ПОСЕТИТЕЛЬ
ПОСЕТИТЕЛЬ
Нашелся новый мяч для уличного футбола на Химмель-штрассе. Это была хорошая новость. Другая была несколько тревожная — к ним двигался патруль НСДАП.
Они обходили весь Молькинг, улицу за улицей, дом за домом, и теперь стояли у лавки фрау Диллер, наскоро перекуривая и готовясь продолжить свои дела.
В Молькинге уже имелась кучка бомбоубежищ, но вскоре после бомбардировки Кёльна решили, что еще несколько городу не повредит. И вот НСДАП проверяла каждый дом и подвал в Молькинге, выясняя, может ли он стать кандидатом в убежища.
Издалека за инспекцией наблюдали дети.
Они видели, как над стайкой партийцев вился дымок.
Лизель только что вышла и сразу направилась к Руди и Томми. Харальд Молленхауэр побежал за улетевшим мячом.
— Что тут такое творится?
Руди сунул руки в карманы.
— Партия. — Он смотрел, как его дружок выковыривает мяч из палисадника фрау Хольцапфель. — Проверяют все дома и кварталы.
Моментальная сухость охватила рот Лизель изнутри.
— Зачем?
— Ты что, вообще ничего не знаешь? Расскажи ей, Томми.
Томми растерялся:
— Ну, я не знаю.
— Вы оба безнадежные. Нужно больше бомбоубежищ.
— Что — подвалы?
— Нет, чердаки. Конечно подвалы. Боже, Лизель, ты и впрямь тупица, а?
Мяч вернулся в игру.
— Руди!
Руди повел мяч, а Лизель так и стояла столбом. Как вернуться домой, не вызвав подозрений? Дым у магазина фрау Диллер почти растаял, и компания мужчин начала рассеиваться. Знакомым жутким порядком накатила паника. Горло и рот. Воздух стал песком. Думай, думала она. Давай, Лизель, думай, думай.
Руди забил гол.
Далекие голоса поздравляли его.
Думай, Лизель…
И она придумала.
Точно, — сказала она себе. — Только надо все чисто проделать.
Партийцы продвигались по улице, рисуя на некоторых дверях краской буквы LSR, а мяч порхал по воздуху — и прилетел к одному из ребят постарше, Клаусу Беригу.
* * * LSR * * *
Luft Schutz Raum:
Бомбоубежище
Парень развернулся с мячом — и в этот миг налетела Лизель, и они столкнулись с такой силой, что игра автоматически остановилась. Мяч покатился в сторону, а все игроки сбежались. Лизель одной рукой держалась за содранное колено, другой — за голову. Клаус Бериг держался за правую голень, морщась и сквернословя.
— Где она? — прошипел он. — Я ее убью!
Убийства не будет.
Хуже.
Добродушный партийный инспектор видел происшествие и исполнительно затрусил к компании.
— Что тут случилось? — спросил он.
— Да она бешеная. — Клаус показал на Лизель, и мужчина помог ей подняться. Табачное дыхание партийца насыпало перед лицом девочки прокопченный песчаный холм.
— Не похоже, что ты вообще сейчас сможешь играть, детка, — сказал он. — Где ты живешь?
— У меня все нормально, — ответила она. — Правда. Я сама могу дойти. — Главное — отвали от меня, отвали!
Тут и вмешался Руди, вечный вмешивальщик.
— Я помогу тебе дойти, — сказал он. Ну почему бы ему для разнообразия не заняться своими делами?
— Правда, — сказала Лизель. — Ты играй, Руди. Я справлюсь.
— Нет, нет. — Его было не свернуть. Вот упрямец! — Это ж минута-две.
Ей снова пришлось думать, и снова у нее получилось. Руди принялся ее поднимать, и она заставила себя упасть еще раз, на спину.
— Папу, — сказала она. Небо, заметила девочка, ослепительно синее. Ни намека на облако. — Можешь привести его, Руди?
— Сиди тут. — Обернувшись направо, он крикнул: — Томми, пригляди за ней, ладно? Не давай ей шевелиться.
Томми резво взялся за дело.
— Я присмотрю, Руди. — Он встал над ней, дергаясь и стараясь не улыбаться, а Лизель не сводила глаз с партийца.
Через минуту над ней спокойно стоял Ганс Хуберман.
— Папа.
На его губах шевелилась огорченная улыбка.
— Я все думал, когда это случится.
Папа поднял Лизель и повел домой. Игра продолжалась, а инспекция была уже в нескольких домах от Хуберманов. И за той дверью им никто не открыл. Руди опять закричал: — Вам помочь, герр Хуберман?
— Нет, нет, играйте, герр Штайнер. — «Герр Штайнер». Папу Лизель невозможно было не любить.
Едва зашли домой, Лизель все выложила.
Попыталась найти тропу между молчанием и отчаянием.
— Папа.
— Не разговаривай.
— Партия, — прошептала она. Папа остановился. Оборол желание распахнуть дверь и выглянуть на улицу. — Они проверяют подвалы, где сделать убежища.
Папа усадил ее.
— Умница, — сказал он и тут же крикнул Розу.
У них была минута, чтобы придумать план. Чехарда мыслей.
— Давайте его в комнату Лизель, — предложила Мама. — Под кровать.
— Ты что? А если они и комнаты решат осмотреть?
— У тебя есть другой план?
Поправка: у них не было минуты.
В дверь дома 33 по Химмель-штрассе раздались семь дробных ударов, и было уже поздно кого-то куда-то переводить.
Голос.
— Откройте!
Удары их сердец наскакивали друг на друга, сминая ритм. Свое Лизель попыталась съесть. Вкус сердца во рту не очень-то бодрит.
Роза прошептала:
— Езус, Мария…
В тот день на высоте оказался Папа. Он бросился к подвальной двери и кинул с лестницы предостережение. Вернувшись, заговорил быстро и без пауз.
— Значит, так, на фокусы времени нет. Можно отвлекать их сотней способов, но сейчас осталось только одно. — Он повел глазами на дверь и закончил: — Не делать ничего.
Не этого ждала от него Роза. Ее глаза расширились.
— Ничего? Ты что, спятил?
Стук повторился.
Папа был тверд.
— Ничего. Мы сами даже не будем спускаться — нам абсолютно плевать.
Все чуть не замерло.
Роза смирилась.
Окаменев от напряжения, она покачала головой и пошла открывать дверь.
— Лизель. — Папин голос клинком прошел сквозь девочку. — Главное — спокойно, verstehst?
— Да, Папа.
Она постаралась сосредоточиться на своем разбитом колене.
— Ага!
Роза в дверях еще спрашивала о причине такого вторжения, а добряк партиец уже приметил Лизель.
— Бешеная футболистка! — Он усмехнулся. — Как твое колено? — Фашистов обычно представляют не особенно жизнерадостными, но этот мужчина определенно был весельчак. Войдя, он сразу игриво склонился над коленом Лизель, делая вид, что изучает рану.
Неужели он знает? — думала Лизель. Может, он почуял, что мы прячем еврея?
Папа подошел от раковины с влажной тряпицей и стал промакивать разбитое колено Лизель.
— Жжет? — Его серебряные глаза были внимательны и спокойны. Испуг в них легко можно было принять за беспокойство о ребенке.
Роза крикнула из кухни:
— Жжет, да мало. Может, это ей будет урок.
Партиец выпрямился и рассмеялся:
— Мне кажется, эта девочка там не берет никаких уроков, фрау?..
— Хуберман. — Картон пошел складками.
— …фрау Хуберман, мне кажется, она их дает! — Он выдал Лизель улыбку. — Всем этим мальчишкам. Верно, детка?
Папа задел салфеткой ссадину, и Лизель вместо ответа поморщилась. А заговорил Ганс. Тихо извинился перед девочкой.
Повисла неловкость молчания, и партиец вспомнил, зачем пришел.
— Если не возражаете, — объяснил он, — мне нужно спуститься в ваш подвал на пару минут, чтобы посмотреть, годится ли он для убежища.
Папа еще разок ткнул в раненое колено.
— У тебя и синяк будь здоров, Лизель. — И между делом ответил зависшему над ним партийцу. — Конечно. Первая дверь направо. Извините за беспорядок.
— Пустяки — я сегодня кое-где такое видал, что хуже не будет. Сюда?
— Угу.
* * * САМЫЕ ДОЛГИЕ ТРИ МИНУТЫ В ИСТОРИИ ХУБЕРМАНОВ * * *
Папа сидел у стола. Роза, беззвучно шевеля губами, молилась в углу. Лизель вся сварилась: колено, грудь, мышцы рук. Не думаю, чтобы кто-то из них беспокоился, чтó они будут делать, если подвал признают годным для убежища.
Сначала надо было пережить инспекцию.
Все прислушивались к шагам фашиста в подвале. Раздавался шорох рулетки. Лизель не могла отогнать мысль о Максе: как он сидит сейчас под лестницей, свернувшись вокруг своей книги рисунков, прижимая ее к груди.
Папа встал. Новая идея.
Он вышел в коридор и крикнул:
— Как вы там, управляетесь?
Ответ поднялся по ступенькам через голову Макса Ванденбурга:
— Еще минутку, и все.
— Хотите чаю или кофе?
— Нет, спасибо!
Вернувшись на кухню, Папа велел Лизель принести книгу, а Розе — заняться обедом. Он решил, что хуже всего —сидеть с озабоченными лицами.
— Давай, Лизель, — сказал он громко. — Поторопись. Болит, не болит — мне дела нет. Тебе надо закончить книгу, ты же собиралась.
Лизель старалась не сорваться.
— Да, Папа.
— Ну так чего ты ждешь? — Лизель видела, что подмигнуть Папе стоило немалых усилий.
В коридоре она едва не столкнулась с партийцем.
— Не поладили с папой, а? Не переживай. Я и сам так же со своими детьми.
Они пошли каждый своей дорогой, и, войдя в комнату, Лизель упала на колени, не замечая лишней боли. Она слушала: сначала заключение, что подвалу не хватает глубины, потом прощания, одно из которых было брошено по коридору:
— До свиданья, бешеная футболистка!
Лизель опомнилась:
— Auf Wiedersehen! До свидания!
«Почтальон снов» плавился в ее руках.
По словам Папы, Роза стекла прямо у плиты в тот же миг, как инспектор оказался за дверью. Они зашли за Лизель и спустились в подвал, отодвинули правильно уложенные холстины и банки с краской. Макс Ванденбург сидел под лестницей, сжимая, как нож, свои ржавые ножницы. Подмышки у него промокли насквозь, а слова упали с губ, как язвы.
— Я не пустил бы их в ход… — тихо сказал он. — Я… — Он плашмя приложил ржавые лезвия ко лбу. — Простите, что вам пришлось это вынести.
Папа закурил. Роза взяла ножницы.
— Ты жив, — сказала она. — Все мы живы.
Извиняться уже давно было поздно.