Тремор и травмы

Комментарий к АПРЕЛЬ. Часть 22. Простой вопрос
"Будет, что почитать на карантине"

Запасайтесь фанфиками и печеньками, ребята.
И берегите себя, пожалуйста.
Новости все тревожнее и тревожнее.
- Подсказать вам еще что-нибудь?

Девушка улыбается так широко и ослепительно, что мне невольно хочется улыбнуться ей в ответ. И, в другое время, я бы так и сделал. Однако сейчас внимание миловидной продавщицы целиком и полностью сосредоточено на Шастуне, который с крайне озадаченным видом вертит в руках три вида поводков и шлеек.

- Знаете, для щенков лучше всего подойдет этот, - девушка указывает на аккуратный темно-синий поводок с рулеткой, одновременно касаясь предплечья Антона и приближаясь к нему еще на полшага, - а у вас какая собачка?

- Ну...примерно вот такая, - Шастун разводит руки в стороны, показывая габариты нашего нового питомца, при этом абсолютно игнорируя или попросту не замечая настойчивых флюидов продавщицы, густым роем вертящихся вокруг него, - как думаешь, Арс? Такой пойдет?

Забавно, что он еще помнит о моем присутствии.

- Антон, бери уже какой-нибудь. Нам еще корм выбирать и кормушку.

Зря я напялил кожанку. Для середины апреля жара стоит просто аномальная, а в небольшом магазине и вовсе царит настоящая душегубка. Чувствую, как под носом и на висках уже выступает мелкая испарина, но Шастун, сосредоточенно пыхтя и хмурясь, снова возвращается к несчастным поводкам.

- А он не слишком слабый? Не порвется?

- Ну что вы! - девушка всплескивает руками слишком наигранно, радуясь продолжению беседы с симпатичным юношей и с готовностью продолжает расписывать бесчисленные преимущества несчастной вещицы, - максимальная нагрузка на него составляет двадцать килограмм. Так что, для щенка в самый раз подойдет.

- Он кажется каким-то ненадежным.

- Ну да. У нас же волкодав дома живет. Может, цепь возьмем лучше? Чтобы уж наверняка, - жара донимает меня все настойчивее, поэтому, когда Шастун в сотый раз проверяет поводок на прочность, нервы начинают потихоньку сдавать.

- Он вырастет, - Антон серьезен, словно покупает не собачий аксессуар, а квартиру в миллионную ипотеку, - ты пока, может, кормом займешься?

Хочется в голос застонать, однако молча разворачиваюсь и послушно бреду в отдел кормов, где меня неожиданно настигает новая волна отчаяния. Разновидностей столько, что, кажется, голова сейчас пойдет кругом. Если Шастун припрется и сюда, то в этом «кормовом» море мы рискуем затонуть еще на час, судя по «умению» Антона делать разумный выбор на примере гребаных поводков.

- Простите, - глаза разбегаются, и найти что-то для щенков у меня отчаянно не выходит, - не поможете мне?

- Секунду, - тут же откликается девушка, однако на помощь мне не торопится, видимо, всерьез увлекшись лекцией для Антона о разновидностях и размерах поводков.

Наконец, я выхватываю взглядом среди множества пестрящих упаковок нужную. Беру сразу три пачки, попутно захватываю миски для кормления и воды, пару косточек для зубов и забавные разноцветные мячики. Навьюченный словно заправский верблюд возвращаюсь к кассе, где в тягостных раздумьях Антон Андреевич уже мечется, аллилуйя, между двумя, а не четырьмя поводками.

- Давайте вот этот, - глубоко вздохнув, он протягивает девушке аккуратную шлейку, при этом выглядит так, словно только что сделал выбор между жизнью и смертью, не иначе.

Продавщица, на весьма внушительной груди которой покоится бейдж с редким именем «Инна», быстро все пробивает, с тоской поглядывая на Шастуна, который в мгновение ока теряет к ней всякий интерес. Он уже почти выходит из магазина, пока я расплачиваюсь и складываю покупки в пакет, когда она вдруг произносит.

- Кстати, вместо обычных мисок могу предложить вам отличные автоматические кормушки. Они четко дозируют корм, на них можно установить таймер, при этом вам не обязательно все время быть дома, а ваш питомец никогда не останется голодным.

Уже с сумкой в руках, на полпути к спасительному выходу, я замечаю как глаза Антона опасно вспыхивают неподдельным интересом. Прежде чем он успевает задать следующий вопрос, я почти силком выталкиваю его на воздух.

- Еще одной бесконечной лекции я не выдержу, - наслаждаясь прохладным ветром, я вдыхаю полной грудью и, вручив Антону пакет, надеваю темные очки. Солнце слепит по-летнему, уже начинает ощутимо пригревать и обещает прекрасный выходной впереди.

- Она очень интересно рассказывает, - Антон косится на закрывшуюся за нами стеклянную дверь с тоской, - и выбор там большой.

- Да, а еще катастрофический дефицит кислорода.

- Я могу вернуться один. Подождешь?

- Серьезно? - жаль, что моего крайне подозрительно прищура Шастуну за очками не разглядеть, - а уж за кормушкой ли ты туда пойдешь?

- В смысле?

- В коромысле. Не к мисс «Четвертый размер» собрался?

Антон секунду недоуменно хлопает глазами, а потом хитро ухмыляется.

- А что, прям четвертый? Уверен?

- Она тебя раздавит им.

Антон нагло ухмыляется, отправляет в рот сигарету, щелкает зажигалкой и глубоко затягивается.

- Во всяком случае, перед смертью я окунусь в прекрасное, - выдыхает сизый дым, самодовольно поправляет бейсболку и косится на меня сверху вниз, - Арсений Сергеевич, вы что же, ревнуете?

Отвечать нахалу не хочется. Остается только гордо прошествовать вперед, и фыркнуть погромче на его нарастающие подколы и насмешки за спиной.

***

- Зашибись!

Антон изумленно округляет глаза, замирает истуканом прямо на пороге комнаты, а потом брезгливо морщится, прижимая кулак ко рту.

- Блять!..

- Это еще мягко сказано.

- Арс...я....

Он умоляюще заглядывает в глаза, и мне требуется мгновение, чтобы догадаться, что же ему от меня нужно.

- Ой, нет! Это твое животное!

- Он больше не...

- Ни за что, Антон. Нужно было пойти погулять с ним утром, а не валяться в кровати. Так что это целиком и полностью твоя вина!

Шастун с опаской и отвращением косится на аккуратную кучу в углу комнаты. Спасибо еще, что не на ковре. Аромат в комнате стоит уже устойчивый, а значит Месси набедил давненько. Сам виновник сидит перед нами, отчаянно виляя коротким хвостом, и даже не подозревает, как оступился.

- Блять... - Антон вздыхает так протяжно и тяжко, косится на слишком жизнерадостного для ситуации щенка и понуро бредет в ванную.

Пока Шастун с видом обреченного на гибель супергероя мужественно и, одновременно, опасливо тянется веником к «мине», которая уже успела даже подсохнуть, я стою в дверях, давя в себе настойчивое желание все-таки помочь ему.

«Он же пес! Это умное животное. Они не кошки, они не гадят по углам! Он дождется нас, а потом я выйду с ним погулять и он сделает все свои дела».

Эту оду Антон читал мне, блаженно развалившись в постели, пока Месси вьюном вертелся у моих ног. Пока я неторопливо завтракал, в лучших традициях ленивых выходных, Шастун, раскинув по кровати километровые конечности, мирно сопел в подушку. Я тщетно пытался отправить его выгулять щенка, но он лишь вяло убеждал меня, что совсем не обязательно идти утром и ручался, что обязательно сходит по возвращении из магазина. А уж за это время точно не случится ничего противозаконного.

- Стоили ли лишние десять минут в кровати этих страданий?

Удержать в себе язвительное замечание не выходит, поэтому на угрюмый, полный страдания взгляд я отчаянно пытаюсь не расхохотаться. Антон орудует тряпкой с такой осторожностью, словно работает со смертельно опасной, едкой кислотой, а не банальными какашками.

-Ой, заткнись!

- А я говорил...

- Ну, хватит!..

- «Это умное создание! Это не кошка!»

- Завали!

Когда дурно пахнущий инцидент оказывается полностью исчерпанным, Шастун с гордым видом победителя, торжественно удаляется в ванную, не удостоив меня и взглядом. Судя по шуму душа, Антон решил в прямом смысле смыть с себя все остатки преступления. Быстро распахиваю все окна, переодеваюсь и попутно думаю, что неплохо бы и пообедать. Казалось бы, мы только недавно проснулись, сходили лишь в зоомагазин, а на часах уже полдень. Время летит катастрофически быстро. Настолько, что я почти не успеваю за ним.

***

- Аллергия? Серьезно?

- Серьезно. Если не хочешь, чтобы мое лицо сейчас превратилось в воздушный шар, лучше убери его от меня подальше.

С этими словами Шастун отодвигает от себя тарелку с восхитительным пловом, над которым я горбатился почти целый день. Аппетитно пахнущий, рассыпчатый плов получился, на мой взгляд, просто-таки волшебным, несмотря на то, что стряпал я его впервые, ориентируясь исключительно на рецепт в интернете.

- Что, прям совсем раздует?

- Угу, - Антон сосредоточенно щелкает пультом от телевизора, попутно набив полный рот печеньем из вазы, стоящей на столе, - я шам в шесть лет ушнал.

Остается только вздохнуть трагически. Конечно, оповестить меня о своей аллергии на рис он соблаговоляет только спустя три часа моего пыхтения на кухне. Тщетного, как выясняется.

- А сказать мне не мог? Видел же, чем я занимаюсь.

Антон стреляет виноватым взглядом из-под ресниц, справляется, наконец, с печеньем, и пожимает плечами.

- Да я как-то внимания не обратил. А сказать заранее и не подумал даже.

- И что ты теперь будешь есть?

***

Шум воды в ванной прекращается. Через пару минут слышатся шаркающие шаги, звон стакана на кухне, сюсюкание с Месси, и гулкое хлопанье дверцы холодильника. Я уже почти успеваю заснуть, но прижавшееся к спине теплое, чуть влажное после душа тело мигом сгоняет с меня всю сонливость. Антон по-хозяйски перекидывает через меня ногу, обвивает рукой сверху, утыкается носом в затылок и шумно выдыхает, почти обжигая дыханием кожу.

- Спишь?

Ну, конечно. После того, как ты с грацией бегемота в посудной лавке прошелся по квартире, вдоволь погремел посудой, а теперь практически лежишь на мне - о, да. Я все еще сплю.

- Нет, - поворачиваюсь прямо под его рукой, коснувшись кончиком носа щеки.

- Я тебя разбудил?

Гениальный вопрос.

Он пальцами пробегается по моей спине, словно пересчитывая, останавливается на каждом позвонке, спускается к пояснице и замирает на ягодицах, улыбаясь совершенно невыносимо и самодовольно. Самым кончиком языка мажет по губам, тянется ко мне и целует так мягко и нежно.

Мне голову сносит. Точно так же, как и в первый раз. Привычно теряюсь, стоит ему только невзначай коснуться, не то что - поцеловать. Тело отвечает ему мгновенно, без промедления. Прижимаю Антона к себе, не слушая возмущенного мычания в поцелуй. Он улыбается, кажется, бормочет что-то, но слов разобрать не могу из-за слишком разогнавшейся в висках и остальном организме крови.

Когда Антон, сверкая совершенно безумным взглядом, садится сверху, обхватывая ногами мои бедра и заводя мне руки за голову, я уже не здесь. Он по-кошачьи выгибает спину, склоняется ко мне, выцеловывая шею, кусая, лаская губами ключицы и плечи. Я дышать забываю от него, до жжения в груди, до боли под ребрами, ноющей и нарастающей. Антон отзывается на каждое мое касание, сильнее прогибается в пояснице, стонет глухо и надрывно, трется носом, в сотый раз обводя языком ямочку между ключицами и вжимается горящим лбом куда-то в шею. Ловлю ладонями его лицо, целую, втягиваю в себя по частицам, до самых мелких атомов, каждый выдох и хрип забирая, чтобы внутри себя разложить и запереть навсегда.

Антон такой разнеженный сейчас, теплый после горячего душа, пахнущий гелем с ароматом невыговариваемых фруктов, с влажными, взъерошенными волосами. Такой невозможно домашний и уютный, что мне заскулить от умиления хочется. В охапку его сгрести, прижать посильнее и греться этим его теплом, исходящим от него словно от камина. Этим уютом, негой, близостью пропитаться насквозь. Он льнет ко мне, вжимается, трется бедрами и снова рукой схватывает оба моих запястья над головой.

- Жаль, что нет наручников, - шепчет в самое ухо, пальцами свободной руки уже пытаясь забраться под резинку моих трусов.

Однако.

Когда я говорил, что узнал его до конца, я, видимо, сильно преувеличивал.

***

- Антон, это не для меня.

- Арс, мне нужно это гребаное сочинение уже на завтра.

- Ничем не могу тебе помочь.

- Я ведь могу и с интернета списать. Ты же сам просил не делать этого, вот и помоги, чтобы я «бездумно не копировал чужие мысли, а учился излагать собственные».

Надо признать - такое было. Не списывать вслепую я его действительно убеждал. И именно этими словами. Похоже, Антон все-таки прислушался. Вот только теперь это вышло неожиданной проблемой для меня самого. Еще и угрожает.

- На ЕГЭ одно из заданий как раз сочинение, - Шастун трясет увесистым сборником заданий по русскому языку передо мной, жестикулируя слишком активно и увлеченно, - а мои способности к сочинительству сводятся, блять, к грандиозному нихуя!

Мне хочется съязвить про мат и несчастное сочинение. Интересно, если Антон, по своему обыкновению, употребит везде «блять» вместо запятых, как это обычно бывает в его речи, это будет расценено как личный авторский стиль или что-то вроде изюминки?

- Анто-о-о-он, я люто ненавидел все сочинения и изложения в школе. Даже в детдоме, когда характеристики писал, едва ли вешался!

- Но ведь не вешался же! - порывисто подхватывает Шастун, - тем более, здесь тоже что-то вроде характеристики. Только главного героя какого-то мутного рассказа. Ну, так что? Вперед?

Не дождавшись моего ответа, он весело кивает сам себе, благодарно целует меня в уголок губ и, старательно игнорируя крайне унылое выражение моего лица и отсутствие согласия, как такового, с готовностью открывает сборник и тетрадь.

- С чего начнем?

***

Антон меняется.

Иногда я ловлю себя на мысли, что он меняется едва ли не каждый день. Становится неуловимо старше, мужает, словно расправляет плечи и постепенно превращается из юноши в молодого, очень красивого мужчину. Прошло всего два месяца как мы живем с ним под одной крышей, но от загнанного подростка с букетом комплексов, психологических проблем и угрюмым выражением лица не осталось и следа. Голос становится грубее, взгляды и поступки - смелее. Он обживается, привыкает, открывается и становится еще притягательнее. Хотя казалось бы - куда еще больше?

Меняется Антон не только внешне. И не только в том, что становится для меня чем-то большим, чем просто воспитанник, знакомый и самый лучший, близкий друг.

Нет.

Он становится всем.

Я даже не догадывался, даже не подозревал, что могу влюбляться настолько сильно и глубоко. Конечно, как и все, я влюблялся в школе, потом - в институте. Были мимолетные, секундные влюбленности в автобусе или поезде. Когда, стоя потом на своей станции в одиночестве, задумчиво провожая взглядом удаляющийся вагон, слегка потерянный или окрыленный думаешь о том, что было бы, если бы вам с таинственной незнакомкой или незнакомцем было по пути. Слышал я и о любви с первого взгляда. Той самой странной, пресловутой штуковине, которая стрелой пронзает сердце и не дает думать ни о чем, кроме объекта своего желания. Слышал, читал, был даже свидетелем однажды. Но не верил, что подобное может когда-нибудь произойти со мной.

И этого не случалось.

Добровольский захомутал меня, пользуясь исключительно собственным опытом и моей незрелостью. Алена оказалась на момент расставания с Пашей той самой тихой гаванью, в которой спокойно, тепло и не трахают до онемения на переменах в туалетах. И там, и там это была не любовь. Просто некая привязанность, время, проведенное рядом, секс и банальная привычка.

Антон же просто появился в моей жизни.

Он не делал абсолютно ничего, чтобы сблизиться со мной. Чтобы как-то расположить к себе, чтобы понравиться или выделиться. Нет.

Он просто б ы л.

И мне хватило нескольких встреч, чтобы незаметно для себе увязнуть в нем по самое «не балуйся».

Я ведь не идиот. И не малолетка, который не знает, как объяснить влечение к человеку, и что с ним вообще делать. Я прекрасно осознавал, к чему все идет. Я был в отношениях. Устоявшихся, прочных, надежных отношениях с Аленой, но все равно влюбился в Шастуна. И надо признать, чувство, овладевшее мной после встречи с ним, было гораздо, на порядок сильнее, ярче и импульсивнее всего того, что я когда-либо испытывал.

Мне просто стало нужно видеть его.

Сначала.

Я никак не мог выбросить его из головы. Как ни пытался, не мог объяснить самому себе почему, но из мыслей Шастун упорно не шел. Потом стали необходимы разговоры. Не безликие беседы педагога и воспитанника, а более проникновенные, откровенные и открытые разговоры. Постепенно я привык и к ним, стал нуждаться, хотеть и ждать их. И уже тогда понимал, в какую степь меня несет.

И прекрасно знал, что при желании я все еще могу остановиться. Могу уволиться, уехать подальше, жениться на Алене и забыть.

Но я не останавливался.

Шагал дальше, смотрел дольше, чем положено, невзначай касался руки, изнывая потом ночами от воспоминаний и слишком ярких фантазий. Говорил, открывался сам, пускал ближе, одновременно располагая Антона к себе. Проникался им, пропитывался его голосом, хмурым взглядом исподлобья, холодом колец на длинных пальцах и сигаретным дымом. Все шел и шел, не оглядываясь, не боясь, прямо в чащу, в душу, внутрь. Туда, где в один момент вдруг стало слишком темно для души обычного семнадцатилетнего подростка.

Откровение Антона едва не сломало меня. Но в следующий же миг, когда шок от услышанного прошел, я почувствовал, как нечто иное крепко укоренилось внутри. Расправило невидимые крылья, вспыхнуло с такой неожиданной силой, что едва не ослепило меня сначала. Теперь это уже было не просто влечение. Не просто желание говорить или видеть его. Чувства, эмоции, все переживания за Шастуна в этот момент оформились, стали отчетливее, сильнее.

Глубже.

Вот с того момента повернуть назад я уже не мог.

Антон, поделившись со мной своей страшной тайной, невольно цепко приковал меня к себе. Без единой веревки привязал так крепко, что узлов между нами уже не распутать вовек. Да я и не старался, нужно признать. С самой первой встречи я чувствовал странную слабость перед ним. Уязвимость, несмотря на то, что я старше его, опытнее, сильнее морально. Хотя, последнее вряд ли можно назвать непреложным фактом. Учитывая неприятное прошлое Антона, вопрос о моральной устойчивости каждого из нас нельзя считать решенным окончательно.

Но я все еще противился. Пытался оправдаться перед самим собой. Не хотел считать себя извращенцем, испытывающим какое-то похотливое, абсолютно неконтролируемое желание к несовершеннолетнему юноше, к тому же - беззащитному сироте, которого и был обязан оберегать. Старался найти лазейку, убеждал себя, что это всего лишь забота. Беспокойство за воспитанника - не больше. Не признавал, стыдился, не пускал в себя, хотя дурман смыкался вокруг все плотнее, проникал внутрь и беспощадно жег легкие едким запахом табака.

Последняя стена пала, когда Антон едва не погиб. Я сдал все позиции без боя и противоречий. Отпустил самого себя, дал плыть по течению, поддался теплой волне, которая, в итоге, привела меня в объятия Антона на больничной кровати, когда он только-только начинал приходить в себя. В тот момент все стало ясно окончательно. Уже не было страха, не было стыда и моральных метаний на тему однополых отношений и существенной разницы в возрасте.

Я просто окончательно понял, что л ю б л ю.

И теперь, с каждым весенним днем, когда просыпаюсь рядом с ним, я понимаю, что, наверное, влюбился в него все-таки с того самого первого взгляда. Просто не сразу понял, не сразу признал. Не сразу нашел в себе смелость и силы распознать это, ответить на то, что так упорно и долго росло внутри меня. Не сорняк, а прекрасный цветок, который теперь каждый день набирает цвет и силы, распускается все сильнее, обдает ароматом и кружит голову так сильно, что невольно становится страшно за собственное психическое здоровье.

Антон стал всем.

Он стал необходим физически и во всем.

И тяга к нему, растущая с каждой минутой, проведенной рядом с ним, не отпускает, не слабеет и не иссякает, а только крепится и становится прочнее.

Мне стало нужно ощущать его всегда. Ночные смены превратились в настоящие пытки. Я помешался, заболел им, стал одержим до странной, почти неконтролируемой привязанности.

И Шастун, несмотря на юный возраст, читал все это во мне слишком хорошо. Он всегда имел власть надо мной. Сначала неосознанную, теперь - вполне изученную им самим. Он проник в каждый угол, в каждую мышцу, распространился внутри и крепко осел на сердце. Откуда-то знал, как сделать лучше. Словно чувствовал, что именно мне понравится, умело играл на мне, будто на огромном музыкальном инструменте, каждый раз тонко касаясь исключительно нужных струн. Целовал, обнимал, дотрагивался, говорил - все так, как было нужно мне, словно живое, теплое воплощение самых потаенных и ярких желаний. Таким он и стал, по правде сказать.

Но иногда я «ловил» его. В такие редкие моменты, когда он не замечал меня, считал, что я сплю или не вижу. И в эти секунды мое сердце сжималось в слишком тугой комок, отказываясь делать следующее сокращение. Антон не грустил. Он просто задумывался. Сидел молча, долго глядя в никуда, мешал ложкой уже давно растворившийся сахар в чае, перебирал густую шерсть Месси так долго, что щенок засыпал, убаюканный ласковыми движениями пальцев хозяина. О чем думал Шастун - я понять не мог. И не спрашивал, хотя едва не сгорал от любопытства. В конце концов, абсолютно каждый человек имеет право на личное пространство. На время, когда можно побыть наедине с самим собой, подумать. Учитывая ситуацию Антона - ему такие моменты были просто необходимы. Что бы ни произошло между нами, он был и остается жертвой. Жертвой не только физического насилия, но и морального. Гнусного, абсолютно недопустимого поведения тех, под чьей защитой он должен был быть. Тех, кому должен был доверять и доверял безоговорочно и крепко. Даже простодушно и иногда откровенно слепо.

Я не стал рассказывать ему про предательство Выграновского. Хотя, наверное, и стоило бы. Потому что как бы я не отмахивался от него, этот Скруджи невидимой стеной проходил между нами каждый раз, когда беседа неосторожно касалась прошлого. Иногда мне казалось, что в минуты задумчивости Антон думает именно о нем. Что, в принципе, было бы вполне ожидаемо и объяснимо. Кем бы ни был Выграновский и какой бы сволочью не оказался в итоге - он первая любовь Антона. Первая и сильная настолько, что придала ему невероятных, нечеловеческих сил для того, чтобы самолично, по доброй воле шагнуть в бездну без страховки.

Наверное, он думал о нем. Конечно, думал. Вспоминал прошедшие дни в детском доме, когда Выграновский не надолго, но стал целым миром для него. Антон сам говорил мне об этом когда-то давно. Когда эти слова еще не ранили меня так сильно и больно, как сейчас ранят одни лишь собственные догадки. Каждый имеет право на прошлое. И Антон - не исключение. То, что я чувствовал в такие моменты, мало походило на ревность в ее классическом проявлении. Скорее, какая-то изощренная форма, когда она опасно граничит с жалостью. К себе и Антону. А еще - с обидой и злостью за то, что Шастун провел слишком много времени рядом с тем, кто это совсем не заслуживал. Кто мерзко использовал его любовь и преданность. Кто бессовестно надавил на жалость, умело сыграл на самых обостренных чувствах, обманул, толкнул к ужасным вещам, а потом просто растворился в пустоте.

И самое страшное, что даже после исчезновения Выграновского, Антон был предан ему. Продолжал верить в откровенный блеф Шеминова, продолжал играть в его премерзкие игры, продолжал слепо верить.

Продолжал любить его.

***

- Ты любил его?

Этот вопрос немного вгоняет меня в ступор. Кажется, я даже успеваю немного задремать перед ним. Поэтому сейчас нить нашего предыдущего разговора чуть-чуть ускользает от меня. Однако Антон не отступает, терпеливо ждет от меня ответа и не сводит пытливого взгляда.

- Арс?

- Нет. Наверное, нет.

- Наверное?

Ему интересно. И он, впервые за все время нашего знакомства, может, наконец, так открыто и смело расспросить меня обо всем, о чем захочет. В том числе - и об отношениях с Добровольским.

- Скорее нет. Я был влюблен в него. Недолго, ярко, но мимолетно.

- И все же влюблен?

Он не ревнует. Интересуется, расспрашивает, копается, увлеченно роясь в далеких закоулках моей памяти и прошлых отношений, но не ревнует. Спокойно спрашивает об Алене и нашей жизни с ней, а сейчас так же ровно говорит о Добровольском. Он кажется расслабленным, однако в глазах уже разгорается знакомый мне огонек, грозящий вот-вот вырваться наружу.

- Я же говорю - мимолетно. Через некоторое время он стал утомлять меня. Мне стало хотеться чего-то другого. Того, чего он дать мне не мог.

- Чего же?

- Он предлагал стабильность. А мне хотелось бури тогда.

- Может быть, он дал бы тебе и её?

Сейчас мне кажется, что все, случившееся моей жизни, неизменно и неумолимо вело меня именно к этому моменту, когда я могу прижиматься к Антону всем телом и слушать его размеренное дыхание. И разрыв с Пашей, и отношения в «никуда» с Аленой, и работа в приюте, знакомство с Шеминовым и погружение в его грязные дела - все толкало меня именно в эту комнату, в это время и в эти руки, которые сейчас невесомо перебирают мои волосы.

- Почему вы расстались?

- Потому что он позвал меня с собой.

- Он любил тебя?

- Не знаю. Наверное.

Антон кивает. Он уже слышал эту историю, но только лишь в краткой аннотации. Сейчас же он имеет возможность ознакомиться с первоисточником.

- И почему ты не поехал?

Миллион «почему». И не на все у меня есть ответы. Шастун же выводит меня на откровение. Вижу - ему нужно услышать это. Хочется и, в тоже время, он почему-то ходит вокруг да около. Не спрашивает напрямик, и я отвечаю ему в этом же стиле.

- Потому что я не был готов к этому.

- К чему?

- К серьезным отношениям с ним.

- Именно с ним? Или вообще?

- Не знаю. С Аленой-то потом все как раз и стало неожиданно долговременным и серьезным. Наверное, все-таки на тот момент я не был готов именно к жизни с Пашей.

- И все? В этом вся причина?

Черти в его глазах пляшут сейчас слишком откровенно. Не боятся, что я увижу их и позвоню на канал Дискавери. Они лихо отплясывают, машут лапами и поджигают вокруг себя слишком горячее пламя.

- А что ты хочешь услышать?

- Правду, блин.

Конечно, правду. И кому, как не ему, я могу открыть ее. Кому, как не ему, могу довериться, могу раскрыться, пустить его туда, куда не заглядывал никто, куда я и сам-то уже позабыл дорогу. Воспоминания не бередят, уже не ранят и причиняют боли. Сейчас я настолько поглощен Антоном, что все былое кажется уныло серым и размытым, что контуры неминуемо теряются в памяти, а очертания рассеиваются легкой дымкой. Остается только горящее «сейчас» и зеленые глаза напротив, в которых заключено абсолютно все, что теперь имеет смысл для меня.

- Потому что не любил его. Поэтому и не поехал.

Антон удовлетворен. И морально, и физически сейчас. Мы все еще лежим на диване в гостиной, куда упали больше часа назад, сплетясь между собой словно громадные змеи. Изнеженные и разморенные, сейчас, кажется, что время застывает вокруг нас. В этом мгновении хочется раствориться, остаться, рассыпаться легким туманом по душной комнате. Шастун приподнимает голову, поворачивает мое лицо к себе и целует, лениво лаская нижнюю губу. Его рука под моей ладонью неподвижна. Покоится на моей груди так правильно и так нужно, словно место на солнечном сплетении сделано специально для нее. Не для узкой кисти Алены и не для шершавой, худой руки Добровольского. Я ведь и, правда, не любил его. Даже близко - нет. И сейчас это понимание отпечатывается в сознании яснее, чем когда-либо.

- А ты?

Вопрос слетает с губ прежде, чем я решаю, хочу ли услышать ответ и хочу ли его вообще задавать. Но слова уже вылетают, а Антон, снова приподнимаясь на локте, смотрит на меня слегка недоуменно.

- Что «я»?

- ...

- Арс?

Мне страшно продолжать. Я знаю, заранее знаю, что ответ мне не понравится. Знаю, что не хочу окунаться в этот омут, давить на рану, которая еще кровоточит. Мы оба еще не готовы к этому разговору, но в памяти вдруг так некстати вспыхивают слова Стаса в нашу последнюю встречу, и меня едва не скручивает в узел слишком сильного противоречия внутри.

- А ты... ты любил Выграновского?..

Мы лежим друг к другу слишком близко, вплотную, так, что я отчетливо ощущаю, что Антон перестает дышать. Смотрит испуганно, почти загнанно. Молчит, напрягаясь все больше с каждой секундой. А я медленно умираю с каждой из них. Уже почти проклинаю себя за этот вопрос, за разрушенное мгновение такого умиротворения и покоя, ласковых поцелуев и расслабленных, приятно ноющих после оргазма мышц.

«однолюб»

Иди нахуй, Стас. Вали из моей головы, потому что тебя слышать сейчас я хочу меньше всего. Но его шипение просачивается, по капле оседает на слишком воспаленные и обостренные сейчас рецепторы, и каждая капля, будто удар тока, заставляет меня внутренне содрогаться и ежиться.

«он любит его до сих пор»

Звонок разрывает тишину, так плотно повисшую между нами неожиданно и громко. Телефон трезвонит и разрывается где-то в стороне прихожей, и я заторможено вспоминаю, что, кажется, оставил его на зеркале. Сигнал не унимается, и мне, затолкнув рвущиеся наружу многочисленные вопросы к Антону и к себе, приходится выползти из нашего теплого кокона и плестись на звук, который сейчас кажется самым противным в мире.

- Алло?

Номер незнакомый. На том конце любезная девушка дежурным тоном и выученными наизусть фразами приветствует меня по имени и желает прекрасного дня. Пока я пытаюсь понять, кто она и что ей от меня вообще нужно, Антон неслышным призраком прокрадывается в ванную, и следом тут же доносится шум включившейся воды.

И поделом мне. Наслаждайся, Арс. Как безумный мазохист, который заранее знает, что будет больно, все равно упрямо режет кожу, испытывая какое-то извращенное удовольствие от собственных страданий

- Ваш заказ готов. Желаете забрать его сами или оформите доставку?

С громадным трудом я, наконец, понимаю, о чем вообще идет речь. О подарке для Антона на его день рождения, который состоится через неделю. Я сделал заказ две недели назад и уже успел напрочь забыть о нем.

- Я заберу его сам. Когда можно будет подъехать?

Пока девушка размеренно диктует мне адрес магазина и время работы, я отстраненно прислушиваюсь к шуму воды из ванной комнаты. Когда разговор обрывается, все, на что меня хватает - это обессилено сползти на пол, зажимая лицо ладонями. Почему-то хочется все-таки завершить начатое, закончить нашу неприятную беседу, ворваться в ванную прямо сейчас и прижать Шастуна к стене. Чтобы он не смог отмолчаться, не смог уйти от ответа, а признался честно. Сказал все, как есть. Лучше горькая правда. Эта истина, проверенная годами, и сейчас она актуальна для нас, кажется, как никогда. К чему обман? К чему самовнушение и ложь? Узнать сразу, обрезать, разорвать. Я сам виноват. Знал, что еще слишком рано для таких разговоров и тяжелых тем. Знал - и все равно не уследил за собственным языком. И теперь сижу на полу, отчаянно надеясь и трусливо убеждая себя, что мелькнувшая в зеленых глазах мучительная тоска при упоминании Выграновского всего лишь почудилась мне.

Он не может обманывать меня. Не может так поступать.

Хотя, в это же время где-то внутри себя понимаю, что Антон не обещал мне по сути ничего. Не признавался, не говорил. Он может относиться ко мне с уважением, с нежностью, заботой или пониманием. Может вести себя и дружелюбно, и открыто, может исступленно целовать меня и хрипло стонать в подушку, задыхаясь от страсти и желания, ласково перебирать мои волосы или смеяться над моими бесполезными попытками справиться с задачами по математике. Открываться, подпускать к себе невыносимо близко, верить, рассказывать свои самые страшные секреты, жить вместе со мной.

Но ничего из этого не обязано быть любовью.

Определенно, мне стоит напоминать себе об этом чаще. Мои фантазии и чувства касательно Антона так и остались моими. Они не слились воедино с его эмоциями, не стали общими и взаимными только от того, что теперь мы просыпаемся в объятиях друг друга.

Не смогу отказаться от него. Не смогу, потому что это уже невозможно. И сейчас даже обман кажется столь манящим, лишь бы не ледяная реальность, где Антон почему-то не может найти в себе силы ответить на такой простой вопрос. Он не лгал, не увиливал. Просто промолчал - и от этого тяжелее и горче в тысячи раз.

Дверь оказывается открытой. Голубая шторка над ванной плотно задернута, а зеркало сплошь запотело. Пар клубами вьется по крохотной комнате, и создается впечатление, что Антон просто обливается настоящим кипятком сейчас. Подхожу ближе, а в груди - ураган. Все сносит, валит, рвет в клочья, разносит, разбивает и переворачивает. Крушит все на своем пути, в том числе и мои очередные, глупые воздушные замки. Они строятся сами, уже давно не зависят от моего желания. Стоит только Шастуну копнуть глубже, раскрыть очередную грань себя, подпустить, обнадежить, прикоснуться - этажи возводятся один за другим, сколько бы обломков прошлых не валялось под ногами. И теперь я снова и снова пытаюсь не погибнуть под очередными завалами. Хочется закричать, потребовать объяснений, но в тоже время прекрасно понимаю, что с Антоном это не пройдет. Он просто замкнется, замолчит и отстранится. Да и кто я такой, чтобы что-то требовать от него. Сам же себя убеждал недавно в праве каждого на собственное прошлое. Этим правом наделен и Шастун. И это гребаное прошлое вдруг выросло между нами так внезапно, что ни я, ни он к этому готовы не были. Он растерялся - я видел его взгляд, видел напряженные плечи. Хочется надеяться, что он хотя бы пытается забыть все это. Пытается избавиться, выбросить из головы, просто пока у него не получается. Хочется списать все на посттравматические синдромы и прочую медико-психологическую хрень, лишь бы поверить в то, что Антон не любит его. Не тоскует, не сравнивает нас подсознательно. Не мечется между нами.

не выбирает

- Арс?..

Его глаза испуганно стекленеют, едва он видит меня в ванной. Он нервно облизывает губы, выключает воду и тянется к полотенцу. Мне хватает доли секунды, чтобы приблизиться, задержать его руку и забраться в ванную, снова задернув шторку за собой. Антон замирает напуганным кроликом, каменеет передо мной, глазами отчаянно мечется по моей груди. Он смотрит на плечи, под ноги, на стены, куда угодно, но только не в глаза. И от этого вдруг становится гораздо больнее, чем от его глухого молчания.

- Я не должен был спрашивать тебя о нем.

Мне так хочется коснуться его. Обнять, прижать к себе так сильно и крепко, насколько только хватит сил. Пообещать, заверить, вытрясти из него всю мерзость, копившуюся внутри годами. Забрать себе все сомнения, все воспоминания, приносящие боль и страдания. Забрать все, что не дает успокоиться, смириться, расслабиться и протянуть руки навстречу в полной уверенности, что все непременно будет хорошо. Вместо этого я лишь осторожно беру его ладонь в свои руки и прижимаю к ноющей груди.

- Не должен был, слышишь?

Он тянет носом влажный воздух и, наконец, нерешительно поднимает глаза. В нем все еще нет покоя. И глупо было полагать, что все забудется так скоро. Часть его все еще в детском доме, одинокая, испуганная. Где-то там, с Выграновским, который гадким змеем обвивает его и нашептывает лживые слова и признания. Обнимает, прижимает к стене и срывает с губ горячие стоны. Там, где он обреченно уезжает к очередным «опекунам», зная наперед, чем именно для него обернется это усыновление. Знает, но все равно садится в машину.

потому что любит

Внутри бомбы рвутся. Разрывают к чертям и сердце, и легкие, и ребра - все в осколки. Они пронзают медленно, мучительно. Не вздохнуть, не двинуться с места. Боль тупая, ноющая, нарастающая. Она не убивает сразу, а искусной заразой расползается по ослабленному организму, постепенно отравляя и заполняя собой.

Антон, наконец, отмирает. Справляется с собой, видит мое замешательство и выталкивает из себя едва различимые, тихие слова. Они смешиваются с водой, стекающей с его волос по лицу и шее, растворяются в клубах пара над нами и исчезают в тягостной тишине.

- Я...мне нужно было...

- Не нужно.

Сжимаю его пальцы, изо всех сил умоляя замолчать. Что бы ни было - знать это сейчас я не хочу. Не хочу рушить то, что только-только начало набирать силу между нами, только-только укоренилось. Что бы ни было - ничего.

- Я верю тебе, - собственный голос каким-то далеким эхом отдается в ушах, и мне требуется немалая координация, чтобы унять в нем нарастающую дрожь, - верю, Антон. Разберись в себе. Прошло еще слишком мало времени, чтобы обсуждать подобное. И я должен был подумать об этом, прежде чем спрашивать.

Он поражен. Бегает глазами по моему лицу, и я пытаюсь догадаться, что именно светится в них сейчас - понимание или облегчение от ухода с опасной темы.

Что бы ни было - не сейчас.

Не хочется думать об этом. Не хочется переживать, размышлять и терзаться бесполезными сомнениями и страхами. Все, что мне нужно сейчас - это Антон. Наслаждаться близостью рядом с ним, впитывать каждое мгновение, каждую секунду, каждое объятие. Будь, что будет. Но сейчас он здесь, со мной. И я не разрушу это ни за что на свете.

- Мы вернемся к этому, когда оба будем готовы. Не сегодня, не завтра, а тогда, когда сами захотим. Оба, не только я. Мне хочется довериться тебе. И я верю, Антон. Доверяюсь полностью. И только прошу тебя о том же.

Он кивает, безмолвно соглашаясь со мной. Тянется навстречу, несмело, почти что робко. Не целует - только касается губами моих губ, мягко скользит по щеке и отстраняется.