Ганс-младший одновременно стрелял в русских и продолжал бойкотировать семейное общение. Труди смогла заехать только в выходные перед Рождеством, на несколько часов. На праздник она уезжала с семьей, где работала. На каникулы для совершенно иного класса Германии.
В сочельник Лизель принесла в подарок Максу две пригоршни снега.
— Закрой глаза, — сказала она. — Вытяни руки.
Как только снег перешел из рук в руки, Макс поежился и рассмеялся, но глаз не открыл. Сначала он лишь наскоро попробовал снег, позволив ему впитаться в губы.
— Это сегодняшняя сводка погоды?
Лизель стояла рядом.
Она тихонько тронула Макса за рукав.
Тот снова поднял ладонь ко рту.
— Спасибо, Лизель!
Таково было начало самого чудесного на свете Рождества. Мало еды. Никаких подарков. Зато у них в подвале был снеговик.
Доставив первые пригоршни снега, Лизель убедилась, что на улице никого нет, а потом вынесла из дому все ведра и кастрюли, какие только нашла. И насыпала в них с горкой снега и льда, покрывавшего узкую полоску мира — Химмель-штрассе. Наполнив все емкости, Лизель внесла их в дом и стаскала в подвал.
Раз уж все по-честному, Лизель первой бросила снежок в Макса и получила ответный в живот. Макс даже бросил один в Ганса Хубермана, когда тот решил заглянуть к ним.
— Arschloch! — взвизгнул Папа. — Лизель, дай-ка мне снега. Полное ведро! — На несколько минут они забыли. Визга и выкриков больше не было, но то и дело вылетали короткие смешки. Ведь они были всего лишь люди, они играли в снегу, но в доме.
Папа поглядел на полные снега кастрюли.
— А что будем делать с остальным?
— Снеговика, — ответила Лизель. — Надо слепить снеговика.
Ганс покричал Розу.
В ответ ему швырнули привычное:
— Что там еще, свинух?
— Спустись-ка, а?
Когда жена появилась, Ганс Хуберман рискнул жизнью, броском отправив в нее великолепный снежок. Совсем чуть-чуть промазав, тот ударил в стену и рассыпался, дав Маме повод ругаться, не переводя дыхания, довольно долго. Пробранившись, Роза спустилась и помогла им лепить. Потом даже принесла пуговицы для глаз и носа и кусок бечевки для снеговиковой улыбки. И даже шарф и шляпу надели на снеговика, росту в котором было всего полметра с небольшим.
— Это карлик, — сказал Макс.
— Что будем делать, когда растает? — спросила Лизель.
У Розы уже был готов ответ:
— Ты его подотрешь, свинюха, да скоренько.
Папа не согласился:
— А он не растает. — Он потер руки и подышал в них. — Тут такой мороз.
И хотя снеговик все же растаял, где-то в душе каждого из них он так же гордо и высился. Наверное, стоял у каждого перед глазами, когда они в тот сочельник наконец заснули. В ушах звучал аккордеон, в глазах маячил снеговик, а Лизель еще и думала о словах Макса, когда простилась с ним у камина.
* * * РОЖДЕСТВЕНСКОЕ ПОЗДРАВЛЕНИЕ ОТ МАКСА ВАНДЕНБУРГА * * *
— Часто мне хочется, чтобы это все скорее закончилось, Лизель, но тут ты обязательно берешь и делаешь что-нибудь такое — например, спускаешься в подвал со снеговиком в руках.
Увы, тот вечер предвещал Максу резкое ухудшение здоровья. Первые симптомы были довольно невинны и типичны. Постоянный озноб. Дрожащие руки. Участившиеся видения боксерского матча с фюрером. И лишь когда его перестали согревать отжимания и приседания, он забеспокоился всерьез. Как близко бы к огню он ни садился, все равно не мог добиться хоть сколько-нибудь нормального самочувствия. День ото дня вес его, спотыкаясь, спадал. Режим упражнений поломался и рассыпался, а Макс остался лежать щекой на угрюмом полу подвала. До самогоконца января Макс пытался поставить себя на ноги, но к началу февраля дошел до ручки. С трудом просыпался у огня, залеживался до позднего утра, рот у него кривился, а скулы стали распухать. Когда его спрашивали, он говорил, что с ним все нормально.
В середине февраля, за несколько дней до тринадцатилетия Лизель, он вышел к камину на пределе сил. И едва не упал в огонь.
— Ганс, — прошептал он, и его лицо будто стянуло судорогой. Ноги подогнулись, и он ударился головой о футляр аккордеона.
Тут же деревянная ложка плюхнулась в суп, и рядом с Максом оказалась Роза Хуберман. Она взяла в руки голову Макса и рявкнула через всю комнату на Лизель:
— Что стоишь столбом, принеси одеял. Положи на свою кровать. А ты! — Это настал черед Папы. — Помоги мне поднять его и перенести в ее комнату. Schnell!
Лицо Папы озабоченно натянулось. Его серые глаза лязгнули, и он в одиночку поднял Макса. Тот был легок, как ребенок.
— Может положим его здесь, к нам на кровать?
Но Роза уже подумала об этом.
— Нет. Здесь весь день должны быть открыты шторы, а то подозрительно выглядит.
— И то верно. — Ганс вынес Макса из комнаты.
С одеялами в руках Лизель стояла и смотрела.
В коридоре — безвольные ступни и свисающие волосы. С него свалился ботинок.
— Шевелись.
Мама по-утиному вступила в комнату следом.
* * *
Положив в постель, они завалили и замотали Макса одеялами.
— Мама?
Говорить дальше у Лизель не сразу хватило духу.
— Что? — Волосы у Розы были так туго стянуты в узел, что оторопь брала. Когда она повторила вопрос, эти волосы, похоже, натянулись еще сильнее. — Что, Лизель?
Девочка подошла ближе, боясь ответа.
— Он живой?
Узел кивнул.
Роза обернулась и сказала со всей твердостью:
— Послушай-ка, Лизель. Я не для того взяла этого человека в дом, чтобы смотреть, как он помирает. Ясно?
Лизель кивнула.
— Теперь ступай.
В коридоре Папа обнял ее.
Ей это было очень нужно.
Позже Лизель подслушала ночной разговор Ганса и Розы. Мама уложила ее спать у них в комнате, рядом с их кроватью, на полу, на матрасе, который притащили из подвала. (Были подозрения, не заразный ли он, но в итоге заключили, что для страхов нет оснований. Ведь Макс страдал не от инфекции, так что матрас принесли и застелили свежей простыней.)
Полагая, что девочка уже спит, Мама высказала свое мнение:
— Это все чертов снеговик, — зашептала она. — Наверняка с него все началось — возиться со снегом и льдом в такой холодрыге.
Папа был настроен более философски:
— Роза, это началось с Адольфа. — Он приподнялся. — Надо его проверить.
В течение ночи Макса проведали семь раз.
* * * СЧЕТ ПОСЕЩЕНИЙ МАКСА ВАНДЕНБУРГА* * *
Ганс Хуберман: 2
Роза Хуберман: 2
Лизель Мемингер: 3
Утром Лизель принесла из подвала его книгу рисунков и положила на тумбочку у кровати. Ей было ужасно, что в прошлом году она заглянула в эту книгу, и теперь Лизель держала ее плотно закрытой из уважения.
Когда в комнату вошел Папа, Лизель не обернулась и не посмотрела на него, но заговорила в стену над Максом.
— И зачем я притащила весь этот снег? — сказала она. — Ведь это все от него, так, Папа? — Она сцепила руки, словно для молитвы. — Зачем мне понадобилось лепить этого снеговика?
Но Папа, к его несгибаемой чести, остался тверд.
— Лизель, — сказал он, — так было надо.
Часами она сидела с Максом, пока тот дрожал, не просыпаясь.
— Не умирай, — шептала она. — Макс, пожалуйста, не умирай.
Он был вторым снеговиком, который таял у нее на глазах, только этот был другой. Парадокс.
Чем холоднее он становился, тем сильнее таял.
Это было как Максов приезд, снова.
Перья снова превратились в хворост. Гладкое лицо стало грубым. И признаки, которые высматривала Лизель, были на месте. Макс был жив.
В первые несколько дней она садилась и говорила с ним. В свой день рождения она рассказывала ему, что на кухне его дожидается огромный торт, если только он очнется.
Он не очнулся.
Торта не было.
* * * ФРАГМЕНТ ПОЗДНЕЙ НОЧИ * * *
Много позже я понял, что в те дни я и вправду побывал наконца января Макс пытался поставить себя на ноги, но к началу февраля дошел до ручки. С трудом просыпался у огня, залеживался до позднего утра, рот у него кривился, а скулы стали распухать. Когда его спрашивали, он говорил, что с ним все нормально.
В середине февраля, за несколько дней до тринадцатилетия Лизель, он вышел к камину на пределе сил. И едва не упал в огонь.
— Ганс, — прошептал он, и его лицо будто стянуло судорогой. Ноги подогнулись, и он ударился головой о футляр аккордеона.
Тут же деревянная ложка плюхнулась в суп, и рядом с Максом оказалась Роза Хуберман. Она взяла в руки голову Макса и рявкнула через всю комнату на Лизель:
— Что стоишь столбом, принеси одеял. Положи на свою кровать. А ты! — Это настал черед Папы. — Помоги мне поднять его и перенести в ее комнату. Schnell!
Лицо Папы озабоченно натянулось. Его серые глаза лязгнули, и он в одиночку поднял Макса. Тот был легок, как ребенок.
— Может положим его здесь, к нам на кровать?
Но Роза уже подумала об этом.
— Нет. Здесь весь день должны быть открыты шторы, а то подозрительно выглядит.
— И то верно. — Ганс вынес Макса из комнаты.
С одеялами в руках Лизель стояла и смотрела.
В коридоре — безвольные ступни и свисающие волосы. С него свалился ботинок.
— Шевелись.
Мама по-утиному вступила в комнату следом.
* * *
Положив в постель, они завалили и замотали Макса одеялами.
— Мама?
Говорить дальше у Лизель не сразу хватило духу.
— Что? — Волосы у Розы были так туго стянуты в узел, что оторопь брала. Когда она повторила вопрос, эти волосы, похоже, натянулись еще сильнее. — Что, Лизель?
Девочка подошла ближе, боясь ответа.
— Он живой?
Узел кивнул.
Роза обернулась и сказала со всей твердостью:
— Послушай-ка, Лизель. Я не для того взяла этого человека в дом, чтобы смотреть, как он помирает. Ясно?
Лизель кивнула.
— Теперь ступай.
В коридоре Папа обнял ее.
Ей это было очень нужно.
Позже Лизель подслушала ночной разговор Ганса и Розы. Мама уложила ее спать у них в комнате, рядом с их кроватью, на полу, на матрасе, который притащили из подвала. (Были подозрения, не заразный ли он, но в итоге заключили, что для страхов нет оснований. Ведь Макс страдал не от инфекции, так что матрас принесли и застелили свежей простыней.)
Полагая, что девочка уже спит, Мама высказала свое мнение:
— Это все чертов снеговик, — зашептала она. — Наверняка с него все началось — возиться со снегом и льдом в такой холодрыге.
Папа был настроен более философски:
— Роза, это началось с Адольфа. — Он приподнялся. — Надо его проверить.
В течение ночи Макса проведали семь раз.
* * * СЧЕТ ПОСЕЩЕНИЙ МАКСА ВАНДЕНБУРГА* * *
Ганс Хуберман: 2
Роза Хуберман: 2
Лизель Мемингер: 3
Утром Лизель принесла из подвала его книгу рисунков и положила на тумбочку у кровати. Ей было ужасно, что в прошлом году она заглянула в эту книгу, и теперь Лизель держала ее плотно закрытой из уважения.
Когда в комнату вошел Папа, Лизель не обернулась и не посмотрела на него, но заговорила в стену над Максом.
— И зачем я притащила весь этот снег? — сказала она. — Ведь это все от него, так, Папа? — Она сцепила руки, словно для молитвы. — Зачем мне понадобилось лепить этого снеговика?
Но Папа, к его несгибаемой чести, остался тверд.
— Лизель, — сказал он, — так было надо.
Часами она сидела с Максом, пока тот дрожал, не просыпаясь.
— Не умирай, — шептала она. — Макс, пожалуйста, не умирай.
Он был вторым снеговиком, который таял у нее на глазах, только этот был другой. Парадокс.
Чем холоднее он становился, тем сильнее таял.
Это было как Максов приезд, снова.
Перья снова превратились в хворост. Гладкое лицо стало грубым. И признаки, которые высматривала Лизель, были на месте. Макс был жив.
В первые несколько дней она садилась и говорила с ним. В свой день рождения она рассказывала ему, что на кухне его дожидается огромный торт, если только он очнется.
Он не очнулся.
Торта не было.
* * * ФРАГМЕНТ ПОЗДНЕЙ НОЧИ * * *
Много позже я понял, что в те дни я и вправду побывал наконца января Макс пытался поставить себя на ноги, но к началу февраля дошел до ручки. С трудом просыпался у огня, залеживался до позднего утра, рот у него кривился, а скулы стали распухать. Когда его спрашивали, он говорил, что с ним все нормально.
В середине февраля, за несколько дней до тринадцатилетия Лизель, он вышел к камину на пределе сил. И едва не упал в огонь.
— Ганс, — прошептал он, и его лицо будто стянуло судорогой. Ноги подогнулись, и он ударился головой о футляр аккордеона.
Тут же деревянная ложка плюхнулась в суп, и рядом с Максом оказалась Роза Хуберман. Она взяла в руки голову Макса и рявкнула через всю комнату на Лизель:
— Что стоишь столбом, принеси одеял. Положи на свою кровать. А ты! — Это настал черед Папы. — Помоги мне поднять его и перенести в ее комнату. Schnell!
Лицо Папы озабоченно натянулось. Его серые глаза лязгнули, и он в одиночку поднял Макса. Тот был легок, как ребенок.
— Может положим его здесь, к нам на кровать?
Но Роза уже подумала об этом.
— Нет. Здесь весь день должны быть открыты шторы, а то подозрительно выглядит.
— И то верно. — Ганс вынес Макса из комнаты.
С одеялами в руках Лизель стояла и смотрела.
В коридоре — безвольные ступни и свисающие волосы. С него свалился ботинок.
— Шевелись.
Мама по-утиному вступила в комнату следом.
* * *
Положив в постель, они завалили и замотали Макса одеялами.
— Мама?
Говорить дальше у Лизель не сразу хватило духу.
— Что? — Волосы у Розы были так туго стянуты в узел, что оторопь брала. Когда она повторила вопрос, эти волосы, похоже, натянулись еще сильнее. — Что, Лизель?
Девочка подошла ближе, боясь ответа.
— Он живой?
Узел кивнул.
Роза обернулась и сказала со всей твердостью:
— Послушай-ка, Лизель. Я не для того взяла этого человека в дом, чтобы смотреть, как он помирает. Ясно?
Лизель кивнула.
— Теперь ступай.
В коридоре Папа обнял ее.
Ей это было очень нужно.
Позже Лизель подслушала ночной разговор Ганса и Розы. Мама уложила ее спать у них в комнате, рядом с их кроватью, на полу, на матрасе, который притащили из подвала. (Были подозрения, не заразный ли он, но в итоге заключили, что для страхов нет оснований. Ведь Макс страдал не от инфекции, так что матрас принесли и застелили свежей простыней.)
Полагая, что девочка уже спит, Мама высказала свое мнение:
— Это все чертов снеговик, — зашептала она. — Наверняка с него все началось — возиться со снегом и льдом в такой холодрыге.
Папа был настроен более философски:
— Роза, это началось с Адольфа. — Он приподнялся. — Надо его проверить.
В течение ночи Макса проведали семь раз.
* * * СЧЕТ ПОСЕЩЕНИЙ МАКСА ВАНДЕНБУРГА* * *
Ганс Хуберман: 2
Роза Хуберман: 2
Лизель Мемингер: 3
Утром Лизель принесла из подвала его книгу рисунков и положила на тумбочку у кровати. Ей было ужасно, что в прошлом году она заглянула в эту книгу, и теперь Лизель держала ее плотно закрытой из уважения.
Когда в комнату вошел Папа, Лизель не обернулась и не посмотрела на него, но заговорила в стену над Максом.
— И зачем я притащила весь этот снег? — сказала она. — Ведь это все от него, так, Папа? — Она сцепила руки, словно для молитвы. — Зачем мне понадобилось лепить этого снеговика?
Но Папа, к его несгибаемой чести, остался тверд.
— Лизель, — сказал он, — так было надо.
Часами она сидела с Максом, пока тот дрожал, не просыпаясь.
— Не умирай, — шептала она. — Макс, пожалуйста, не умирай.
Он был вторым снеговиком, который таял у нее на глазах, только этот был другой. Парадокс.
Чем холоднее он становился, тем сильнее таял.
Это было как Максов приезд, снова.
Перья снова превратились в хворост. Гладкое лицо стало грубым. И признаки, которые высматривала Лизель, были на месте. Макс был жив.
В первые несколько дней она садилась и говорила с ним. В свой день рождения она рассказывала ему, что на кухне его дожидается огромный торт, если только он очнется.
Он не очнулся.
Торта не было.
* * * ФРАГМЕНТ ПОЗДНЕЙ НОЧИ * * *
Много позже я понял, что в те дни я и вправду побывал наконца января Макс пытался поставить себя на ноги, но к началу февраля дошел до ручки. С трудом просыпался у огня, залеживался до позднего утра, рот у него кривился, а скулы стали распухать. Когда его спрашивали, он говорил, что с ним все нормально.
В середине февраля, за несколько дней до тринадцатилетия Лизель, он вышел к камину на пределе сил. И едва не упал в огонь.
— Ганс, — прошептал он, и его лицо будто стянуло судорогой. Ноги подогнулись, и он ударился головой о футляр аккордеона.
Тут же деревянная ложка плюхнулась в суп, и рядом с Максом оказалась Роза Хуберман. Она взяла в руки голову Макса и рявкнула через всю комнату на Лизель:
— Что стоишь столбом, принеси одеял. Положи на свою кровать. А ты! — Это настал черед Папы. — Помоги мне поднять его и перенести в ее комнату. Schnell!
Лицо Папы озабоченно натянулось. Его серые глаза лязгнули, и он в одиночку поднял Макса. Тот был легок, как ребенок.
— Может положим его здесь, к нам на кровать?
Но Роза уже подумала об этом.
— Нет. Здесь весь день должны быть открыты шторы, а то подозрительно выглядит.
— И то верно. — Ганс вынес Макса из комнаты.
С одеялами в руках Лизель стояла и смотрела.
В коридоре — безвольные ступни и свисающие волосы. С него свалился ботинок.
— Шевелись.
Мама по-утиному вступила в комнату следом.
* * *
Положив в постель, они завалили и замотали Макса одеялами.
— Мама?
Говорить дальше у Лизель не сразу хватило духу.
— Что? — Волосы у Розы были так туго стянуты в узел, что оторопь брала. Когда она повторила вопрос, эти волосы, похоже, натянулись еще сильнее. — Что, Лизель?
Девочка подошла ближе, боясь ответа.
— Он живой?
Узел кивнул.
Роза обернулась и сказала со всей твердостью:
— Послушай-ка, Лизель. Я не для того взяла этого человека в дом, чтобы смотреть, как он помирает. Ясно?
Лизель кивнула.
— Теперь ступай.
В коридоре Папа обнял ее.
Ей это было очень нужно.
Позже Лизель подслушала ночной разговор Ганса и Розы. Мама уложила ее спать у них в комнате, рядом с их кроватью, на полу, на матрасе, который притащили из подвала. (Были подозрения, не заразный ли он, но в итоге заключили, что для страхов нет оснований. Ведь Макс страдал не от инфекции, так что матрас принесли и застелили свежей простыней.)
Полагая, что девочка уже спит, Мама высказала свое мнение:
— Это все чертов снеговик, — зашептала она. — Наверняка с него все началось — возиться со снегом и льдом в такой холодрыге.
Папа был настроен более философски:
— Роза, это началось с Адольфа. — Он приподнялся. — Надо его проверить.
В течение ночи Макса проведали семь раз.
* * * СЧЕТ ПОСЕЩЕНИЙ МАКСА ВАНДЕНБУРГА* * *
Ганс Хуберман: 2
Роза Хуберман: 2
Лизель Мемингер: 3
Утром Лизель принесла из подвала его книгу рисунков и положила на тумбочку у кровати. Ей было ужасно, что в прошлом году она заглянула в эту книгу, и теперь Лизель держала ее плотно закрытой из уважения.
Когда в комнату вошел Папа, Лизель не обернулась и не посмотрела на него, но заговорила в стену над Максом.
— И зачем я притащила весь этот снег? — сказала она. — Ведь это все от него, так, Папа? — Она сцепила руки, словно для молитвы. — Зачем мне понадобилось лепить этого снеговика?
Но Папа, к его несгибаемой чести, остался тверд.
— Лизель, — сказал он, — так было надо.
Часами она сидела с Максом, пока тот дрожал, не просыпаясь.
— Не умирай, — шептала она. — Макс, пожалуйста, не умирай.
Он был вторым снеговиком, который таял у нее на глазах, только этот был другой. Парадокс.
Чем холоднее он становился, тем сильнее таял.
Это было как Максов приезд, снова.
Перья снова превратились в хворост. Гладкое лицо стало грубым. И признаки, которые высматривала Лизель, были на месте. Макс был жив.
В первые несколько дней она садилась и говорила с ним. В свой день рождения она рассказывала ему, что на кухне его дожидается огромный торт, если только он очнется.
Он не очнулся.
Торта не было.