Прострация

    ГЛАВА 1

"В душе моей, как в океане, надежд разбитых груз лежит"

Лис-саммит, Миссури,

Воскресенье, 26 ноября, 2019 год.

Недалеко от фермы Лонгвью.

Время 17:48.

Темные пряди волос подхватывает свежий, теплый ветер, завывающий протяжную мелодию, напоминающую свист. Будто кто-то прогуливается по городу и, сложив губы трубочкой, издает различные звуки, изредка похожие на завывание серых волков. Прядь, летящую благодаря ветру, несет по воздуху, как белый, низко летящий самолет, который ровно пересекает небо, оставляя после себя белую полосу. Он держит путь в теплые края, туда, где вечное лето, где море круглый год бушует и разливается в бурном потоке жизни, оно никогда не замирает, даже на секунду, чтобы передохнуть. Волны, одна за другой, плещутся возле берега, выходя каждый раз за определенные границы. Как маленькие, любопытные дети, они мчатся вперед, все дальше, с превеликим удовольствием и замиранием сердца изучая окружающий мир. Кто знает, может вода вовсе не дружелюбная. Многие привыкли видеть во всем добро, которое обязательно победит зло и поселится во всех людях. Все привыкли, что вода – веселая забава и место для изучения другого мира, не похожего на наш. Там свои правила и свои законы, по которым живут морские жители, мирные и враждебные. Но что если на самом деле вода – обворожительный демон искушения, притягивающий своей необыкновенной красотой, чистотой и неизвестностью, подчиняющий разумы людей. А те послушно, завороженно шагают вглубь, чтобы ощутить прохладную воду всем телом, кончиками пальцев, волос, ногтей. Они погружаются полностью, часто не задумываясь о том, что ждет их дальше. Глубина возрастает, становится более устрашающей и губительной. В любой момент, поджидающее тебя в густом мраке, подводное существо, настроенное на вид дружелюбно, с радостью ухватившись за часть твоего тела, потащит вниз. Для него это станет всего лишь игрой, попыткой развлечь себя, оторваться от однообразной жизни в подводном мире. И в конечном итоге, ты превращаешься в отличную закуску для белой акулы, раздраженной и озлобленной своей судьбой. Ты больше не имеешь возможности глотнуть хоть частичку жизненно необходимого, свежего воздуха, наполнить легкие надеждой на спасение. Мир постепенно расплывается в твоих глазах и вмиг ускользает, оставив тебя наедине со смертью и болью от потери конечностей. Наблюдающий сверху, Всевышний и тот, кого восхваляют, как Божество, спасшие людей от погибели, хмыкает и, рассмеявшись над твоей наивностью, позволяет Богу смерти украсть твою никчемную душу, от которой больше нет смысла. Ведь тело, в котором она пыталась найти покой и устроиться, испарилось в зубастой пасти грозной твари. Она навеки прикована к тяжелым цепям – муки девяти кругов ада.

Парень, закинув ногу на ногу, сидит на лавочке, пристально глядя в небо и наблюдая за самолетом. Он представляет те теплые края, мечтательно вздыхая. Повышая высоту, самолет скрывается за горизонтом и пропадает из виду. Кто знает, что ждет его дальше. Потерпит крушение или, выиграв в этот раз удачу у судьбы, без происшествий приземлится? Проносится в голове у парня.

Темные, длинные волосы, подстриженные под каре, скрывают уставшие глаза необычайной красоты. Резинка, держащая часть волос, не справляется. Пряди непослушно выбиваются – проделки ветра. Чувство тревожности постепенно увеличивается, когда в памяти всплывает воспоминание о завтрашнем дне. Дыхание слегка сбивается, и сердце предательски громко стучит в висках. Облизывая пересохшие, потрескавшиеся от холода губы, парень тянется к карману и достает оттуда пачку сигарет. «Marlboro» - потертая надпись на красно-белой упаковке. Она досталась ему от дедушки, тот давно бросил курить, но в память об этом поступке оставил себе потрепанную пачку, а затем передал ее внуку, когда застал его за курением. Он долго уговаривал его бросить, но парень лишь недовольно фыркал и, опуская взгляд, молчал. Молчал, потому что не мог пообещать ему этого, но и не хотел разочаровывать дедушку – единственного близкого человека, с которым он прожил все детство. Сейчас он, бережно касаясь большим пальцем упаковки, осознает, сколько дней прошло с тех пор. От прежнего доброго, понимающего и мягко характерного дедушки, осталось тощее, теряющее день за днем силы тело. Если бы не болезнь, они бы вместе готовили ужин или смотрели новости. Парень смеялся бы над тем, как старик ругался на правительство, хмуро поглядывая в экран и махая пальцем.

«Прекрасные были времена» - пронеслось в голове парня.

Поджигая сигарету, он неспешным шагом направляется обратно к дому. Ощущая внутри пустоту, как и всегда за последние несколько лет, он надеется, что вечер пройдет куда лучше, чем вчера, когда от безделья он бился головой о стену. Подобные припадки случались не часто, но все же происходили. В такие моменты разум покидает тебя, оставляя наедине с безмолвной, мертвой тишиной, нагнетающей со всех сторон.

Густые, серые облака заполнили небо, предупреждая о том, что, возможно, скоро пойдет дождь. Они медленно, но верно собирались воедино. Ветер, словно заметив это, усилился, трепля голые ветки деревьев. Ускорив шаг, парень устремляется к дому, сворачивает на повороте и забегает на крыльцо. Небольшой, двухэтажный дом небесно-голубого цвета с серой крышей, возвышается посреди зеленого газона. Вокруг растут восхитительные цветы, названия которых парень не помнил. Зато он навсегда запомнил их приторно сладкий аромат. Желтые лепестки, яркие и вызывающие, выделяются среди всей унылой массы. Мимо проезжают машины, торопятся и спешат по своим делам. Весь мир, все действия, повторяющиеся изо дня в день, становятся блеклыми моментами в жизни. Они происходят с нами постоянно, точно мы попадаем в «День сурка» на определенный период, после которого обязательно случается что-нибудь запоминающиеся. Чей-то день рождения, подарок судьбы, новое знакомство или просто хороший, приятный день. На этом построено все наше существование. Конечно, кто-то может этому противиться, говорить, что предначертанной судьбы не существует и все можно изменить. Но даже такие особы вполне могут быть подвергнуты депрессии и долгими переживаниями. Никому не суждено всегда быть счастливым. Примерно такие мысли посещают парня, когда он по выходным опускается в мягкое кресло, подаренное мамой его друга, с банкой светлого пива в руках, чтобы в очередной раз включить телевизор и следить за игрой в футбол, который он так ненавидит. Эта ненависть была у него не всегда, когда-то он сам весело бегал по полю, отрабатывая удары в ворота. Вместе с ним бегали другие ребята, крича и поддерживая друг друга, пересекая огромный стадион с искусственным газоном, пиная черно-белый мяч, запачканный грязью из лужи. Эта пора, когда Харви, будучи таким молодым и глупым, необразованным и беззаботным, улыбался своими белоснежными зубами, испытывал радость от победы или обиду от проигрыша, мог злиться или, наоборот, плакать. Он поднимал одну руку вверх, а второй обнимал своего лучшего друга. И оба они громко хохотали.

«Бенджамин»

Нахлынувшие воспоминания картинками мелькают перед глазами. Парень безразлично двигается к крыльцу, не смотря на то, как дикая, душевная боль, не утихая не на секунду после трагедии, словно острым, наточенным ножом проходит по растерзанному сердцу. Она увеличивается в размерах, занимает теперь почти всего парня целиком, но тот, не зная как выразить свои чувства, закрывает их на замок и подходит к ступеням. Потушив сигарету о калитку и оставив след из пепла и табака, он целится прямиком в мусорку, стоящую неподалеку. Прищурившись, он слегка сгибает колени и...Попадает в мусорное ведро. Без радостных выкриков или улыбки, он поднимается к двери и открывает ее с помощью ключа. Пустота в доме – обычное дело. Кроме дедушки и парня здесь никто не живет. А теперь, когда дедушка попал в больницу, Харви остался наедине с собой.

Размявшись на входе, парень скидывает с себя кожаные, коричневые ботинки, отбросив их подальше и не поставив на специальную подставку. После чего не спеша направляется на кухню. Интерьер в стиле 50-х, испачканные кое-где обои, деревянные полы и куча бесполезных вещей. В углу стоят неразобранные с переезда в этот дом коробки, верхняя из которых открыта. Оттуда торчат кухонные принадлежности, такие как посуда, приборы и венчик, купленный дедушкой в каком-то магазинчике. Поцарапанные, старые тумбы и раковина с ржавчиной. Накопленных денег хватило лишь на такое жилье, поэтому приходилось терпеть весь этот, мягко сказано, беспорядок. Остальные средства ушли на лекарства и уколы, так что Харви и мечтать не мог о ремонте. Его вполне все устраивало, ведь главное, что есть, где спать.

Парень изучает содержимое своего холодильника, обдумывая и мысленно составляя список нужных продуктов. В последнее время он питался чем попало, газировки, конфеты, пицца и что-нибудь в этом роде. Но вчера, когда у него невыносимо сильно заболел желудок, он задумался о том, чтобы начать правильно питаться. Обнаружив заветренные булочки с мясной начинкой, Харви достает их и проговаривает данное себе обещание.

«Я просто доем их, чтобы они не пропали, но это ничего не значит».

От них исходит аппетитный запах жареной курицы с тушеными овощами. Слоеное тесто чуть разваливается в руках, когда парень берет его, чтобы подогреть. Изделие – оно было куплено в ближайшей пекарне, где часто собираются все студенты университета – слегка шипит в микроволновке, бурлящее масло вытекает наружу. Парень жадно глядит на тарелку, что крутится внутри и в которой греется его ужин на сегодня, исходя слюной и представляя, как впивается зубами в сочное горячее тесто с мясом.

Блаженный и желанный звук окончания времени не может не приводить в восторг, но парень все-таки решает воздержаться от чувств и просто достать еду. Он устраивается за столом, подвигая к себе поближе кипящую тарелку и включая телевизор. Выбор каналов достаточно огромен, но выбор Харви ограничивается жалкими комедиями, которые он видел уже сотню раз. Двое недалеких мужчин сидят напротив друг друга и делятся несмешными шутками, от которых у парня случается рвотный рефлекс. Он наблюдает за залом и тем, как они восхищенно хлопают в ладоши, поощряя тем самым «идиотизм». Так выразился Харви, когда впервые видел эту передачу.

Ход часов, кажется, замедлился. Стрелка с трудом перемещается по кругу, издавая небольшой треск. За окном еле-еле пробиваются сквозь тучи светлые лучи, придавая всей бессмыслице хоть какую-то окраску. Они словно заглядывают в окно, возможно, в надежде что-то найти. С улицы доносится детский возглас, затем крики взрослых. А потом все вмиг затихает. Будто мир очнулся на секунду, но потом снова стал погружаться в сон. Шторы колыхаются, как колосья пшеницы в поле, легко и ненавязчиво. То в одну, то в другую сторону. В доме не нужно было особо прислушиваться, чтобы услышать гробовую тишину и то, что иногда ее заглушало. Холодные капли воды скапливаются на кончике крана и шумно приземляются в раковину. На чердаке завывает от одиночества ветер. И парень, полностью погруженный в свой далекий мир, находящийся за переделами этой планеты и других, посапывает на стуле. Отстраненный, замкнутый и гнетущий – таким был Харви уже давно. Он потерял интерес ко всему, не ощущал этого сладостного привкуса жизни на языке, когда чем-то занимался, не хотел двигаться и ходить куда-то без важной на то причины. Лишь музыка могла пробудить в нем чувство свободы, она скрашивала серую массу надоедливых дней, делало их не такими пустыми и бессмысленными.

Парень растягивается на стуле и пытается найти удобную позу, когда звонок телефона нарушает его покой. Упоительная мелодия – отрывок песни «Faint» популярной на этот момент группы Linkin Park – играет и, крутя пальцем в воздухе, Харви принимается подпевать. По кухне льется сладкозвучный, картавый голос. Парень целиком погружается в течение и уже начинает стучать ногой, когда вспоминает, что песня играет не просто так. На экране мигает номер, а сверху над ним надпись «Мистер Дуглас» - известный врач ближайшей больницы, отличный хирург и профессионал своего дела. Он оперировал детей и взрослых больше ста раз. Многие восхищались его таланту безупречно проводить операции и спасать жизни пациентов. Сам врач же утверждал, что это не талант, а простая удача, а так же признался, что перед каждой сложной операцией он долго молится Богу и, как в последний раз, просит помочь ему. Помимо этого Эрвин Дуглас ходит в группу анонимных алкоголиков и делится самыми зловещими тайнами прошлого, но об этом знает лишь окружение, состоящее из его друзей. Мужчине стыдно признаваться, что вечером, после смерти тяжелых пациентов, он часто срывался и уходил в отрыв, забываясь в алкоголе и легких наркотиках. Но когда важные органы стали подводить, Эрвин задумался о том, чтобы забыть о разгульной жизни в свои сорок шесть и взяться за собственное здоровье. Не так уж и поздно.

Харви прикладывает трубку к уху и задерживает дыхание. Как правило, врач звонит для того, чтобы сообщить о каких-то новостях. Сложно предугадать какими они будут, хорошие или плохие, но в этот раз все крайне ясно. Дуглас тяжело выдыхает по ту сторону телефона, и сердце Харви сжимается вдвое. Ему хочется провалиться сквозь землю, лишь бы не слышать, что там с дедушкой. Эрвин холодно произносит фразу, которую парень тысячи раз слышал в ночных кошмарах, которые его мучали. Мир ускользает из-под ног, и Харви, покачиваясь, падает со стула. Жизнь унизительно макает его головой в дерьмо, словно издевается над ним, как над последним отбросом. Она с большим удовольствием топчет остатки хрупкого сердца, разучившегося любить.

«Твой дедушка умирает, Харви. Мне очень жаль, правда, но ты можешь прийти попрощаться».

Голос Эрвина дрожит, он запинается, но все равно продолжает вещать. В это время парень разрывается от непонятных чувств. Он не слушает врача, не на чем не сосредотачивается. Он сидит на полу и сходит с ума от спора разума и чувств. Ничто не хочет уступать, поэтому лицо его не выражает никаких эмоций, ни один мускул не дергается. Но что-то в груди колит и вынуждает мчаться в больницу. Харви наконец решается и, поднимаясь с пола, направляется к двери.

Вдоль аллеи горят фонари, освещая тропинки. Их свет напоминает мерцание светлячков, такое блестящее и нежное. Оно радует глаз, от него завораживает дыхание. Люди давно спрятались в уютных домах, в надежде укрыться от холодного, пронизывающего до костей ветра. Они наверняка пьют горячий чай с слегка горькой долькой душистого лимона или ложкой сладкого, липкого меда. Смотрят семейный фильм или сидят парочкой под пледом. А может, укладывают спать детей, читая им на ночь разные колыбельные, или целиком погружаются в любимую литературу, написанную талантливыми писателями-классиками. И все они беззаботно живут, в то время, как Харви, преодолевая кашель, мчится прямиком в больницу. Он постепенно задыхается, ноги подкашиваются на ходу, а тело безостановочно дрожит от страха. Смерть преследует его несколько лет, но парень так и не привык терять людей, которые ни с того, ни с сего покидают этот мир. Ему кажется несправедливым то, что кто-то, кто гораздо могущественнее позволяет себе вот так неожиданно обрывать чье-то счастье. Мрачные мысли в сопровождении с бурной фантазией воплощают ужаснейшие кошмары. Они вынуждают тело дрожать, как после удара током, обливаться потом и замирать, точно тебя связали и оставили без возможности двигаться. Если бы не адреналин, Харви намертво приклеился бы к полу, лишь бы не видеть истощенного, полумертвого человека, с которым прожил все 19 лет. Разбросанные под ногами хрупкие веточки хрустят и отлетают назад, почерневшие листья – былая красота осени - разлетаются в стороны. Если взглянешь вдаль, заметишь, как высокое светлое строение таится за широкими деревьями. Больница. Она стоит поодаль, в каком-то отстраненном месте. Рядом располагается парковка, где сейчас никто не толпится и не старается занять последнее свободное место. Парковка пустует, как и небольшой парк растений, построенный для того, чтобы пациенты могли выходить из серых, неуютных палат и наслаждаться благоуханием различных цветов. Милая старушка в розовом платьице и бежевой, накидной кофте – единственный посетитель элегантных, дерзких роз. Она бесстрашно держит их в руках, и, кажется, будто грубые цветы оттаяли в объятиях очаровательной женщины, убрав острую защиту от посторонних. Ее сморщенное, улыбчивое лицо идеально подходило к этим розовым кустам. Такой момент нужно запечатлеть, но у этой женщине совсем недавно умер сын, а муж скончался еще пятнадцать лет назад. Ей не с кем обсудить последние изменения в мире, выпить кружечку чая или полюбоваться багровым закатом. Но, несмотря на это, она улыбается, и ее улыбка не выглядит грустной.

Перед входом в здание Харви встречает Эрвина. Тот осторожно поджигает сигарету и, протерев уставшие, покрасневшие глаза, зажимает ее во рту, чтобы затем вдохнуть убийственный никотин. Заметив парня, он оживает и тушит сигарету о стену, после чего бросает на землю и топчет ногой. Он собирается ему что-то сказать, возможно, как рад тому, что тот пришел. Но парень не замечает его и вбегает в дверь, еле успев открыть ее перед своим лицом. Харви давно запомнил в каком кабинете лежит дедушка, так что проблем с этим у него не возникает. Лестничный проем завивается и поднимается ввысь до пятого этажа. Болезненно-светлые тона давят отовсюду, глаза устало моргают, пытаясь избавиться от давящего напряжения. Начисто вымытый пол завораживает своим притягательным блеском. Вся эта атмосфера навевает мысли о «свете в конце тоннеля», что обязательно приведет тебя к неизведанному. Можно так же уловить запах чистых, прохладных простыней и диетической, своеобразной еды, которую развозят медсестры пациентам.

Парень уверенно хватается за перила. Одна за другой, они остаются позади. Он обессиленно сгибает колени, чтобы преодолеть очередной этаж. И, в конце концов, оказывается перед металлической дверью. Вот она. Последняя преграда перед тем, как ему откроется вид, который он предпочел бы никогда не видеть и не запоминать. Что ему нужно будет говорить? Он не знает. Язык неожиданно немеет, точно отказываясь принадлежать Харви в такой ответственный момент. На похоронах Бенджамина он тоже молчал. Тогда его спасла тетушка, взяв на себя всю работу – подготовить речь и выступить с ней. Бедный парень убивался горем, потерял самого себя и главное – разучился испытывать эмоции, когда они, разом свалившись на него, будто снежная лавина на лыжников, снесли за собой все, что строилось благодаря дружбе годами. Сейчас его никто не заменит, он должен – нет, он обязан успеть попрощаться. Иначе чувство вины не даст ему жить. Харви делает пару вдохов и выдохов, а затем заходит в кабинет. В глаза сразу бросается белоснежная койка, свежие, душистые цветы на тумбочке, стакан с фильтрованной водой и три апельсина, которые парень принес позавчера. Протискиваясь вперед, он поспешно опускает взгляд, чтобы не видеть измученное, ужасно худое тело. В груди с болью сжимается сердце, а соленый пот капает с волос. Харви присаживается напротив, стараясь унять дрожь в конечностях. Они непослушно трусятся.

Ласковый голос, как успокоительное, раздается возле парня. Старику пришлось привстать, чтобы внук лучше его слышал.

-Послушай, Харви. Не переживай ты так, моя смерть рано или поздно пришла бы за мной, все-таки мне не восемнадцать. Сегодня или неделю спустя. За все время моего пребывания здесь, среди всех людей, я ни разу не пожалел о том, что выбрал остаться. Порой тебе все кажется страшным и неимоверно-сложным, но если ты потерпишь, то увидишь в чем кроется настоящее счастье, - старик делает паузу, чтобы набрать побольше воздуха, силы были на исходе, но ему хотелось договорить, - однажды, твоя бабушка сидела возле детской площадке, глядя на маленького тебя, и рассказывала мне очень интересную вещь. Я не сразу понял, что она пытается донести, но с годами...Это, наверное, самая гениальная мысль, передающая весь смысл нашего существования. Мы все акробаты в цирке. И наша задача пройти по тоненькой веревочке от начала до конца. Она настолько тонкая, что ты не знаешь чего можно ожидать. Ситуация меняется за секунду, когда ты встаешь на нее и, подняв руки, чтобы удержать равновесие, медленно шагаешь вперед. Путь сложен и опасен. Один неверный шаг и ты падешь в бездну, ее второе название – смерть или мир иной. Пока ты делаешь уверенные или не очень шаги, не раз покачиваешься и срываешься вниз, повиснув на каком-то несчастном волоске. Затем продолжаешь свой путь. Чтобы сделать его более безопасным, необходимо найти опору, которая даст тебе надежду на то, что ты дойдешь до конца. Эта опора – любимый человек или преданный друг. Они помогают тебе, а ты им, и вместе вы смело идете вперед. Уже не так страшно, верно?

Парень, не поднимая головы, всхлипывает и жалобно шепчет, не в состоянии произнести слова громче. И все потому, что слова комом застревают в горле, мешая ясно выражать свои мысли.

-А что если не хочешь идти до конца?

-Тогда никогда не узнаешь, что будет ждать тебя в конце. Победа или проигрыш, разве тебе неинтересно знать, чего ты сможешь добиться? Думаю, ради выигрыша стоит терпеть неудачи и разбивать коленки в кровь, падая снова и снова. Я уже выиграл, теперь твоя очередь.

-И что же ты выиграл? – тон Харви сменился на удивленный.

-Тебя и счастливую старость. Было нелегко воспитывать тебя одному, но мы оба справились с этим. Взгляни, какой ты вырос, мой внук!

-Каким паршивым будет мой выигрыш без тебя...

Родной голос затихает, уступая черед гнетущей тишине. Прежняя сладость – поучительные речи дедушки – навсегда исчезает в пучине забвения. Аппарат молчит, не предупреждает о том, что старик больше не произнесет ни слова, но парень прекрасно понимает, что происходит. Поднять взгляд – непосильная задача для него. Харви все еще не желает запоминать его таким, он хочет запомнить счастливое, морщинистое лицо с веснушками и небесно-голубыми глазами. Горячие слезы обжигают щеки, мимолетно скользя вниз и оставляя за собой влажный след. Они успевают лишь немного подсохнуть и стянуть кожу прежде, чем ветерок, дующий с приоткрытого окна, обдувает мокрые места. По спине пускаются мурашки. Горесть и боль объединяются в общий коктейль эмоций и окончательно разрушают хрупкое сердце парня. Он, растоптанный паршивой жизнью, всхлипывает и хватается за голову. Нет ничего хуже, чем потерять за несколько секунд того, кто подарил тебе счастливые несколько лет. Душа больше не скитается по уголкам, ища тепло и понимание, она блеклое пятно в области груди, которое не способно греть изнутри. Она не поет чудесные песни, не сияет ярче звезды. Прежняя жизнь сменяется новой, но ее не хочется проживать так, как ушедшую. Ту, что мимолетно ускользнула сквозь пальцы и ринулась подальше от парня. Зато упоительное желание о собственной смерти, так вовремя напоминает о себе и окружает Харви, точно соблазняет всеми способами испытать легкость полета с высоты.

Парень в последний раз прикасается к еще теплой коже. Он издает звук похожий на истерический вздох и, прошептав прощальное «Я люблю тебя», качаясь, направляется к двери. Но та вдруг отворяется, и из-за нее показывается чуть седая макушка. В палату заходит Эрвин, утирая нос желто-зеленым платком, сшитым вручную тетушкой Харви. Она подарила ему узорчатый кусочек ткани, когда они устраивали встречу в обед, в одном оригинальном кафе. Мужчина тогда собирался поделиться с ней своим неудавшимся стихотворением, которым он был очень доволен, чтобы признаться таким образом в своей бескрайней любви к Андри. Так звали тетю Харви. Правда ничего не вышло, во всем виной была излишняя скромность доктора.

Дуглас молчаливо глядит на парня, подбирая правильные слова, которые смогли бы подбодрить его. Но на ум не приходит ни единой хорошей фразой, даже цитаты. Все забыто. За дверью доносятся громкий смех и бурные аплодисменты, они и служат поводом начать разговор.

-Знаешь, там празднуют выздоровление нашего маленького пациента, его имя Тео. В честь такого события собираются накрыть стол для тех, кто участвовал в сложнейшей операции. Пойдешь со мной? – он поправляет халат и натянуто улыбается, - тебе следует выйти, палату необходимо освободить, а...

Доктор делает паузу и обрывает фразу, когда замечает почерневшее от гнева лицо Харви. Его глаза краснеют, будто наливаются кипящей кровью. Сердце бешено бьется, а сосуды готовы вот-вот лопнуть. Парень срывается с места и резво подбегает к Эрвину, крепко хватая за шиворот. Костяшки мгновенно белеют, когда пальцы обхватывают ворот. Харви со всей силой трясет Дугласа, пока тот замирает от неожиданности. Кажется, что вокруг парня исходит пар, настолько разгоряченный он. Эрвин жмурится и готовится принять удар, но Харви не собирается этого делать. Наоборот, он выпускает его из своей хватки и облегченно вздыхает. Эмоции, которые он ощутил сегодня вечером, ужасно вымотали парня, поэтому он устало потирает лицо.

-Харви, мне жаль, правда. Скажи, если я могу чем-то помочь. Тебе ведь понадобятся деньги, я дам тебе сколько потребуется, помогу найти работу.

-Заткнись! – грубо бросает парень и выходит, оставляя мужчину наедине с мертвым другом.

Спеша покинуть давящее на нервы здание, парень движется к лифту. К несчастью в него первая залетает молодая девушка, но она делает это так быстро, что кожаная сумка сползает с плеча и падает прямиком на плитку. Женская рука поспешно тянется вниз, чтобы подобрать потерянную сумочку, пока Харви безразлично фыркает и, пиная вещь в неизвестном направлении, опережает даму и входит в двери лифта. Он желает уехать в одиночестве, не беспокоясь о том, что придется спрашивать, на какой этаж девушка собирается, или какой нужен именно ему. Взъерошивая влажные волосы, парень вытирает лишний пот и тянется к кнопке. Но мечты вдребезги рушатся, когда двери нежданно замирают на полпути к свободе. Между ними протискивается маленькое туловище и кудрявая белобрысая голова, пыхтя и дуя на свои кудряшки, мешающие спокойно смотреть себе под ноги. Девушка незамедлительно жмет на кнопку первого этажа и устраивается поодаль от парня. Она, надувшись, как мышь на крупу, сверкает желто-карими, узковато миндалевидными глазами и перебирает вещи в небольшой сумке. Харви же задумчиво крутит в пальцах сигарету, которую он только что достал из переднего кармана. Злость, убившая последние силы, сменяется безразличием. И он начинает с интересом разглядывать незнакомку. Белая кожа, как у мраморного изваяния, отдает желтоватым при тусклом освещении, изнеженные, пухлые губы притягивают своим обаятельным очарованием. Они огненно-рыжего цвета, будто спелые гроздья рябины, так и просят, чтобы ими безотрывно любовались. Аккуратный вздернутый нос и пленительные глазки-бусинки. Ее неотразимая внешняя красота приходится Харви по вкусу, но он предпочитает опустить взгляд. Лифт плавно останавливается и, издав звук, предупреждающий об окончании поездки, открывает свои двери. Оба они выходят одновременно, так что не избегают легкого прикосновения плечом, которое приводит обоих в смущение. Девушка на секунду тормозит, чтобы что-то сказать, но парень уже ушел.

Пустые улицы наполнены безмолвным упоением. С неба бесшумно валятся крохотные снежинки с неповторимыми узорами. Они ложатся на окружающие предметы, словно заботливо накрывают их пушистым покрывалом. Жаль, что ненадолго. Звездное небо ковром расстилается над головой Харви. Парень неохотно ковыляет до дома, терзаясь воспоминаниями. В сознании бродят счастливые картинки, каждая из которых напоминает о беззаботном прошлом. Оно было украдено коварным временем, что не пощадило никого и забрало с собой все, что было.

Харви опускается на ближайшую лавочку и погружается в далекое прошлое, что столько лет задерживает его душа, не готовая отпустить иллюзию счастья. Он ложится на лавочку, и его взгляд устремляется в небо, туда, где звезды приветливо машут ему несуществующими руками.

Давняя прогулка в Парадис парке все еще хранит в себе теплую душевность. День, когда Харви в первый раз гладил смиренных, забавных козочек, резво бегающих по загону и жующих сочную траву. Притворялся скалолазом и преодолевал высокие стены. Наслаждался фисташковым мороженым и умудрялся подъедать бабушкин пломбир, пока та отвлекалась на разговор с дедушкой. Этот день подарил ему невероятные впечатления, различный спектр эмоций и ощущение полноценности. Иногда ему становилось грустно, когда мелькающие в голове мысли вдруг напоминали о гибели родителей, но тогда он и не собирался думать об этом. Он радостно сверкал глазками и пускал самодельный, раскрашенный самолет.

Или приключения на фермах стоунхаус, где выращивают вкусный сорт винограда для винодельни. Неплохое местечко, запомнившееся Харви отдельным эпизодом. И дело не в поедании винограда, от которого у мальчика скрутило живот, не в том, что он представлял себя героем литературных произведений – интеллигентным мальчишкой из благополучной семьи, с хорошими манерами и любовью к подобным местам. А в знакомстве с веселым, добродушным пареньком, лет 7, что крутился возле мамы и старшей сестры, танцуя под песни, название которых навсегда отпечатались в памяти, как и имя обожаемой певицы. Вздорная, дерзкая Милен Фармер и ее первый печальный альбом про личные, глубокие чувства «Cendres de lune», что в переводе означает «Лунный пепел». Первая певица в жизни маленького Харви, поразившая его так сильно, что он плакал. Ему было известно о ней все, что только писали в интернете, он буквально посвятил всего себя музыке Милен. А Бенджамин – мальчик с винодельни – разделил с ним любимые песни «Libertine» и «Tristana», и крепко-накрепко сдружился с героем нашего романа.

Русые, волнистые волосы, светло-карие глаза и выраженные скулы, густые брови и шрам на щеке – отчетливое представление мертвого друга, блуждавшее в бесконечном сознании парня. Заливистый, жемчужный смех, выразительная улыбка и привычная, подвижная мимика лица. Употребление в речи постоянные слова «извини» и «позволь мне помочь», стали неотъемлемым образом Бенджамина, который всегда спешил решить чужие проблемы и просил прощение за то, что не стоило бы. Его уверенные, танцевальные движения и странные причуды. Таким помнит его Харви, таким он был прежде, чем превратился в удрученного мученика и заложника больного психопата.

«Ты не должен снова терзать себя этим» - предупредительно звучит голос в голове, но Харви не обращает на него внимания и продолжает ворошить прошлое, утопая в проклятом болоте из боли и вины. Он решается добить себя сегодня вечером, повторно прожить смерть близких.

«Лето в Нью-Йорке»

Вторник, 17 мая, 2015 год.

Дом в лесу.

Обреченные на скитание в сыром, мерзком подвале, двое подростков – ходячее кровавое месиво – измученно лежат на мокром полу, в моче и грязи. Они истерзаны жестокой судьбой, избиты до полусмерти и держатся на последнем издыхании. Звук падающих каплей и шумное дыхание парней единственное, что можно услышать в подвале в ранее время суток. В углах засохшие лужи крови и грязные, дряхлые койки с одинокими простынями. Бенджамин с застывшим в глазах ужасом, слабый и иссушенный, прижимается лбом к плечу верного друга, он бесшумно всхлипывает и трясется в припадке. Безжизненный взгляд и холодный пот, уже не говоря о разбитой губе, огромных сине-фиолетовых синяков растянувшихся вдоль обнаженной спины и тощего живота, порезов на шее, недалеко от сонной артерии и потрепанных клоков волос на голове. То же самое было и с Харви. Вот уже два месяца лета они проводят не так, как планировали в конце учебного года: не беззаботно купаясь в бассейне и наслаждаясь прогулкой по романтичному Нью-Йорку, не поедая сладости и не любуясь пейзажами, словно нарисованными талантливым художником, с высоты многоэтажек. Они были пойманы старым извращенцем, лет пятидесяти. Низкорослый мужчина со сверкающей лысиной и озабоченным взглядом, полного телосложения и с именем Кьяро. Он ловко заманил к себе парней, когда те дурачились около какого-то магазинчика, а после, похитив и заточив в угнетающем подвале, подверг насилию. Надругался над Бенджамином и с преогромным удовольствием соблазнял Харви, насиловал в своей спальне. Из доброго, беспомощного дедушки, он мигом превратился в больного психопата и отвратительного монстра.

Парни не помнили, сколько прошло с тех пор, как они лишились свободы. Пятнадцатилетние подростки были вынуждены молиться, стоя на поцарапанных коленях прямо в собственной моче, ведь осознавали, что их спасение могло зависеть только от Бога, но тот, будто закрыв уши, отказывался спасать бедных детей.

Заржавевшая решетка закрывает проход к другим комнатам, одна из которых ведет наверх – на свободу. За ней видно старую метлу, деревянные ящики и какие-то странные приблуды. Все это парни видят на протяжении всех мучительных дней заточения. Тусклый свет, исходящий от одинокой лампы, освещает малую часть импровизированной клетки. Сверху раздается множество шагов, что вынуждают Бенджамина заволноваться. Он, словно обезумевший, вскакивает с места и будит Харви.

-Что если он идет к нам? – сердцебиение учащается, а живот болезненно скручивает.

Харви спросонья зевает и потирает опухшие от слез глаза. Все живое в нем погибло, испарилась прежняя любовь к миру и огонь во взгляде, он больше не счастливый паренек, а натура грусти и боли.

-Слышишь? Он не один, наверняка похитил кого-то еще или у него гости.

Парень держится за горло, в котором все пересохло, точно в жаркой пустыни. Он тянется к миске с мутной водой. Оттуда исходит омерзительное зловонье, но жажда чересчур сильна. Через силу выпивает и вновь впадает в сон, пока Бенджамин мучительно растягивается на полу. Громкий хлопок. Дверь мгновенно слетает с петель и в нее влетает сумасшедший старик. На ходу он стягивает с себя ремень и со злобным хохотом мчится к решетке.

-Ну что, щенки. Готовы к новой порции удовольствия? Ох, не сомневайтесь, уж я вам его доставлю.

****

Спустя две недели мучениям пришел конец, благодаря юной девицы – молодой работнице полиции, по имени Марлен. Она недавно переехала в соседний дом и ответственно подошла к делу по исчезновению детей в Нью-Йорке, пообщалась с соседями, в том числе с Кьяро. Он показался ей подозрительным, поэтому она решила незамедлительно проверить его. Бесспорно, улик у нее не было и никаких косвенных доказательств тоже, но это не помешало ей посетить его укромное жилище. Подозрительное поведение, шум, доносящийся снизу, и пристрастие к рассказам о молодых любовниках – мелочи среди других вещей, которые удалось обнаружить. В тот спокойный обед Марлен подвергла свою жизнь опасности, когда напористо задавала наводящие вопросы старику. Он, заподозрив неладное, собирался избавиться от девушки, но та предусмотрела все исходы событий, поэтому заранее договорилась с местной полицией о сотрудничестве в этом деле. Вместе они арестовали насильника, а затем освободили пятерых заложников адских пыток.

Позднее стало известно, кого Кьяро использовал для своих любительских, извращенных игр. Кроме Харви и Бенджамина, там так же находились Питер – двадцатилетний парень из бедной семьи – сирота Джонни, которому недавно исполнилось десять, и тринадцатилетний Адам, заточенный на три года. После такого кошмара выжили не все, кто-то умер от заражения крови, а кто-то не смог смириться с пережитым и покончил с собой. То же постигло и Бенджамина.

Парень усердно старался отпустить прошлое, вернулся с другом детства в родной город Лис-Саммит, посвятил себя учебе и музыке, увлекся чтением детективов и даже стал подумывать о работе в полиции. Жизнь текла своим чередом, преподносила новые сюрпризы, такие как приобретение желанного мотоцикла и кардинальное изменение имиджа. Общение с Харви так же помогало не думать о том, что случилось, но этого было недостаточно, чтобы закрыть огромную дыру в сердце. Парень тускнел и увядал с каждым днем, потухал, как спичка. На смену увлеченности пришла апатия, которая поглотила Бенджамина целиком. Он замкнулся в себе и перестал говорить. Столько попыток Харви потратил в пустую, когда изо всех сил старался пробудить в друге былую оживленность. Водил его к психологу, рассказывал о тайнах природы, которую они вдвоем собирались когда-нибудь исследовать, играл для него на фортепиано и сопровождал везде. Но даже это не помогало. В конечном итоге Бенджамин вовсе захворал. Впалые от худобы глазницы, бледная, как смерть, кожа и костлявое тело. Он походил на мертвеца.

Прошло полгода, прежде чем парня нашли утопленного в реке. Момент, когда Харви пришел на их любимое место один и разглядел вдали, в ледяной воде лучшего друга, отпечатался в памяти навсегда. Истерзанный крик. Обжигающие слезы. Панические атаки. И пустота, наполнившая душу Харви. Он так боялся, что когда-то это случится, но ведь надежда умирает последней, верно?

****

Ледяные порывы ветра морозят кожу, ее слегка покалывает. Снег все еще падает с пушистых облаков, правда больше не танцует, а как армия маленьких солдат бьет по щекам, тая на них так же быстро, как люди погибают от скоростных пуль. Глубокая ночь поглощает опустевший город, даря людям яркий свет унылой луны. Она, точно несчастная, суровая девушка, застыла среди более блестящих мадам-звезд. Как они не стараются сверкать ярче печальной особы, все равно не могут затмить ее очаровательную красоту. Есть в луне что-то особенное, может отблеск какой или она исключительно красива при дымке облаков. А глаз и без этих размышлений радуется, восхищается, так и просится наверх, в безграничное светящиеся пространство. Вдруг там будет легче дышать и без лишних проблем вдали от всех отдыхать? Может, есть там иные миры, проход в сказочный рай и другие города, без насилия, травм и порочной жестокости. Как бы было нам хорошо...Но там где есть мы – быть такому не суждено.

Время идет, не щадит никого и по просьбе не ждет. Проходит час, два и три, а Харви домой совсем не спешит. Он сжимается, от холода стучат зубы, но даже это не может заставить его уйти. Что-то держит парня здесь, на лавочке, посреди дорог и фонарей, магазинов и привлекающих внимание ресторанов. Но не они ему нужны. Боль сдавливает грудь и перекрывает кислород, из-за нее идти невозможно, как и лежать. Харви обреченно садится на край лавочки, и его охватывает паника. Убежать от мыслей, когда они, словно огромное цунами, мчатся за тобой – затруднительное дело, особенно, если ты плохо бегаешь. Именно это понял парень, когда вышел из больницы, когда вода уже постигла его сзади. Оставалось лишь замереть, чтобы вся эта эпопея поглотила его полностью. Но и от этого легче не стало.

Проходит три часа, и парень все-таки решает пойти в дом, где его больше никто не ждет. Ноги не слушаются, подгибаются, что уж говорить про само тело, которое невыносимо ломит. Оно старательно отвергает изуродованную душу, точно окружающий мир смеется над отбросом общества.

«Позволь мне умереть, дедушка...»

Мольбы растворяются в глубине сознания и бесследно исчезают, так и неуслышанные никем. Харви неожиданно для себя самого разворачивается и в последний миг бежит в другом направлении от дома. Неведомая сила несет его все дальше и дальше. Парню безразличен холод, он достаточно согрелся, пока бежал в неизвестное.

Незамеченная ветка, торчавшая из рыхлой земли, сбивает с ног Харви. И он стремительно летит вниз. Одежда, руки – все пачкается в густой грязи. Обессиленный парень, сидя на коленках, больше не способен сдерживать все, что убивает его, как замедленная бомба. Душераздирающий крик разносится по всему лесу, тому самому, где в прозрачной реке плыло по течению тело юноши – сама доброта и счастье, собранные воедино. Слезы, сопли, сорванное горло от громких выкриков. Харви окончательно добит и растоптан. Он глядит по сторонам, и все в нем тревожит прошлое: деревья, знакомые кусты и излюбленные тропинки.

Странное видение притягивает его взгляд, парень непонятливо всматривается в темноту. Он видит отчетливый силуэт друга, который прижимается к стволу высокого дерева и искренне улыбается, прям как раньше.

-Бенджамин, это ты?

ГЛАВА 1.

Свет пробивается сквозь плотные, цветные шторы и падает на часть комнаты, где стоит кровать и беспокойно спит Харви. Он пришел домой в четыре часа и утра, и почти сразу уснул. Вчерашние галлюцинации сильно потрепали ему нервы, он испуганно выбежал из леса, в попытках избавиться от возникшего из ниоткуда лучшего друга. А теперь ворочается на мятой постели, весь в поту. До первого дня в университете остается не так много, но парня это не беспокоит. Он заранее поставил себе будильник, так что мог позволить себе пару часов сна.

Раздается противный звук и из-под одеяла показывается рука. Она ищет небольшой, красный будильник и, в конечном итоге, опрокидывает его на пол. Тот еще немного трещит, но со временем затихает. Следом вылезает лохматая голова и полуобнаженное тело в одном нижнем белье. Харви недовольно ругается и нехотя встает с теплых простыней. Направляясь в душ, он хватает по пути кое-какую одежду и чистое полотенце.

Прохладный душ позволяет хоть немного освежиться и смыть с себя дурные мысли, грязь и липкий пот. Он направляет Харви в нужное русло, и парень замечает, как остатки вчерашнего, паршивого дня уходят вместе с водой, но усталость и головная боль все еще не дают ему полного покоя. Чистка зубов мятной, обжигающей губы, пасты вселяет небольшую уверенность. И расчесав напоследок гладкие пряди, Харви собирает их в низкий хвост и поправляет вмятины на одежде. Серая кофта, черные, рваные джинсы и темно-синие ботинки – вид на сегодня. Парень безразлично глядит на свое отраженье, после чего направляется вниз, в столовую.

Столовая впервые выглядит светлой и прибранной, куда-то исчезла гора коробок и вековая пыль. Все кругом сияет, шкафы натерты до блеска, раковина своего привычного, серебристого цвета без ржавчины, полы вымыты и окна открыты, в них проходит свежий воздух и колышет прозрачные занавески. Харви удивленно разглядывает прежний интерьер, мебель и не верит своим глазам. Еще вчера это смотрелось, как убежище из фильмов ужасов, жуткая паутина, хлам и мусор, зловещие паучки и сплошная пыль. А теперь так, точно здесь сделали хороший ремонт.

Спускаясь осторожно по лестнице, парень оглядывает кухню. Негромкие звуки доносятся где-то в гостиной, будто кто-то смотрит телевизор и топчется по полу. Они становятся громче и отчетливее, когда Харви заворачивает за угол и прячется возле колонны. Он незаметно высовывается и ахает от удивления. По гостиной комнате туда-сюда ходит женщина среднего роста, крепкого телосложения и короткими пшеничными, прямыми волосами. Она, махая тряпочкой, кружится напротив полок и, напевая знакомую песню, вытирает их. Задорная и энергичная, женщина пританцовывает и эффектно заканчивает свое «выступление» протяжной, высокой нотой. Выдохнувшись, она довольно падает на бежевый диван и, закинув ногу на ногу, хватается за выпуск нового журнала про мир моды и естественной красоты. Харви считает это подходящим моментом выйти из укрытия и поздороваться с любимой тетушкой. Парень делает шаг вперед, придумывая как лучше начать диалог, но ему не приходится ничего говорить.

-Ви! – ликующе произносит тетушка, ее выражение лица меняется на лучезарное и приветливое. Она взлетает с дивана, точно ракета, и сопровождает свое ликование распростертыми объятиями. Аромат женских духов опьяняет, как только внедряется в ноздри, взрывное сочетание ноток терпкого мускуса и белладонны. Он заполняет комнату, от чего парню становится дурно. Но Харви не показывает виду и отвечает на долгие объятия.

-Кассандра, что ты делаешь в моем доме?

Такой прием не устраивает женщину. Она упирается руками в бока и недовольно цокает. Взгляд сгущается, словно грозовая туча, и выражает сильную обиду. Кассандра отводит голову в сторону и принимается отбивать ритм правой, выставленной вперед, ногой.

-Так тебя учили встречать старую тетку, которая всю ночь летела к тебе в душном самолете, выслушивая дикий ор несчастного дитя, поедая черствый сэндвич и попивая дешевый чай? Я, между прочим, просидела в этом крылатом чуде пару часов, корчилась на сиденье и переживала о моем малыше Ви, - терпение заканчивается, и женщина с былым энтузиазмом принимается щипать парня за щеки и умиляться, - Господи, ты не представляешь, как изменился. Четыре года назад щупленький, хилый подросток с множеством синяков и порезов плакал в мое плечо, а сейчас...Передо мной стоит настоящий мужчина, подкаченный и красивый, но все такой же подавленный.

Она демонстративно трогает его мышцы и натянуто улыбается, настроение заметно ухудшается, когда женщина затрагивает больное. По ее щеке медленно сползает одинокая слеза, которую она тут же смахивает тыльной стороной ладони.

-Ох, что это я. Пойдем лучше на кухню, попробуешь завтрак, над которым я корпела целый час. Расскажешь мне все!

Женщина скрывается, виляя бедрами. Харви еще задерживается в комнате, чтобы морально настроится на предстоящую беседу. Он кидает взгляд на часы, после чего следует за тетушкой.

Кассандра наливает душистый чай, расставляет приборы и накладывает свое фирменное варенье, все это она делает быстро без задержки и траты дорого времени. Можно лишь наблюдать за тем, как женщина потрясно справляется с поставленными задачами и ловко перекидывает полотенце с плеча на плечо. Она снимает с плиты сковородку и ловко подбрасывает румяные сырники, а затем искусно выкладывает их на белоснежную тарелку с узором. Последний штрих – вкусное, сладкое варенье с клубникой и густая сметана – и завтрак готов. Харви усаживается поудобнее и равнодушно смотрит на восхитительное блюдо. Оно не вызывает в нем бурю положительных эмоций и даже не радует пустой желудок. Парень отламывает кусочек и кладет в рот, мучительно долго пережевывая. Кассандра садится напротив и с огромным удовольствием съедает сразу весь сырник.

-Понимаю, смерть убивает в тебе силы, но главное не сдаваться, - женщина ободряюще улыбается, - нужно продолжать жить, может найти для себя что-то новое. Я не успела попрощаться с отцом, но зато ты мог.

-Нет, - сухой и безэмоциональный ответ повис в воздухе.

-Что?

-Может, хватит? Кассандра поможет, Кассандра спасет, Кассандра не даст грустить. Ведешь себя, как клоун, - Харви приподнимается и все тем же отчужденным тоном продолжает упрекать женщину, - смерть и есть смерть, в ней нет ни капли веселого. Если ты думаешь, что можно забыть об этом, как ты об уплате счетов или покупке чего-то менее важного в магазине, то ты глубоко ошибаешься.

Парень отталкивает тарелку и движется к выходу. По дороге он подхватывает рюкзак и, хлопнув дверью, выходит из дома. Женщина тяжело вздыхает и позволяет эмоциям выплеснуть наружу, она подпирает лоб рукой и плачет, вся в расстроенных чувствах.

Расстояние до университета Лис-Саммит Вест небольшое, буквально несколько остановок. Так что Харви решает добраться на автобусе, который тормозит возле остановки, едва парень успевает дойти. Он запрыгивает внутрь и выбирает место подальше от людей, где-то позади. Какофония, состоящая из шума машин, сплетен и автомобильных гудков, раньше знатно действовали парню на нервы, но сегодня он даже не замечает, как ворчливая старушка жалуется на холодную погоду. Он надевает проводные наушники и включает блаженную музыку, растворяясь в ней и сознательно уходя куда-то вдаль. Песня, начавшая его трудный день, «Fuck them all», принадлежащая потрясной певицы Милен Фармер – ее текст и музыка Лораном Бутонна, заполняет оставшееся пространство в сознании и крутится на повторе до самого конца поездки. Харви чуть не пропускает нужную остановку, так привлек его пейзаж из окна автобуса, но все-таки вовремя выходит. Солнечные лучи светят в глаза, от чего парень щурится и прикрывается ладонью. Пряди снова грубо треплет ветер, а снег старается покрыть собой все, что имеется на улице. Длинная, асфальтированная дорожка ведет к университету, по фасаду которого рассажены примечательные, ухоженные кустики. У входа стоят черные столбы, держащие белую, изогнутую крышу. Под ней прячутся оживленные или еще сонные студенты. Кто-то уже обзавелся новыми знакомствами и теперь они дружно обсуждают предстоящий день, а кто-то одиноко расположился на асфальте, сидя на своем рюкзаке и листая ленты социальных сетей. Харви через силу идет к входу и оглядывает будущее место учебы. Взгляд цепляется за самую веселую личность, махающую руками и обнимающую всех подряд. Парень потирает лицо, а затем вновь смотрит на девушку. Она заправляет за ухо кудри и покачивается с пятки на носок. В ней Харви узнает вчерашнюю незнакомку в больничном лифте, ее надутые от обиды губы и милая одежка. В этот раз на ней был надет малиновый берет, темно-синий джинсовый комбинезон и розовая водолазка, на ногах блестели черные, лаковые ботинки с толстой подошвой и цветастые безделушки: сережки, жемчужные бусы, колечки с дорогими камнями и браслеты из бисера. Ее можно сравнить с луной, совмещение великолепия и скромности, открытости и еле заметной грусти, она очаровывает всех, кто позволит себе взглянуть на нее. Такая далекая, но при этом так близко стоит. Харви несознательно сравнивает девушку с умершим другом и потряхивает головой, чтобы избавиться от мрачного сравнения, которое устрашающе правдиво.

Парень огибает компанию, глава которой милая незнакомка, и, поймав на себе ее заинтересованный взгляд, холодно пронзает насквозь. Она невольно съеживается и застенчиво

потирает благородную шею рукой. Харви исчезает в здании, и девушка с облегчением выдыхает, расслабляя каждую мышцу в своем теле. Замечая любопытных подруг, она шутливо отмахивается, объясняя свое поведение тем, что она обозналась и приняла незнакомца за друга.

Внутри здание так же хорошо обустроено: стены с объявлениями и расписанием, стрелка, ведущая к лестнице, покрашенные стены и плиты на полу и потолке, уголок отдыха, состоящий из удобных кресел и стеклянного столика с множеством журналов и газет. По коридорам носятся студенты и преподаватели, голова кружится при виде бесконечного числа цифр на дверях кабинетов. Университетская, бурная жизнь бьет ключом, она подхватывает всех и несет вперед, кого куда. Главное успеть следить, куда в очередной раз судьба направит тебя, правда у Харви это выходи не очень. Массажными движениями он трет виски и часть лба, стоя напротив расписания. Дни недели, числа, предметы – все издевательски пляшет на листе бумаге, концентрация отсутствует, возможно, из-за стресса, ничто не желает собираться воедино. Парень несколько раз моргает, чтобы рассмотреть написанное, но текст по прежнему издевается. Спустя долю секунды зрение улучшается. Звенит оглушительный звонок, и Харви ускоренно высматривает нужный кабинет.

«81» - произносит он про себя и, натянув поудобнее рюкзак, отправляется на поиски.

Лестница ведет наверх, с нее видно искусный второй этаж, с живописными картинами и стендами, которые увешены работами учеников. Этаж вызывает радость и вдохновленность. Там уже не ходят студенты, они ушли в свои классы. И теперь Харви в полном одиночестве блуждает по длинному коридору, шагая по светло-зеленому ковру и прикасаясь к изящным, ручным статуэткам. Они – само воплощение греческих богов с лавровыми листами и золотыми нимбами – красуются в дубовых шкафах. Парень с детским любопытством присаживается на мягкое, синее кресло, в котором тут же утопает, а затем достает блокнот и ручку. В нем поэтапно появляются наброски статуй, нарисованных в индивидуальном стиле Харви. У него нет и не было таланта в рисовании, но ему нравилось создавать иллюстрации к выдуманным комиксам и зарисовывать всякую ерунду. Поэтому он, высунув язык, трудится над картинками. Ему нет дела до урока, что начался около четырех минут назад, до того, что преподаватель произносит подготовленную речь для знакомства со студентами и того, что в его приоритете учеба всегда была важной частью жизни. Он оправдывает это тем, что если все-таки умрет, вряд ли будет нуждаться в знании философии или математики. Если только считать, под каким углом вешать петлю и ставить табуретку... Харви почти ложится в кресле, когда чье-то сердитое хмыканье доносится сзади. Из-за спины выходит незнакомка. Кудри непослушно падают вперед, закрывая весь обзор, пальцы нервно цепляются за край юбки, а голос звучит весьма неестественно. Девушка прижимает ладонь к горлу и кашляет. После чего снова сердито осматривает Харви, сидящего в расслабленной позе и занятого рисованием. Но не хмыканьем, не своей злостью она не привлекает его внимание. От этого у нее дрожат поджилки, и ускоренно бьется сердце.

-Почему ты здесь прохлаждаешься? Насколько мне известно, у тебя идет урок.

Ответа не следует. Харви все еще увлеченно черкает эскизы в блокноте. Его лохматые волосы придают его виду немного неряшливости. А пустой, мертвый взгляд леденит девичью душу. Незнакомка отчаянно надвигается вперед, чтобы забрать у парня вещь, которая мешает ей его отчитывать. И стоит девушке вытянуть руку вперед, как ее перехватывает Харви. Она оказывается в ловушке, схваченная незнакомцем, что притягивает ее поближе к себе. Так близко, что она ощущает горячее, ровное дыхание в области ключиц. Ее рука находится над головой, а сама незнакомка вынуждена наклониться вперед, чтобы не упасть, и разместится почти у парня на колене. Харви не спеша убирает блокнот в рюкзак, тем самым смутив девчонку. Пылающие щеки и закусанная нижняя губа – признаки полной неловкости. Незнакомка сгорает от стыда, но даже не думает выбраться.

-Мне теперь известно, - парень тянет на себя женскую руку так, что их лица останавливаются в сантиметре друг от друга, - что ты крайне скучная.

Он возвращает девушку на место и, когда та уверенно стоит на полу обеими ногами, подхватывает свои вещи и встает.

-Но...- обиженно твердит девушка, но слова даются ей с трудом. Из-за слишком близкого расстояния и невероятных глаз парня, она путается в мыслях, - ты ведь не знаешь меня!

Наконец-то, договаривает незнакомка и протягивает свою ладонь, со словами:

-Грейс. Грейс Миллер. Мы учимся вместе.

Харви без единой эмоции разворачивает к классу. Но неожиданно тормозит у двери.

-Тогда будь добра, Грейс, не подходи ко мне, чтобы мое впечатление о тебе не портилось.

-Нахал, - ругается в след девушка, но парень уже скрывается.

****

Последний мерзкий звонок предупреждает об окончании пар. Коридоры снова наполняются разговорчивыми студентами. Кресла вмиг перестают быть пустыми, а прежняя гармония и вдохновение испаряются в душном воздухе. Группа девушек занимают место ближе к лестнице и тем самым задерживают собравшийся поток недовольных людей. Их смачно осыпают ругательствами и умудряются намеренно толкнуть, кто-то дарит на прощанье густой плевок на новенькие, лакированные туфли. Несмотря на горькие слезы и безудержный гнев, толпа, в конечном итоге, рассасывается, и путь освобождается. Девушки обиженно обсуждают неадекватное поведение молодежи, одна из них никак не может унять тихий плачь. В центре компании сидит великодушная Грейс Миллер и с приподнятым вверх указательным пальцем клянется подругам, что добьется цели и займет должность главы студ. совета, чтобы навести в испорченном обществе порядок.

В ее голосе звучит полная уверенность, которая окончательно убеждает других, что Грейс серьезно ко всему подходит и это не пустые слова. Но при виде выходящего из класса Харви, она съеживается и поспешно отворачивается. В памяти всплывают картинки их сегодняшней встречи и близости. Щеки привычно полыхают огнем и вынуждают девушку нервничать. Хорошо, что девушки этого не замечают, они успели занять себя просмотром какой-то новости в социальных сетях. Так что Грейс вдыхает кислород полной грудью, приходя в себя.

Парень тормошит свои волосы и снимает резинку, от которой жутко болит голова. Волосы, точно в замедленном кадре, рассыпаются и делают парня более привлекательным. Он сверкает серостью безжизненных глаз, и завораживает Грейс целиком. Она пристально изучает его накаченное, но худое тело, длинные пальцы, симпатичные черты. На миг перехватывает дыхание, сердцебиение отдается в висках, а в животе что-то непонятно щекочет.

«Любовь с первого взгляда или обыкновенная симпатия?» - раздается в сознании Грейс, и она прикусывает кончик ногтя на указательном пальце. Что-то внутри побуждает ее к знакомству с парнем, но противоречивое чувство все еще держит в кресле. Мысли метаются в неконтролируемой панике. В горле все пересыхает. Харви не так давно скрылся за стеной, так что у нее еще есть шанс его догнать. Но хочет ли она этого?

Тело, точно ожившее, заставляет Грейс встать. Девушка на ватных от волнения ногах бежит к лестнице, не обращая внимания на зов подруг. Она выбегает из университета и тут же врезается в твердую, влажную от пота, спину. Благоуханье духов вскруживает ей голову, и она невольно улыбается. После чего видит серьезное лицо парня. Теперь вверх берет страх и желание поскорее уйти, но раз Грейс пришла сюда, значит должна идти до конца. Это она повторяет про себя и неуверенно повторяет, уже проделанный ранее, жест.

-Для чего неугомонная девица носится вокруг меня, а? Жалкое зрелище – видеть, как ты после моей грубости опять приходишь, чтобы познакомиться.

Харви наклоняется. Прямо сейчас он нависает над девушкой и пытается уловить в ее мимике, хоть каплю сожаления о своем поступке. Между ними повисает ощутимое напряжение, витающее вокруг. Парень касается большим пальцем женского, закругленного подбородка и направляет так, что девушка вынуждена смотреть лишь на него. Испуг и нервозность заполняют Грейс до кончиков волос. Она старательно пытается избавиться от кома в горле, противного и огромного, чтобы возможность говорить вернулась обратно.

-Напыщенный идиот. Я надеялась, что ты проявишь хоть каплю уважения к незнакомой девушке и согласишься с ней познакомиться. За весь день так и ходишь один, не найти тебе друзей с таким гадким характером, - грубо выпаливает Грейс и замирает при осознании насколько обидно звучит фраза – мнение добродушной души.

Выражение парня меняется при слове «друзья», он мрачнеет все больше. Но та отчужденность и тусклость по-прежнему единственные, главные эмоции. Харви ступает прочь, не проронив ни слова больше. Ему нет дела до девушек и друзей, до учебы и всего, что так манит юных студентов. Он грустно качает головой, винит себя в потери времени на бесполезное общение. Затем вспоминает про неплохую библиотеку и работницу, что часто проводила с ним вечера за кружкой насыщенного, зеленого чая, окруженную компанией разных книг. Парень взвешивает все за и против, а потом ловит себя на мысли, что провести вечер в спокойствие – отличная идея. Тем более, ему не хочется видеться с тетушкой после неудавшегося, утреннего разговора.

Оставив растерянную однокурсницу позади, Харви поглядывает на свои часы с потрескавшимся ремешком. «16:28». Автобус должен приехать буквально через пару минут. Так что парень спешит к остановке, выкуривая по дороге сигарету. Легкие молят о помиловании, но больше причин на их спасение не имеется. Поэтому Харви достает еще одну, а следом зажигалку. Он присаживается на, прикрепленную к остановке, лавочку, всю в пятнах и порванных наклейках. Зажимает в губах убийственную отраву и раз за разом выпускает клубы дыма. Те растворяются в холодном воздухе. С неба так и валит снег, машины резво носятся по дороге, их немного, но редкий гул умудряется резать слух. На той же лавочке устраиваются бабушка и внучка. Девочка закутана в шерстяной, длинный шарф, одета в теплую шапку и красивую курточку с бабочками. Ее бабушка выглядит более статно и важно. Светлая дубленка и высокие, кожаные сапоги, меховая шапка и перчатки. Они весело смеются и рассказывают друг другу истории. Заприметив автобус, старушка подхватывает внучку за рукав и торопит вперед.

Проходит не так уж и много прежде, чем Харви добирается до старого, полуразрушенного здания с неприметливой вывеской. Заколоченные окна и грязный ковер перед входом. Возле мусорки полнейший беспорядок: бутылки, обертки, фантики и смачные плевки. Рядом упирается о стену молодая дама в вызывающей одежке. Она сердито разглядывает прохожих и стряхивает пепел с сигары. Девушка замечает Харви, когда тот проходит мимо к двери. Любопытство берет вверх, и она поворачивается к нему, сверкая желто-белыми зубами. Она совершает последнюю затяжку, потом топчет каблуком сигару и натягивает обворожительную улыбку.

-Что-то ищите, мистер? – от нее исходит отвратительный запах перегара и неухоженности,- если вы хотите попасть в библиотеку, то не выйдет.

-Почему же?

Парень разочарованно вздыхает. Он опускается на ближайшую ступень и постукивает по асфальту ботинком.

-Библиотекарша уволилась неделю назад. Это место давно никому неинтересно, поэтому какой-то важный тип договорился построить здесь что-нибудь другое. Может бар или продуктовый магазин, кто, черт побери, поймет этих богачей.

Она усмехается и немного покачивается, последствия бурной ночи, ярого веселья и крепкого алкоголя. Синяки под нижними веками, размазанная, губная помада на половину щеки и осыпавшаяся тушь. Простодушие и любовь к деньгам – образ складывается на фоне обыкновенного, не пафосного общения и пристрастию к своей работе. Выпуская изо рта пар, девушка закидывает на плечо упавший мех и прислоняется затылком к стене. Ее легкость притягивает, несмотря на образ жизни. Кто знает, что могло довести девушку до такого. Больные родители, отсутствие отложенной суммы на учебу или безвыходное положение, пропасть в беззаботной юности, отнявшая дом над головой. Или же работа приходится ей по нраву? Харви размышляет об этом недолго. Ему важно знать, как найти теперь новое убежище от реальности и всей этом бесконечной суеты рабочих дней. Другая библиотека не доставит давнего блаженства, в ней не будет того укромного уголка, что спрячет парня в выдуманных объятьях. Тех знакомых полок и душистых книг с желтыми, потертыми страницами, кресел и пледа, который знакомая брала с собой специально для постоянного гостя. Как же приятные беседы не о чем, без дурных вестей, обсуждения политики и философских размышлений, и испеченный, домашний пирог с разными начинками. Они помогали забыть о ранах, что так усердно скрывала душа, при помощи пластырей с зеленкой (отличная вещь). Пускай ненадолго, но Харви удавалось забыться во всей этой идиллии, держа забавную кружку с рожицей в руках. Мэг – так звали библиотекаршу, белокурую девицу с азиатской внешностью. Слегка загорелая кожа, неидеально-белые кудри с примесью теплого блонда, трогательные ямочки и радужки глубокого, карего цвета, постоянный легкий макияж, сделанный наспех с утра и небрежные прически. Простота в стиле, никаких модных вещей и дорогих брендов. Они пришлись Мэг не по вкусу. Порванный, коричневый портфель и одни и те же кольца с жемчужными бусами. Страсть к приключениям, наивность, любопытство и душевность – четыре факта описывающих стеснительную красавицу, бродящую ежедневно между полок со знаменитыми авторами. Девушке так же пришлось по душе писательство, поэтому она частенько просила Харви прочитать очередной стишок или отрывок какой-то затягивающей истории. Она не продолжала начатые рассказы и не писала что-то крупнее, например, книги. Фантазия ее была обширной, но вот терпение... Меняющиеся каждую секунду мысли не давали возможности работать над чем-то другим, но это ее и не огорчало. Как говорила Мэг: «Во всех отрывках запечатлены мои периоды жизни, но такие сумбурные и непохожие друг на друга, что было бы неправильно совмещать их в один рассказ. Это должны быть маленькие, веселые или грустные истории, чтобы любой находил в них себя, а не нудно глядел на заголовок «Жизнь девушки по имени Мэг»».

Парень горестно отпускает воспоминания блуждать по темным углам сознания. Сам сжимает в ладони упаковку от сигарет, а потом высыпает все содержимое на асфальт. Не обращает внимания на недовольство, стоящей рядом, девушки и уходит прочь. На тонком слое снега отпечатываются его следы, которые уводят вдаль. Надежды о покое рушатся вдребезги, усталость берет вверх и вынуждает Харви вечно зевать по дороге к дому. Он думает и думает, а мысли резво бегают по сознанию, точно маленькие работники в огромном офисе.

«Обещаю, дедушка, бабушка и Бенджамин. С этого дня я бросаю курить и провожу последнее Рождество в своей жизни. Еще чуть-чуть и мы с вами увидимся».

****

Открыв дверь, Харви входит в дом, отряхивая с себя снег. Кладет на пол портфель, кидает в противоположную сторону ботинки и свободно вдыхает домашний уют. Все-таки снежная метель и ранняя темнота не станут друзьями парня. Ему вовсе не нравится мороз, слипшиеся от снежинок ресницы, намокшие вещи. Что уж говорить про потрескавшиеся губы и покалывания ног от холода. Парень еле тащится в гостиную, где прямиком в уличной одежде падает на диван. Тиканье часов вводит в транс, он медленно, но верно засыпает, слегка посапывая. В камине сзади трещат дрова, постепенно сгорая в ярком, пылком огне. Шторы уже закрыты и сквозь них не видать черного неба и изящной луны. В соседней комнате приглушенно работает телевизор. Видимо, тетя никуда не уезжала и решила пожить немного тут. Она не стала тревожить покой парня или просто не заметила его, когда тот пробирался мимо кухни. В любом случае, Кассандра, будучи в хорошем настроении, попивает белое вино из найденного бокала и занимается приготовлением необычного блюда, мастер-класс которого показывает шеф-повар. Она хрустит свежим огурцом и следит за запеканием индейки. По словам мужчины, она должна была почти приготовиться.

Аппетитный запах витает по всей кухне, потихоньку перебираясь в гостиную. Он будит умученного Харви, распластавшегося по дивану в форме звезды, слюни стекают по уголкам его губ, а желудок громко бурлит в надежде на то, что вскоре получит желанный ужин. Белые, носки издающие зловонье разбросаны по полу, футболка помята, штаны вовсе сползли. Харви так сладко спал, что не заметил, как сполз наполовину вниз. Его мятое лицо и волосы, превратившиеся во что-то похожее на сухое сено, не чем не отличаются от одежды. Парень усиленно трет лицо, чтобы согнать остатки сна. Часть ноги затекла, так что приходится разминать голень, пока легкие покалывания щекочут под кожей. Конечным испытанием становится переодевание. Харви еле-еле стягивает футболку, запыхавшись и покраснев, он преодолевает возникшую трудность. Видимо, здоровье его подводит. Виноваты не то сигареты, не то непрекращающийся стресс, который хорошенько так потрепал парня. Хоть он и дал слово в присутствие вульгарной девы, что бросит вредные привычки, курить хочется невыносимо. Организм требует всего одну, предлагает поддаться соблазнительному искушению. Но Харви твердо решил, что пора ставить крест на курении. Он вынимает из кармана джинс, подаренную дедушкой, красно-белую пачку «Marlboro», с все той же потертой надписью. Но она не вызывает тепло в душе, та обреченно отвернулась от мира и окружающих, загородившись колючей проволокой, в которую сама же угождает. Харви прижимает руку к сердцу, но ударов не слышно, они словно специально притихли. Тогда он кладет упаковку на полку и шагает в соседнюю комнату, водя носом по блаженному аромату индейки и печеных овощей. Он встречает воодушевленную, активную Кассандру, слегка пьяную, но счастливую, с прозрачным бокалом полным крепкого алкоголя. Вино закончилось, поэтому женщина добралась до восхитительного коньяка, многолетней выдержки. Его охряный оттенок переливается под светом лампы, стоящей напротив стола, на тумбе. Это единственное освещение в комнате, так как основной свет почему-то не включен. Зато атмосфера выглядит весьма романтично и таинственно. Коньяк принадлежал прошлым владельцам, что производили такие напитки, как вино, коньяк, бурбон. Они так же считались частью состава владельцев винодельни, на которой Харви был не раз. Им не хотелось заморачиваться с перевозом, оставшейся в доме, продукции, поэтому они оставили все в качестве подарка для новых жильцов. И Кассандра вполне не против пригубить вторую бутылочку качественного спиртного.

После нахождения общих тем, разговор начинает завязываться. И пусть говорит в большинстве случаев женщина, они мирно ладят, и Харви больше не расстраивает ее, а наоборот, старается помочь закончить приготовление ужина. Он незаметно подливает себе в кружку с чаем коньяка и, развернувшись к тете спиной, принимается дегустировать напиток. Но мигом корчится и строит забавную гримасу. К горлу подступает ком, и парень выливает содержимое в раковину. Кассандра заливисто хохочет, незаметно за всем наблюдая.

-Не умеешь пить, не берись! – восклицает женщина и поднимает над головой бокал, - вот погляди на меня. Я столько выпила, а чувствую себя абсолютно трезвой.

Она шатается и приземляется на стул, удивленно распахнув глаза. Вся уверенность вмиг испаряется, и тетушка обиженно вздыхает.

-Признаю, все-таки немного пьяна.

-Да неужели? – говорит Харви, разрезая индейку. Сочное мясо выпускает сок, и парень не может сдержать слюни. На всю кухню раздается бурчание живота, которое возвращает Кассандре веселье.

Когда совместное приготовление заканчивается, Харви и Кассандра устраиваются за столом напротив друг друга. Парень жадно бросается на мясо, заталкивая следом горячие овощи. С обожженным ртом, но довольный, Харви снова погружается в далекие размышления. Он водит вилкой по тарелке, та издает противный скрип. Погрузившись в себя, парень переживает заново день в университете, красивую незнакомку, достаточно смелую и решительную, утреннюю ссору, что оставила неприятный осадок, вчерашние галлюцинации.

«Этот силуэт, - думает про себя Харви, - Что он значил? Я и вправду схожу с ума?»

Отчетливая фигура теснилась в непривычно-приветливом лесу. Он перестал нагонять ужас и казался менее жестоким, чем раньше. Острые, как лезвие, ветви будто сточились и походили на сухие веточки, разодетые в связи с концом осени. Их немного припорошило снегом, превратив в волшебный, загадочный проход в сердце самого леса, скрытое за сучьями. Появилось ощущение, что из-за крона дерева высунутся мощные рога благородного оленя, а по бокам выбегут крохотные зайчата и пушистые, сменившие свой наряд, белки. Но этого не произошло. Одинокий юношеский силуэт, словно живой, прислонялся к стволу. Его копна волос переливалась под блеклым светом луны, точно она желала подсветить парня, чтобы Харви смог получше его разглядеть. Пристальный, заботливый взгляд был прикован к другу, который, сидя в тягучей грязи, обессиленно протягивал к нему руки. Харви не мог кричать, способность говорить покинула его сразу же, он был не способен даже мычать. Дыхание сперло в груди, горькие слезы застыли по ту сторону век, ожидая возможности вытечь за берега. Растерянный, напуганный парень, не моргая, потому что боялся, что друг исчезнет, поджал под себя ноги и, усевшись на них, вытянул вперед руку. Любое движение как будто происходило не с ним, будто не сам Харви управлял своим телом. Оно рефлекторно тянулось к Бенджамину, по-прежнему стоявшему в подсвеченной чаще. Под его ногами растелилась полоса из белых, нераспустившихся подснежников. Они ковром выросли возле босых ног, которые топтали пару цветков. Страх морозом по коже пробежался по потной спине Харви. Эта реакция не могла не рассмешить Бенджамина. Парень заразительно хохотал, сверкая обезумевшими, лихорадочными глазами. Это были глаза безумца, что давно свихнулся. Его отчаянный, туманный вид все больше походил на слабое мерцание. По-видимому, мозгу Харви удавалось постепенно отличать реальность от игр воображения, потому что края тела Бенджамина начали расплываться. Помимо этого его одежда намокала, без соприкосновения с водой. Ее тут попросту не было. Разодранная кофта тяжелела от влаги, как и штаны. Пряди намокли и слиплись в чем-то вязком. Харви с ужасом застыл, не в силах убежать или хотя бы ринуться на несколько ползков назад. Бенджамин стал похожим на полуразложившееся тело, с синяками и деформацией конечностей. Парень, вернее то, что от него осталось, сделал шаг вперед и, когда Харви прикрылся ладонью, рассыпался на миллионы светлячков.

Парень дергается, пережив жуткие моменты. Вилка с грохотом падает на пол и пачкает плитку. Кассандра мигом поворачивается к племяннику и, вскочив с места, подбирает упавший прибор. Она не скрывает озабоченного, взволнованного вида, который Харви быстро замечает. Он пытается подобрать слова, чтобы описать неловкую ситуацию, но вместо этого подпирает голову руками. Та болезненно раскалывается на две половины, то ли от того, что парень ворошил прошлое, то ли от выпитой капли алкоголя. Наступает пауза, которую никто не собирается нарушать. Она повисает тяжким молчанием, тишина которого невыносимо сильно давит на каждого. Мрачная и долгая, она разводит между парнем и женщиной осязаемое расстояние. Стол будто бы удлиняется не меньше, чем на метр. Ни один не смеет поглядывать на другого. Лишь бормотание ведущего по телевизору разбавляет гнетущую атмосферу.

Кассандра приподнимается, чтобы дотянуться до прозрачного графина необычайной красоты, который наполнен красной жидкостью – компот, приготовленный по домашнему рецепту. Но ей навстречу встает Харви и решительно подает напиток. Она благодарно кивает и, смутившись, возвращается обратно на стул, заполняя чистый стакан. Парень тихо кашляет, а затем указывает на графин, украшенный интересными узорами, выполненными на стекле.

-Где ты его нашла?

-Сверху, в старой тумбочке над тостером. В ней, вообще, много его похожего лежит, - Кассандра поворачивается в направлении на ту тумбочку, про которую идет речь, - видишь вилки? Это позолоченное чудо тоже лежало там.

Харви впервые за весь вечер обращает внимание на приборы. Позолоченный рисунок утолщенная, мраморная ручка и четыре острых зубца. Потом возвращает взгляд на тумбочку и, пораженный находкой тетушкой, продолжает искать тему для разговора.

-Спасибо, что привела в порядок дом , разложила вещи и...

Раздавшийся звонок в дверь сбивает обоих с толку. Они недоуменно переглядываются, после чего одновременно направляются к входной двери. Их энтузиазм и любопытство переходят все границы, они толкаются на проходе, заглядывая по очереди в глазок. Первой становится Кассандра. Она умиляется при виде не прошеного гостя и хлопает в ладоши. Не дав Харви и шанса узнать, кто же пришел к ним в столь поздний час, она отпирает дверь.

Дверь отпирается, душа с нежным упоением трепещет в чувстве отрады. Перехватывает дух, и конечности содрогаются от легкого волнения. Все – выстроенные рядами дома, разросшиеся кустики, вольные, гордые коты и притаившийся в углах мрак – осторожно притихли, боясь спугнуть нежданную гостью. Ее ласковый голос, как звучание изящной арфы, таит в воздухе, одарив душу сладким удовлетворением. Мягкий, высокий с нотками певучести, он гладко льется в уши добродушных, застывших на пороге людей. Снег давно не идет, поэтому на улице морозно. Ледяные порывы ветра ранят нежные, покрасневши щеки. Гостья сводит носки белых изношенных, многолетних ботинок. Они соприкасаются, девушка же безотрывно следит за ними. Затем, точно вспомнив причину своего внезапного визита, протягивает Кассандре небольшой контейнер. По запотевшим стенкам можно догадаться, что внутри находиться что-то горячее. Оттуда исходит белоснежный пар и аромат печеных фруктов и чего-то сладкого. Женщина с великим наслаждением водит носом. Харви, теряя всякое терпение, влезает в проем, чтобы рассмотреть собеседницу тетушки, задевая ее широким плечом. Она неуклюже качается и уступает настырному племяннику проход, прижимая к груди, врученный ранее, подарок.

Упершись плечом о дверь, Харви встречает гостью презрительным взглядом. Любопытство сменяется, знакомым девушке, безразличием, и он разочарованно вздыхает. Раздумье о знакомстве с соседями заполняло его целиком еще пару минут назад, а теперь он, сложив руки на груди, изучает уже известную ему девицу.

«Грейс Миллер. До чего же приставучая» - произносится в его разуме, когда глаза нагло блуждают по телу девушки. Те же кудри, собранные в этот раз в низкий хвост, выпущенные, завлекающие пряди лежат на скулах, воодушевленный, как и всегда, вид, открытая пижама и шоколадное пальто. На шее затянут бардовый шарф, скрывающий глубокое декольте на маечке. Цветные гольфы по колено обтягивают стройные, ровные ноги. Резкое желание захлопнуть дверь пропадает, как только Кассандра гостеприимным жестом предлагает гостье войти.

-Может, выпьем чашечку кофе? Расскажешь поподробнее, кто ты и откуда к нам пожаловала?

-Ох, я собиралась всего-навсего занести вам фирменный десерт, в качестве знака приветствия, - виновато трет висок, Грейс невинно улыбается и ослепляет тем самым, пораженную ее манерами, Кассандру.

-Очень жаль, может, уделите нам десять минут? Вас приятно удивит мой американо, я как-то научилась варить его у своего приятеля. До сих пор помню романтичный Париж, город любви и сказки, - Кассандра охает, - правда в дождливые дни он мгновенно тускнеет. Ах, а какие там пейзажи!

Предаваясь прошлому, Кассандра заманивает девушку в дом и, приобнимая ее за плечо, делится множеством историй про страны, которые ей удалось однажды посетить. Грейс, завлеченная рассказами о неизвестном городе и поглощенная в молодость энергичной женщины, следует за ней. А Харви продолжает стоять в дверях, вдыхая мерзкую сырость.

Женщина заботливо помогает девушке снять пальто, повесить на хлюпкую вешалку, что готова сломаться под малейшим весом. Снимая с крючка халат, привезенный Кассандрой из последней поездки вокруг земного шара, она подает его гостье и услужливо придерживает, чтобы Грейс было комфортно. Обе разговорившись, они идут на кухню, где Кассандра уже собирается доставать нужные кухонные приборы.

Грейс, подгибая под себя ноги, держит кружку и внимательно слушает историю о том, как Кассандра, будучи на отдыхе в Париже, посещала крайне интересную выставку картин Шона Лоренца – известного, гениального художника. Его живые картины заново показали ей жизнь, открыли глаза на настоящее, великое искусство. Их сияние поражало до глубины души, вызывало смешенные эмоции. Она не раз перечитывала его захватывающую, но очень печальную биографию, с деталями о смерти и гибели сына. Так же она побывала на других выставках, благодаря шустрому, известному знакомому. Он согласился приютить женщину у себя, неподалеку от дома Шона, показывал улицы и водил по мероприятиям. Путешествие стало для нее незабываемым, отпечаталось в памяти навсегда.

Переливая кофе из металлической кофеварки, женщина осматривает Грейс и не обходится без расспроса.

-Что-то я все о себе, да о себе. Поделись лучше ты чем-нибудь.

-Ну-у...Я живу напротив вашего дома, со старшей сестрой. Хожу в один университет с вашим сыном, - эта фраза моментально застывает в пространстве, как какое-то оскорбление. Недовольное шипение парня доносится из коридора, он шагает к лестнице, а Кассандра меняется в лице, словно эти слова являлись запретными в этом доме. Она натягивает миловидную улыбку и наполняет девушке кружку. Грейс неловко хлопает ресницами, обдумывая извинение.

-Извините, он не ваш сын, верно?

-Он мой племянник, все в порядке, не переживай так, - Кассандра наклоняется пониже, чтобы ее услышала лишь Грейс, - у Харви нет родителей, прошу не поднимай эти темы при нем.

Грейс виновато отворачивается в сторону, где совсем недавно поднимался Харви, быстрыми, размеренными шагами он вбежал наверх; задетый за открытую, кровоточащую рану, парень был потревожен ее визитом, бестактным вопросом, заливистым смехом и всем своим видом. Вина с горьким осадком разрастается глубоко внутри, девушка ставит на стол кружку, которую ей любезно одолжила милосердная соседка – среднего возраста женщин, отважная и такая милая, приютившая в своем доме, то ли в качестве приличия, то ли ради вечерней, искренней беседы. Заправив прядь за ухо, она замечает тарелки с едой, сдвинутые к другому концу стола, использованные салфетки и пятнышко на полу. Все намекает ей на то, что она бездумно прервала семейный ужин. По всей видимости, Харви и Кассандра мирно ужинали в дружеской, теплой обстановке, слушая краем уха передачу про путешествия, следующая после кулинарного шоу, которое Грейс так же любит смотреть по вечерам, наслаждаясь порцией вкусной, только что приготовленной, еды. Наверняка они о чем-то говорили, может о прошедшем дне в университете, а может о ней. Нет, точно не о ней, выражение Харви при их встрече возле входа в их дом не выглядело радостным. Может тогда о чем-то, что известно им одним. Шутили глупые, но веселые шутки. Потом они, скорее всего, убирали бы последствия недоразумения – пятно на полу – перемыли грязную посуду и отправились по комнатам, чтобы отдохнуть перед следующим днем. Но внезапно появилась она. Девушка, что не перестает надеяться на дружбу с ужасно привередливым и необщительным парнем, что так привлек ее внимание, придя в учебное заведение, разгуливая по школьному коридору, с каким-то детским задором рисуя застывшие статуи. Пусть на лице его не красовалась улыбка, и он не был идеальным учеником ил примерным пареньком, что вовремя ходит на пары и усердно учится. Он сумел впечатлить Грейс своим унылым очарованием. Что-то внутри нее ускорялось при виде него, твердило снова и снова: «Подойди. Познакомься. Будь настойчивее. Не упусти его». Она впервые так сильно желала с кем-то общаться, будто от этого зависела ее дальнейшая жизнь, поэтому девушка задержалась перед первой парой, она не могла оторваться от умелых рук, что чертили наброски.

«А что если так и есть?» - думает Грейс, прежде чем отскочить назад при соприкосновении горячего кофе с ее оголенными ногами, в части между пижамными шортами и гольфами.

Кипяток ручьем стекает со стола, попадая на обожженные ножки. Не издав ни звука, девушка зажимает себе рот и, сдерживая поток соленых слез, вскакивает со стула. Кассандра метается по кухне в поисках подходящей тряпки, хватает первую попавшуюся и кидается на помощь к девушке.

-Боже, дай взгляну, - она осторожно касается красного, напухшего ожога, - так, где-то была аптечка.

-Предоставь это мне.

Раздается властный, изнемогший голос. На свет выходит Харви, в шортах и расстегнутой рубашке. Парень крепко держит набитый лекарствами чемоданчик – чудо-аптечка, купленная дедушкой Харви. Он подходит ближе и склоняется, осматривая покраснения. Его взгляд становится более мягким и непринужденным.

-Потерпи, - парень без лишних движений, аккуратно поднимает Грейс, ее ноги отрываются от пола, она оказывается в объятьях массивных рук и ловит себя на мысли, что любуется им вблизи. Эти черты, выраженные скулы и еле заметная ямочка на правой щеке, хочется дотронуться, но девушка сдерживается.

Харви держит ее, точно фарфоровую куклу, которую вот-вот сломаешь, если немного надавишь посильнее.

-Кассандра, вытри кофе и поднимайся ко мне, я уложу ее, а с тебя присмотр. Нам есть что обсудить. Посуду оставь, сам помою.

****

Комната парня вызывает у девушки утешительную ностальгию, радует взор и удовлетворяет выдуманные образы разума. Постеры музыкальных групп, сериалов и старинных фильмов 90-х годов, например, «Побег из Шоушенка». Замечательный фильм 1994 года, который Грейс видела как-то раз с отцом, сидя в домашнем кинотеатре и бесшумно поедая попкорн со вкусом приторной карамели, делая глотки охлажденной, сладкой газировки, обхватив металлическую банку с надписью «Coca-Cola», не переживая о ее вреде. Ох, эти газы, ударяющие в ноздри, и безграничное счастье от запретного напитка, что разрешали ей очень редко, в основном по праздникам. Строгий по обыкновению отец в ее компании становился другим, тем еще добряком, и неспроста. Этот гадкий, жестокий мужчина с уложенными, поседевшими кое-где волосами и скверным характером, любящий власть и доминирование над беззащитными женщинами, такими как ее мама; частенько он позволял себе поднимать на жену и старшую дочь руку. Зато к младшей питал весьма странную отцовскую любовь: долгие объятья, непонятные маленькой девочке жесты. С раннего возраста он растил в ней наследницу, а с этим и разрастающуюся вину, желал, чтобы Грейс благодарила его за щедрость, видела в нем что-то большее. Сколько ночей, проведенных в бреду он требовал, чтобы дочь проводила дни отцовской болезни в его покоях, рядом с просторной кроватью, устроившись в плетеном кресле. Это были дни мучений для юной девочки, она плакала во сне и не отрывалась от чтения, оно являлось ее спасательным кругом, вышивала крестиком и ждала выздоровления отца. А он, поникший и больной, твердил, не отводя взгляда от любимицы: «Грейси, милая, не бросай папу, он любит тебя, а что насчет тебя? Ты любишь папу? Он так много сделал, чтобы пчелка жила хорошо, потратил свои силы. Ты похожа на пчелку».

Бывали и другие случаи, но Грейс не желает помнить не единого. Она пробует заученный метод – считать до десяти – и, прогнав тревожность, продолжает замечать сходства реальности со своими представлениями. На стене так же висят плакаты мультяшных героев, которых девушка не знает, и актера Джима Керри. Его улыбчивое лицо как бы ненамеренно следит за парочкой толком незнакомых людей. Диски, предназначенные для граммофона, с трепетной любовью расставлены на, висящей над кроватью, прикрученной полке. Там же есть нотная тетрадь и какие-то интересные вещицы, что используются для взаимодействия с гитарой. Грейс не знала их названия, но видела точно такие же у своего лучшего друга Фреда.

С парнем она познакомилась в 2013 году, они оба ходили в школу искусств. Девушка на рисование, а парень на гитару. Как-то раз они пересеклись в коридоре. Он – хулиганистый, самоуверенный и задорный мальчуган – и она – стеснительная, замкнутая девочка с длинными косичками и брекетами, изобретенными неким Эдвардом Энглем, о котором Грейс узнала из журнала в стоматологической клинике, лежавшего на столике возле кабинета, это все, что ей было известно о них.

Удивительно, но они быстро нашли общий язык и подружились, вместе ходили в школу, гуляли по городу и отдыхали в гараже старшего брата Фреда. Позже судьба свела их с тринадцатилетней девочкой Рокси – сирота, живущая у бабушки, что подобрала ее на улице, когда той было девять. Девочка-разбойница с короткими каштановыми волосами, родинкой над верхней губой, непривычной внешностью и смуглой кожей. Ее смелость и решительность по сей день вдохновляют Грейс и подталкивают на путь, где она может показать себя, а не прятаться в тени, смущенная и скрытная. Все вместе они были не разлей вода. И с тех пор мало что изменилось.

Харви осторожно обрабатывает ожог, вынимает из аптечки мазь, наносит тонким слоем и заботливо дует, чтобы было не так больно. Он, не проронив ни слова, затягивает на худенькой ноге бинт, рвет кончик и завязывает бантик. Затем складывает обратно упаковку с остатком бинта, жирную мазь, лечащую различные раны, и неуверенно приподнимает голову, ему сложно начать разговор потому, что внутри омерзительно тоскливо. Уныние усугубляется неприятным осадком, засевшим в душе от всех событий, смешавшихся в одно целое. Если жизнь – тонкая нить, по которой нам суждено идти до финиша, тогда парень повис на ней и не может залезть обратно. Он отчаянно болтается, держась за нитку из последних сил, но вскоре они закончатся, и Харви стремительно полетит в пропасть.

Беглый взгляд Грейс метается по комнате, избегая меланхоличного Харви. Не понимая, что так гложет его, она тревожно трет согнутые в кулаки руки. Ноющая боль дает о себе знать, бинт плотно прилегает к ожогу и из-за этого слегка щипит, хочется встать и уйти, чтобы избежать жуткого напряжения, избавить себя от тяжести вины и молчания. Заметив в углу около большого гардероба, растянувшегося вдоль стены, сложенный синтезатор, Грейс торопливо поднимается. Она облегченно дышит, благодарит все и вся за повод вырваться куда-нибудь, лишь бы не продолжать бояться безразличного выражения Харви. Грейс приближается к инструменту, сердце ее радостно трепещет, она давно неравнодушна к музыке – этому послужило общение с Фредом, играющим на гитаре, и Рокси, стоящей на ударных. К большому сожалению, у девушки нет музыкального слуха и нужного таланта, только пламенное пристрастие, его достаточно для сочинения песен, которые Грейс записывает иногда в своей тетрадке, устроившись в укромном местечке – широкий подоконник с подушками и личным ноутбуком – построенном ею для ленивого отдыха.

Вдруг парень хватает девушку за кисть, не грубо, но вполне надежно, чтобы она не прикасалась к инструменту. Хоть его эмоции и не меняются, он настойчиво оттягивает Грейс назад, что можно воспринимать, как предупреждение.

-Не смей, - тихо шепчет Харви. Изо рта вырывается дрожащий голос, он вынуждает девушку обернуться и убедиться, что парень не плачет и все в порядке. Уставившись на него, она накрывает его руку, держащую ее, своей вспотевшей от нервов ладонью, старается уловить хоть что-то, может переживание, агрессию или приступ паники, что угодно. Ее пугает окаменелое созерцание на ее особу сверху вниз, неподвижные брови, которые должны помогать выражать эмоции, одеревеневшие губы, мертвый образ парня, будто тот еле передвигает ноги, готовый вот-вот упасть и неважно где.

-Я не буду трогать, если тебе это так важно, только... - она украдкой глядит на запястье, немного покрасневшее. Скопившиеся слезы блестят в голубизне очей, точно насыщенное синее море переливается под лучами раскаленного солнца.

Харви послушно ослабляет хватку, а потом медленно отходит. Он вытирает со лба холодный пот и, мгновенно побледнев, вдыхает побольше воздуха. Перед собой парень видит лучшего друга, того же, что видел в лесу. Его охватывает паника, он усиленно трет свою потерянную физиономию, чтобы развидеть устрашающую картину, бормочет что-то себе под нос.

«Почему ты так боишься меня?» - разносится в ушах звоном, на секунду оглушает и пугает Харви так, что он, покачнувшись, собирается упасть. Все вокруг плывет, и мир делится на несколько частей. Пот не прекращает стекать со лба, словно Харви провел несколько часов в спортзале, что уж говорить про невыносимую боль, сдавливающую грудь, будто бы на ней устроился грузный камень, под которым ребра напряжены до предела; того смотри и проломятся. Прижавшись к стене, парень скользит вниз. И когда мир и ехидный Бенджамин растекаются в смазанное пятно, которое начинает темнеть и пропадать. Харви, потный и напуганный до чертиков, умоляюще шепчет: «Грейс». Напоследок улавливает в Бенджамине тонкие черты девушки, понимая, как они похожи, а затем теряет сознание, впав в безграничную пропасть.

Проходит два часа. Морозный, свежий и ободряющий дух вытесняет жару, войдя сквозь плотные шторы через открытое Кассандрой окно. Он охлаждает разгоряченного парня, лежавшего на расстеленной кровати в позе эмбриона и укрытого мягким вязаным пледом, что связала бабушка Харви в канун Рождества, устроившись у старого телевизора со спицами и клубком коралловых ниток. Даже после переезда парень пользовался и не забывал про чудный подарок, который грел его в дикий холод и напоминал о любимой старушке, заменившей ему мать. Тумбочка рядом заставлена до краев: стакан с водой, упаковка таблеток от мигрени и оранжевая баночка с белой крышкой антидепрессантов, прописанных Харви личным врачом – рекомендация мистера Дугласа. В 2016 году, в шестнадцатилетнем возрасте у парня случались нервные срывы, периоды депрессии и самотерзания, которые могли закончиться самоубийством, если бы не вечер 25 июля. Вечер, когда Харви попросил о помощи, потому что ему не хватило сил толкнуть под собой табурет.

Кожа под носом и прилипшими волосами покрывается испариной. Бледное лицо с зеленоватым оттенком утыкается в подушку. Бормотание и вздохи наполняют беззвучную комнату. Измученный, парень стонет и интуитивно хватается за какой-то кусочек ткани, теребит махровый халат, оставленный Грейс и внезапно просыпается. От яркого света стеклянной люстры и застывшего в памяти момента потери сознания голова идет кругом, к горлу подступает непреодолимое чувство тошноты. Парень касается горла и приподнимается на локте. Заприметив халат, он прокручивает все события вечера и не обходит стороной приход однокурсницы. Он потихоньку осознает, что она сбежала, наверняка сразу, как только Харви отключился. Может, даже передумала ближе с ним знакомиться.

«Что не делается, все к лучшему» - убеждает себя Харви и, положив на ладонь две таблетки антидепрессантов, кладет их себе в рот, запивая большим количеством воды. Он решает продолжить свой сон, разворачивается на другой бок, так как один затек и, хорошенько зевнув, взбивает влажную подушку. Но негромкий стук вынуждает обернуться. Немного сонная, потрепанная Грейс прижимается к дверному проему, ее открытое изящное тело изгибается, нога заведена за другую, она прогоняет остатки сна, глотая горячий чай, который держит за ручку большим и указательным пальцами, элегантно оттопырив при этом мизинец. Отсутствие халата позволяет рассмотреть стройную фигуру девушки, в меру широкие бедра, узкая талия, в общем, женственность во всей красе. Она вытягивает вперед стопу и та издает хруст. При мысли о том, что Харви любуется заспавшейся красавицей, с выступавшими синяками – последствие недосыпа – он смущается, поэтому поспешно отворачивается.

-Все-таки не ушла... - тихо произносит он.

-Я не могла тебя оставить в таком состоянии. Кассандра попросила побыть у вас до утра, да и мои родные были не против.

-Мне стоит поблагодарить тебя за это? – вяло, но все же более учтиво спрашивает Харви, откинувшись на локтях назад и взъерошив сальную от грязи шевелюру. Его неожиданная деликатность приводит девушку в ступор, но она молниеносно выказывает заветное желание. Кровь бурлит так, точно как в кастрюле закипает вода с забавным звуком бульканья и небольшого шипения при снятии крышки, адреналин прекрасно выполняет свое предназначение, он будоражит и подталкивает на безумные затеи, на которые прежде Грейс бы ни за что не решилась, даже если бы ей предложили кругленькую сумму, настолько она была стеснительна и закрыта в себе. Девушка бойко упирается в грациозные бока и твердо заявляет.

-Опустим всю эту снисходительность и забудем про этикет, я попрошу тебя дать мне шанс стать твоим другом, и ты не смеешь мне отказать, - девушка так и сияет уверенностью и превосходным настроением, что смотреть на нее становится опасно, вдруг ненароком ослепнешь, она вытягивает ножку вперед и как настоящий предводитель торжественно и настойчиво норовится заразить своим энтузиазмом безразличного Харви, - завтра мы будем обедать в компании из нас двоих.

-Нет, - сухо отрезает парень, враз разрушив построенные девушкой планы. Она жалостливо всхлипывает и утирает нос. Грейс артистично прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу и строит из себя несчастную жертву занудливого человека, который и вправду сумел задеть ее ранимые чувства, приведя в некое замешательство. Сколько бы она не пыталась, у нее не получалось и на полшага приблизиться к, овладевшей ею, мечте или невзыскательной цели. Она ощущала потребность в общении с таким человеком, потому что считала, что помогая ему – поможет справиться со своими сложностями и гнусными, поедающими ее изнутри размышлениями. Это стало бы для нее курсом лечебной терапии, ведь походы к высококвалифицированному психологу не улучшали ее подавленное состояние, проявлявшееся временами, чаще всего, когда она оставалась наедине в пустой комнате, запертая в мучительной клетке своего подсознания.

Отец-тиран усугублял своей компанией и назойливым общением ее настоящее положение, его почтительное посещение превращалось для девушки в пытку, и она, стиснув зубы, терпела часы, проходимые за бессмысленное беседой с отцом. Бесспорно, Грейс имела превосходных друзей. Фред и Рокси проводили с ней все свободное время, таскали под руки на вечеринки или на студию, где втроем погружались в отдаленный мир музыки и искусства, не забывали звонить по фейс-тайму и встречались ранним утром перед учебой в скромном, маленьком заведении. Но обучение в разных университетах и их разные характеры не позволяли делать это чересчур часто. Динамичные и занятые своими увлечениями – граффити и игра на инструментах – ребята заметно отдалялись от Грейс, а их любовные интриги развели между ними длинный, предлинный мост, который все с легкостью преодолевали, когда хотели увидеться. Но девушка не могла отрицать тот факт, что пора было давно признать, что она осталась одна-одинешенька и была вынуждена бродить в толпе знакомых в поиски того самого, кто спас бы ее и вытащил из тягучего болота, в котором она вот уже ровно год стремительно вязла. И Грейс удалось его найти. Этим необходимым для нее другом, как для легких кислород, стал Харви, точнее должен был быть. Но тот не давал к себе подступить, огородившись возвышенной стеной с колючей проволокой, в которой запуталась Грейс. И каждая ее попытка была равносильна движению, наносившему нестерпимую боль от острых концов, впивающихся в разодранную плоть. Лишь упорство вело девушку вперед, закрыв глаза на все трудности, которые не давали подобраться к растоптанной душе несчастного парня.

Грейс не знает, что так повиляло на его судьбу, что он выстроил непреодолимую преграду от окружающих, но видимо что-то похуже, чем у нее.

Каким бы черствым и неприступным парень не был, что-то внутри колит, когда перед ним предстает обреченный образ крайне обворожительной девы со стеклянным беглым взглядом и искусственной улыбкой – непривычная реакция на отказ – ее конечности охватывает легкий тремор, и грудь вздымается при бесшумных всхлипах. Обняв свои плечи и немного ссутулившись, она оказывается такой беззащитной и маленькой, что Харви задумывается о том, чтобы прижать ее к себе, но отказывается от безумной идеи, как только осознает, что эмоции по-прежнему ему не подчиняются, они заперты под маской опустошенного состояния – прострации. Так что он спешит дать ей шанс, хотя все в нем противится, напоминая о том, что он совершает ошибку масштабного размера, но он как бы отгоняет затянувший сознание мрак.

-Хорошо. Мы пообедаем вместе, но это будет первый и последний раз.

Эта обыкновенная фраза звучит для Грейс так, словно ей соизволил ответить сам Бог, в которого она так верила, и не зря. Он услышал ее мольбы. Ее переполняет довольство, девушка готова разорваться на мелкие частицы, но вместо этого подскакивает к постели Харви и без капельки стыда обнимает его за шею, запустив короткие пальцы в мягкие волосы. Парень в недоумении и растерянности замирает на месте. Чего он никак не ожидал, так это чувственных объятий, которые понятнее любых слов передали благодарность девушки. Несмотря на некоторое недовольство, он не стал отталкивать ее, а наоборот, обнял Грейс в ответ, от чего она растаяла за считанные секунду, дав волю слезам.

-Ну все, довольно сентиментальности, мне необходим сон, чтобы завтра спокойно проснуться, и тебе тоже.

Грейс послушно отступает и, пожелав своему новому другу спокойной ночи, вприпрыжку спешит вниз к Кассандре, чтобы поделиться сладостной новостью, так и преисполнявшей ее радостью. Женщина давно терпеливо ждала ее на кухне с бутылкой «Шато Леовиль Лас Кас» - элегантное вино с полнотелой структурой, найденное женщиной в той же тумбе, что и другие напитки. Она так пьяна, что периодично икает и напевает песни очаровательной группы «Kodaline», чьи песни Кассандра знает наизусть, потому что часто слушает их в дороге, открыв окна и вверх машины. Музыка помогает развлечься в долгой дороге, настраивает на нужный лад и, конечно же, поднимает настроение. Так что женщина, разъезжая по разным городам, не забывает прослушать обожаемые альбомы.

Слетев с лестницы и чуть не упав на последней ступени, девушка, прыгая от счастья, волнительно дрожит. Быстрым, торопливым голосом она выкладывает все, что произошло наверху, немного приукрасив момент с объятиями, мол Харви даже слегка растрогался. Она так торопится, что иногда сбивается и проглатывает отдельные фразы, но Кассандра понимающе кивает и просит ее поумерить свой пыл, на что Грейс произносит «Извините» и продолжает изливать свои чувства жуткой пьяной женщине, которая на удивление все еще хорошо держится. Их беседа длится недолго, потому что Кассандру постепенно клонит в сон, и она, выпустив бутылку из надежной хватки, видимо боялась, что кто-то заберет остатки так понравившегося ей вина, посапывает на длинном столе, положив голову себе на предплечье. Она бурчит что-то во сне, с уголка губ стекает слюна, пересекая подбородок и спускаясь вниз. Без дополнительного шума, девушка встает со стула и берется за оставленную в раковине посуду, с засохшими крошками и следами от соуса. Она бережно перемывает посуду, вытирает ее и выстраивает рядом стопкой, после чего со спокойной душой отправляется на расстеленный диван, с одинокой подушкой и старым пледом, от которого пахнет пылью и мужским одеколоном. Грейс садится на край дивана и, повторив про себя молитву – выученную ею лет в 10, когда она обнаружила в кабинете отца библии на высокой книжной полке, к которой давно никто не притрагивался – ложится, поджимает под себя ноги и накрывается пледом.

****

Звонкий будильник осведомил девушку, что уже пять часов утра. Она незамедлительно поднялась с дивана, потянулась, размяла оттекшие конечности пробывшие всю ночь в одной неудобной позе, и, сложив после себя плед и подушку, поспешила в ванную комнату на первом этаже. Ей не хотелось долго задерживаться в гостях, так что она наспех умылась прохладной водой, справила нужду и не удержалась от выдавшегося случая заглянуть в спальню к Харви. Стараясь не побеспокоить его чуткий сон, девушка осторожно вошла внутрь. Перед ней открылась сумрачная комната, сгущавшаяся к противоположной от окна стене, где разместился массивный шкаф. В мятой постели ворочался напуганный, по всей видимости, ночным кошмаром парень. Его бледное лицо на миг осветилось мутным светом фонаря, мигавшим снаружи, а потом его снова поглотила тьма. Наконец вернувшись к реальности, девушка спустилась вниз и, осушив стакан противной воды из-под крана, пробралась к гардеробу, чтобы забрать свои вещи. До сих пор она не обращала на боль в ноге, бинт успел слезть с ожога, бесполезно прикрывая ныне цветные гольфы, но неприятное пощипывание напомнило о себе, когда девушка наклонилась для того, чтобы завязать шнурки на ботинках.

Она накидывает пальто, кое-как заматывает на шее шарф и, споткнувшись о коврик, положенный под входную дверь специально, чтобы об него вытирали подошву обуви, вылетает из дома. Черное небо заволокло грозными тучами, скрывшими яркие звезды и принцессу-луну. Безлюдная улица намеревалась скоро заполниться спешащими автомобилями и унылыми людьми, неохотно идущими на работу или в учебные заведения в устрашающей темноте, которую не спешит осветить зимнее солнце. Кое-где лежали горки снега на участках и крышах домов, смешанные с густыми комками грязи, они не радовали, а наоборот, вызывали грусть и тоску, мечты о заснеженном городе растворялись при просмотре прогноза на следующую неделю.

«Дождь», - огорченная, девушка убрала в карман мобильник и притормозила у широкой дороги, по бокам которой были построены дома. Втянув носом противную сырость, девушка поежилась, застегнув до конца пуговицы на пальто. Ее забавил теплый пар, выходящий изо рта струйкой, она дула перед собой и радостно улыбалась, потом, спрятав подбородок в вязаный шарф, насладилась моментом. Грейс было свойственно замечать такие минуты, когда мир, словно в замедленной съемке, позволяет сполна прочувствовать свою свободу, когда дела и заботы по-настоящему превращаются лишь в то, что имеет личное, приходящееся девушке не по душе, название «рутина», которую легко можно отменить или заменить другой. Твоя душа поет упоительные серенады, а сердце стучит в ритме пылкой страсти.

Если бы не учеба, девушка провела бы часок на лавочке, купив перед этим в супермаркете бутылку сока и миндальный круассан, чтобы подкрепиться, но она была вынуждена вернуться домой. Надеясь на то, что ее отец спит после вчерашнего ужина с коллегами, она, как крохотная мышка пробралась в дом. Ее встретила умиротворяющая тишина без капли нагнетания, а вместе с ней и тепло, обдавшее девушку целой волной, которой она была вовсе не против, потому как замерзла на улице. Скинув с себя ботинки и повесив на хлюпкую вешалку пальто, она метнулась наверх, в надежде поскорее принять горячую ванну, желательно с маслами и пузырчатой пеной. Эта мысль привела ее в восторг. Она сняла с себя пижаму и, накинув шелковый бирюзовый халат и повязав пояс, заторопилась в ванну. Грейс открыла нижний ящик, вынула оттуда стеклянные колбочки с лавандовым маслом, гель для душа с ароматом манго и розовую мочалку, положила всю это в раковину и повернулась к небольшой белоснежной ванне. Открутив скрежущие краны, она настроила воду до нужной ей температуры. Она оголила свое, покрывшееся мурашками, тело и, повесив халат на крючок, взглянула на себя в зеркало, висевшее над умывальником. Впалые от недосыпа глазницы и красная от мороза кожа, она провела пальцем по скулам и ощутила под ними сухость, губы немного потрескались. На нее смотрела потухшая, больше не жизнерадостная и полная сил, а отчаявшаяся девушка в ужасном состоянии – живот и бедра покрыты мелкими порезами, уродливыми шрамами, которые на Грейс смотрелись как-то особенно, они придавали ее красоте какую-то изюминку и вовсе не уродовали ее великолепие.

Грейс с каким-то отвращением коснулась своей вытянутой, лебединой шеи, провела линию до изящных ключиц, затем опустилась чуть ниже и отбросила руку, будто бы обожглась обо что-то раскаленное. По всему телу дыбом поднимаются волоски, девушка поспешно заколола кудри, чтобы те не мешались, и уперлась о ванну. Ее странно колотило изнутри, мелкая дрожь вынудила трястись так, точно она напугана до потери пульса. Запястье и нога изнурительно и болезненно горели, как если бы их подожгли, эти места готовы вот-вот вспыхнуть смертельным пламенем, места которых касался раньше Харви; когда обрабатывал ожог, нанося на него тонкий слой мази и втирая, пока тот не впитается, или когда, развалившись в кресле, нагло схватил Грейс за запястье, наклонив беспомощную девушку поближе к себе. Его сухие руки с твердыми мозолями с такой нежностью оставляли на девичьем теле незаметные следы, от которых скручивало низ живота, и мир вращался, будто бы девушка села прокатиться на американские горки, построенные так, что не каждый выдержит все элементы, на которых сердце просит немедленной остановки. Грейс в прямом смысле могла добровольно сойти с ума, если бы еще раз пережила такую «интимную» для нее близость с парнем. До этого она не позволяла себе контактировать с людьми мужского пола, пределами были объятья с Фредом, но и их она боялась как огня, благодаря своему отцу.

Закрутив краны, она нерасторопливо перелезла через бортик ванны, намочив ступни. Мысли, как сумасшедшие селились в ее голове ежесекундно, занимая там все свободное место, становилось все сложнее не думать о прошлом любом. От вчерашнего дня, до событий годовой давности. Грейс тревожило многое, но она запрещала себе обременять этим других, убеждая себя, что эти сложности не так важны, чтобы освещать их при ком-то, кроме нее самой. Больше всего она волновалась за свою семью.

Сползая вниз, девушка погрузилась под воду, зажмурив глаза и зажав нос. Прозрачная жидкость поглотила обнаженное тело, а с ним и душевные, и физические раны. Незажившие порезы пощипывали, но не отвлекали от обольстительного желания, засевшего в сознании Грейс уже несколько недель, с тех пор, как она убедилась в своей никчемности и бессилие повлиять на судьбу, что жестоко лишила ее самого дорогого, отобрала последний смысл, необходимый для того, чтобы проживать свою жизнь не впустую. Оно встало в колонку с другими, менее важными делами в списке планов на Рождество, но занимало теперь первый пункт. Сначала девушка хотела отложить его напоследок, чтобы праздник выдался крайне удачным и таким, как она его представляла – с фееричным концом – но сил больше не было. Она разочаровалась в себе и своих способностях. Разжав нос, она приоткрыла рот, и вода мгновенно заполнила ее легкие до предела. Грейс улыбалась, не переставая думать о потрясающем знакомстве с загадочным Харви, он сумел осчастливить ее перед уходом в иной мир, доставил необыкновенную радость, и за это она была ему благодарна: как он там? Наверное, уже проснулся и стал спешить на учебу.

Когда кислород заканчивался, девушка спокойно расслабилась, предвкушая дальнейшие события – удосужиться ли она кануть в бездне небытия или удостоится чести посетить такие края, как рай и ад – и в ожидании конца, обещающего начало чего-то нового, услышала громкий стук в дверь, а затем раздраженный сонный голос отца.

Что-то заставило ее подняться. Легкие мигом заменили воду долгожданным кислородом. Грейс, жадно глотав воздух, шустро поднялась, схватила полотенце и, закрутив его у себя на груди и надев кое-как тапочки, открыла дверь. Перед ней предстал хмурый отец, закутанный в синий халат, на плече у него висело кухонное полотенце, он держал чашку кофе, от которого исходил пар. Осмотрев с головы до ног запыхавшуюся Грейс, он усмехнулся и, разворачиваясь на пятках, собирался уйти, как вдруг замер почти на выходе.

-Жду тебя внизу, мисс Бетти уже пришла, так что завтрак скоро будет готов. Чего бы тебе хотелось?

-М, не знаю, может сырников? – сказала Грейс первое, что пришло ей в голову. С волос падали капли, как и со всей девушки, из-за чего под ней образовалась лужа, которую она растирала ступней, избегая при этом испепеляющего взгляда отца, он явно был недоволен ее отсутствием ночью, но не говорил об этом не слова.

-Я ей передам, немедленно вытрись и оденься, - он вышел из комнаты не таким злым, каким пришел, но это не облегчало девушке жизнь.

Открыв дверцу гардероба, уместившегося между полкой, на которой были расставлены награды и разные книжки, и комодом из красного дерева, заваленного всякими приблудами в виде косметички, фена, расчески и потрепанного чехла от телефона, девушка встала в раздумьях, что же такого ей надеть. Она сняла с вешалки вельветовые штаны кирпичного цвета, купленные ею месяц назад в каком-то недорогом магазинчике, когда они с Рокси устраивали шопинг, название которого она естественно не запомнила, затем долго подбирала под них вверх и, наконец-то, решилась на белую мужскую рубашку, что была ей велика, но именно это девушке и нравилось. Грейс закатала рукава до локтя, заправила край рубашки в штаны и взялась за шкатулку с украшениями, их она особенно бережно хранила подальше от всех, в глубинах гардероба прямо под всеми вещами в коробке из-под обуви, а точнее каких-то старых туфель с невысоким каблуком. Расположившись на кровати в позе лотоса, девушка перебирала сверкающие аксессуары: кольца, сережки, браслеты и даже бусы из бисера - подаренные Фредом на ее день рождения. Выбирать пришлось недолго, Грейс быстро разобралась в том, что хотела бы сегодня надеть, поэтому достала золотое кольцо, перстень с рубеллитом малинового оттенка и золотая цепочка. Вместо вчерашнего головного убора девушка надела обруч, чтобы убрать большую часть волос назад. Покрутившись перед зеркалом и полюбовавшись своим нарядом, она подхватила сумочку, стоящую у изголовья кровати, забрала с комода телефон и поспешила на завтрак, чтобы не злить отца еще больше своей задержкой. Она прокатилась ногами по скользкому полу, осмотрела родной дом, где росла вот уже восемнадцать лет, все вокруг было наполнено великолепием и изяществом – известные картины, висевшие во всех комнатах, пестрые люстры без единой пылинки, и все благодаря трудолюбивой домработницы Бетти, бежевый ламинат и обои пастельного нежно-салатового цвета, который не напрягал глаз, широкая лестница, ведущая вниз в гостиную, столовую и просторную кухню, что являлась благоприятной комнатой для хозяйственной Грейс. Напротив ее спальни так же были двери, ведущие в две другие – спальня родителей и сестры. Девушка так давно в них не заглядывала, что и позабыла, как те выглядят и что в них есть. Она спустилась с лестницы, оставила сумку у входа, примостив ее на крохотном кресле, предназначенном для тех, кто не мог обуваться стоя, обогнула колону и очутилась в громадной кухне в стиле «кантри». Вся семья любила этот топорный, но уникальный, деревенский стиль, в интерьере которого используют светлые краски и натуральные материалы, он напоминал об излюбленной простоте, зачастую встречаемой в загородных домиках, стоящих где-нибудь в зеленых полях с необыкновенной красоты растительностью.

Девушка юркнула к кофеварке, обогнув аккуратно Бетти – миловидная дама лет сорока, оптимистичная и полная любви к жизни, несмотря на все невзгоды, что частенько встают у нее на пути. Она опрятно одета, ее золотистые волосы зачесаны и собраны, как положено, светло-голубые глаза с заботой смотрят на тех, кому она посвятила несколько лет, усердно работая и не отлынивая от обязанностей. Женщина недавно закончила жарить сырники, так что взялась за варенье и сметану, которые она разливала по блюдцам, где уже лежали вкуснейшие сырники с золотистой корочкой. Вдвоем с Грейс они ловко крутились на кухне, одна заканчивала приготовление завтрака, другая – варила себе кофе, что должен был помочь ей окончательно пробудиться. Насыпав внутрь кофеварки душистые кофейные зерна, девушка достала свою кружку и, чуть не уронив ее, когда Бетти задела ее рукой, в которой держала тарелки с сырниками, под тихие частые извинения женщины вовремя отскочила в бок. Они обе заметили рассерженный взгляд мужчины, восседавшего в начале стола с недовольным лицом и помятой газеткой, что была принесена ему садовником – паренек Джордж из маленького причудного города Френчтаун в штате Нью-Джерси, построенный вдоль реки Делавэр, в викторианском стиле. Чудное место с дивными видами на реку и штат, своей красотой он способен пробудить в любом человеке лирика. Так отзывался о своем родном городе Джордж, приподняв к небу голову с какой-то гордостью. Он недавно переехал в Лис-Саммит, потому как здесь живет его оставшаяся родня, и сразу же по приезду пошел на поиски работы, где не требовалась бы быть умным, так как парень таким вовсе не был. Джордж не учился, лишь читал старые учебники, доставшиеся ему от отца, но они не могли дать ему положенного количества знаний, какие-то он даже не смог разобрать, отложив подальше в картонную коробку. Мистер Миллер встретился с парнем абсолютно случайно, их встреча стала спасением для парня, которого не приняла родня и выгнала на улицу, во главе был его дядя – жестокий, безразличный к миру и окружающим мужчина, наотрез не соглашавшийся принимать племянника, так как сам со своей семьей жил бедно и прокормить его не мог. Джордж сразу понравился статному мужчине в элегантном костюме, что имел привычку поглаживать свой полный живот, поэтому тот предложил ему вакансию садовника. Стриги себе траву, да поливай цветы, делов то!

Когда завтрак был расставлен, и все семейство уселось за общий стол, который был рассчитан на семерых, мистер Миллер отложил газету и оглядел свою дочь. Та, поправляя одежду, сидела неспокойно, мечтательно хлопала глазами и все говорила Бетти, как прекрасно сегодняшнее утро и что есть в нем что-то такое, чего не было во вчерашнем. Женщина покорно соглашалась и между тем заметила, что вещи в коридоре лежат как-то неправильно. Ей пришлось извиниться и, положив на кухонную тумбу полотенце, она ушла восвояси прибирать беспорядок.

Мужчина отрезал ножом для масла кусочек сырника, положил его в рот и охнул от удовольствия. Сладкий вкус, свежий творог, все твердило о профессионализме Бетти. Он выразил вслух свое восхищение и поинтересовался у дочери, как ей завтрак. Но девушка лишь слегка кивнула, ковыряясь вилкой в еде.

-Что-то не так? Сегодня ты какая-то странная, не сосредоточена. Непривычно видеть тебя такой рассеянной, - он внимательно изучил выражение Грейс, когда она, откашлявшись, постаралась вернуть былое веселье, которое вырывалось из нее всегда, даже при отце, которого она безумно боялась.

-Все отлично, просто день такой. А сколько время? – девушка попыталась сменить тему. Она взглянула на настенные часы и мигом вскочила со стула, - я выйду пораньше, не хочу опоздать в университет.

-Уверена?

-На все сто! Я ведь хочу успеть записаться в студ. совет, чтобы добиться лучших результатов.

Грейс скрывается в коридоре, где Бетти подает ей сумку и помогает надеть пальто. Они обнимаются на прощанье, и девушка выбегает из дома.

Как она и предполагала, улицы уже были забиты людьми. Глубокий сон, которым наслаждалась серая грязная улица, сменился сонливостью и тоской. Если бы погода наладилась, снег укрыл весь озябший сырой город, украсив белизной – символом чистоты и невинности – то настроение измученных детей, а то и нудных взрослых, было бы куда лучше. Об этом думала Грейс, когда переходила дорогу, направляясь вновь к дому Харви. Она не знала, как он отреагирует на ее очередное появление, но ей хотелось поехать вместе с ним в университет, заглянув по дороге в маленький уютный ресторанчик, где она обычно покупала себе что-то на обед.

По дороге к соседнему дому в нее врезался пятилетний мальчик. Его пшеничные кудрявые волосы торчали из-под зеленой шапки с помпоном, а янтарные, грязно-желтоватого тона с медным отливом глаза уставились прямиком на девушку. По лицу разошлась озорная улыбка до ушей, впереди не хватало зубов, что делало его смешным, а хрупкие ручонки держались за девичье пальто, чтобы не упасть, так как мальчуган споткнулся и теперь держался на одних носках ботинок. Розовый умилительный румянец покрыл пухлые щеки. Он встал на ноги и, убежав вперед, к родителям, расставлял руки в стороны и кричал:

-Я самолет, смотри, папа!

Такое столкновение вызвало у Грейс легкое чувство любви, сердце невольно вспорхнуло, но тут же вернулось обратно, когда мрачные мысли затмили всю былую радость. Они напоминали о том, что она ни разу не была так рада проводить выходные с отцом, несмотря на то, что он много куда ее возил. Он брал ее с собой в Сан-Франциско – название этого волшебного города хранило в себе первую ночную прогулку в машине с открытым видом по мосту «Золотые ворота», освещенном множеством прожекторов, на фоне залива бардового неба, темнеющего с появлением луны, и дневную прогулку по живой площади «Юнион-сквер», где маленькая девочка ощутила себя такой крохотной по сравнению со зданиями, потоком людей, который уносил с собой все. Люди там были очень разные, особенно Грейс запомнила добродушного старичка в яркой одежде, он устроился за столиком уличного кафе, держа в руках книгу «Портрет Дориана Грея», больше всего ее удивляло изображение черепа набитое на шее, потому что ранее девочке не удавалось видеть татуировки. Она также побывала с отцом в Орландо, там она очутилась в чудесном парке развлечений «Мир Уолта Диснея». Но во всех походах девочку сопровождала няня, которую мистер Миллер нанял специально для путешествий с дочерью. Сам он не участвовал во всем этом, не гулял с дочерью и не водил ее по местам, в которых она мечтала побывать со своей старшей сестрой, которую, к сожалению, никогда не ездила никуда с ними. Они могли гулять и играть лишь в их родном городе, в Лис-Саммите. Зато просил сидеть с ней вечерами в спальне, чтобы он мог любоваться ее красотой и любознательностью, так как для маленького ребенка она была весьма умна и сообразительна, умолял почитать ему что-то, пока он складывал вещи в стопку и убирал в шкаф. Эти вечера доставляли Грейс дискомфорт, ей хотелось избежать таких посиделок, заняться чем-то другим, например, вышивкой крестиком – этому ее научила мать, но перечить воле отца она не решалась, поэтому достойно выдерживала мучительное чтение какой-нибудь книжки, на подобии «Маленький принц» или «Приключения Тома Сойера», располагаясь возле балкона и наслаждаясь вечерним пейзажем неизведанных городов-великанов, такими они ей казались. А потом шла к себе, ложилась в мягкую постель и, обнимая плюшевую собачку, с оторванным ухом и пятном на животе, плакала от того, что скучала по дому, сестре и матери, которых любила до безумия.

Они, наверное, любили ее также сильно, проливали соленое море из горьких слез, когда девочку увозил отец или уводил к себе в комнату, запрещая приближаться к двери, но ни сестра, ни мама никогда не говорили ей об этом.

«Может, они не хотели меня расстраивать?» - думала про себя Грейс.

Вход в университет

16:20

Серые облака, нагоняющие меланхоличное настроение, скрываются за высоким зданием, за ними открывается небесная синева, такая прозрачно-ментоловая, будто сами небеса покрываются тонким слоем льда. Наконец-то, идет снег. Пушистый и белый. Грейс ловит его на ладошку, дыхание замирает, она внимательно изучает узор, напоминающий ей рисунок на стекле – чудеса мороза. Улица наполнена людьми, детьми разных возрастов, они радостные бегут со школы, не прекращая твердить о каникулах, которые наступят лишь через месяц. Каникулы. Эти слова предпоследние в списке двоих, Харви и Грейс, далее следует то, о чем говорить не положено, только не в общественном месте, только не при родных и не при друзьях. Последний пункт гарантирует полный покой, уносящий с собой чувство вечной тревоги и пустоты в груди.

Следуя за парнем, девушка потирает замерзшие ладони и дует на них, чтобы хоть как-то согреть, но это не помогает. Было бы неплохо надеть перчатки, но их у Грейс не оказывается, поэтому она разочаровано крутит головой, осматривая вокруг себя улицу. По слегка заснеженной дороге идет тропа из следов, фонари, расположенные через каждые десять метров, снова зажигаются, потому как день обещает скоро закончится, наступит вечер, сумерки поглотят весь Лис-Саммит, предупреждая о том, что зима таинственное время года, которое необыкновенно красиво именно вечером, когда темнота приходит раньше привычного времени. Три зимних месяца позволят вдоволь насладиться благолепием луны, 90 дней ее власти, когда она следит за городом и всем, кто осмелится выйти погулять.

Приходится ускорить шаг, чтобы догнать Харви, погрузившегося в свои мысли, которые он так умело скрывал от любопытной Грейс. Точно строил огромный барьер между ними, поэтому девушке никак не удавалось проникнуть за нее, как бы она не старалась перепрыгнуть, ей это было не по силам. Он загородился стеной, оставшись наедине с собой, а такое часто грозит чем-то страшным. Об этом думала Грейс, когда всматривалась в лицо парня, улавливая в нем каждую мелочь. Но чаще всего оно не двигалось, будто было каменным. Девушка обгоняет друга и продолжает идти также быстро, чтобы не врезаться в Харви, только теперь спиной вперед.

-Сходим куда-нибудь? Я была бы не прочь выпить какао, - как бы с намеком произносит Грейс, пряча заледенелые руки в карман, она не чувствует их, но внимания по-прежнему не обращает.

-Тогда я бы посоветовал тебе идти домой и пить, сколько душе угодно, какао.

Ответ звучит грубо, но парень не собирается оправдываться, что ему не хотелось обидеть девушку. На самом деле, он не знает, чего хочет. Харви вынимает телефон и, поправляя карман черного, как смоль пальто, проверяет, сколько сейчас время. Ему нужно идти домой, делать доклады и переписывать конспекты, которые он не успел записать на паре – пришлось просить их у отличника. Он также не против лечь пораньше, но щенячьи глаза проедают его насквозь, не оставляя иного выбора. Милая мордашка Грейс действует, как надо.

-Чертово какао, - ругается Харви, не понимая, как один вечер повлиял на их общение с девушкой.

Не замечая хмурого вида и скверных словечек, Грейс ослепительно улыбается, довольная своей победой.

Они заходят в кафе, расположенное недалеко от остановки, чтобы потом сразу поехать домой. Их встречает светлое, обширное помещение с романтической обстановкой, в стиле прованс – теплые гаммы, идеально сочетаемые с холодными оттенками, кремовые обои, потертая, устаревшая мебель с дефектами песочного цвета, тонкие оливковые занавески на оконных проемах большого размера, множество горшков с цветами, стоящих на отдельно выделенной конструкции из множества полок, где есть и другой декор, и стеклянные вазы. Входя внутрь, ты оказываешься в другом измерении, словно средь всей серости, нашелся уютный уголок, наполненный светом и дружелюбностью. Девушка умоляет парня занять столик возле окна, в самом конце зала, откуда открывается самый лучший вид, на детскую площадку. Харви не радует возможность смотреть на детей, но он сдерживает свое недовольство и позволяет Грейс делать то, что она хочет, ведь это отличный повод сбросить с себя часть ответственности. Она одаривает его воздушным поцелуем и, виляя своими потрясающими бедрами, которые притягивают взгляд парня, движется к желанному столику.

Официант не заставляет долго себя ждать, он подходит почти сразу, как замечает, что друзья усаживаются на стулья. Он обходится с ними весьма приветливо, пытается даже улыбнуться, но из-за волнения улыбка выходит косой, поэтому парень откидывает свои рыжие волосы назад и открывает зубами колпачок ручки, чтобы начать записывать заказ. Изучая меню, Грейс успевает оценить внешность официанты. Такие же рыжие ресницы и брови, близко посаженные друг к другу глубокие синие глаза, веснушки, разбросанные по всему лицу, горбатый нос, кажущийся на его лице чересчур большим, точно он был неудачной картиной неудавшегося художника, который перепутал носы и пририсовал ему самый неподходящий. Она указывает пальцем в меню и озвучивает свой заказ.

-Чашка какао и пончик с черничной начинкой, пожалуйста.

-А что будет ваш парень? – официант невинно поглядывает на Харви, но стоит тому немного измениться в лице и закусить от злости щеки с обратной стороны, как растерянный парень недоумевающе хлопает ресницами.

-По-твоему мы похожи на пару? С меня хватит этого цирка, - Харви выходит из-за стола и разворачивается к выходу, но Грейс ловит его за запястье. В этот раз мордашка не поможет, парень зол, и девушка прекрасно осознает, что может ухудшить ситуацию любыми словами.

-Прошу останься, он всего лишь ошибся, разве тебя это задело?

Она надеется, что он сейчас, наконец-то, проявит какие-то эмоции, приоткроет дверь в тот мир, где закрылся от окружающих. Но он все такой же отчужденный, безжизненный и пустой, как сосуд, который необходимо наполнить. Парень молча покидает кафе.

Грейс решает остаться, потому что считает, что идти за ним бесполезно.

«Ему нужно побыть одному и успокоиться. Я навещу его завтра утром», - говорит себе девушка, ожидая заказ.

****

Три дня. Столько Харви не разговаривал с Грейс, столько игнорировал ее сообщения и попытки подойти в школе. Он позже уходил из университета, задерживаясь в библиотеке, чтобы начать делать домашнее задание, позже приходил на остановку, и больше не показывался девушке, когда та приходила к ним домой, чтобы поздороваться с Кассандрой.

Он не был обижен на официанта и его оплошность, не сердился и не считал себя виноватым перед Грейс, он лишь жалел о том, что позволил ей приблизиться, и дал ложную надежду на их совместное будущее, дружбу. С самого начала парень осознавал, что совершает ошибку, потому что уже выбрал себе путь, составил план последнего Рождества, но в нем не было никакой Грейс. Несмотря на это Харви все же дал ей шанс подойти ближе, чем это могут сделать другие. Почему? Потому что она не такая, как все те, которых видел он в свой жизни, потому что ее очертания крепко засели в памяти, вечно воспроизводились мозгом, когда тот не был занят чем-то важным. Она – само воплощение невинности и чистейшей доброты, без изъянов и недостатков. Идеальная. Слишком. Такой видел ее Харви. Он не знал, что именно притягивает его к ней, почему ему хотелось узнать, как она и чем занимается в выходные, какой кофе пьет и сколько сахара в него кладет, о чем думает и для чего ей так необходимо общение с ним. Три дня самокопания и бесконечных мыслей, в которых он блуждал часами.

Утро субботы вышло максимально плохим, Харви пробыл в постели до одиннадцати без какого-либо желания что-то делать, прежде чем удосужился спуститься вниз. Но, не встретившись там с Кассандрой, он налил себе в кружку бульон, приготовленный тетушкой, и вернулся обратно к себе. В планах было доучить конспект, но тот никак не давался, мозг отказывался работать, на парня напала лень и апатия. Он накрылся одеялом и принялся протирать глаза, грозящие вот-вот закрыться, веки отяжелели, будто стали весить на пару килограмм больше, тело размякло и превратилось в бесполезный кусок мяса.

Харви потянулся к тумбочке, чтобы достать телефон и проверить сообщения, там оказалось короткое письмо от мистера Дугласа. Не ожидав такого, парень устроился поудобнее, положил подбородок на подушку и, обхватив ее двумя руками, принялся читать сообщение.

«Выйди на улицу, надо поговорить».

Просьба показалась парню странной, но он был не прочь проветриться лишний раз, потому что по своему желанию он бы не вышел, такова была его натура, поэтому он быстро надел штаны, висевшие на стуле с вчерашнего дня, накинул свитер с изображением черепа спереди и торопливо спустился вниз. Там он кое-как обулся, схватил пальто и открыл дверь. Вид, еще пока, ясной, безоблачной улицы привел его в какой-то необычайный восторг, пушистый снег, которого теперь было предостаточно, заставлял сердце ускориться, а душа будто бы просилась наружу, желая успеть запомнить эти белые блаженные тропинки прежде, чем он навсегда лишиться возможности их увидеть снова. Кругом витало ожидание праздника, кто-то уже поставил блестящих оленей, у кого-то во дворе красовались сани, в которых прыгали неугомонные дети, визжа и крича от удовольствия, а на некоторых крышах висели гирлянды. Что уж говорить про больших снеговиков, уместившихся рядом с крылечками, их забавные мордашки и носы-морковки, ведра, играющие роль шляп. Один как будто бы даже подмигивал. Харви представил, как снеговик, сняв импровизированную шляпу, добродушно приветствовал его, как бы помахав тонкой веточкой и пожелав хорошей дороги.

Но от размышлений парня отвлекли. Перед ним предстал Эрвин, с трехдневной щетиной и каким-то неухоженным видом, будто со дня их встречи он забыл, что такое душ и здоровый сон, волосы лезли в разные стороны, под глазами образовались мешки. Он зажал в губах сигарету, которую достал ровно тогда, когда Харви вышел из дома, и сунул перчатку, снятую им до этого с одной руки, в глубокий карман куртки. Взгляд его выражал смиренность и полное спокойствие, но что-то в нем было все равно не то, чересчур он был вялым, да и внешний вид говорил о том, что у доктора не все в порядке. Мужчина поздоровался с парнем, а потом захотел поджечь сигарету, но, резко передумав, убрал ее туда, куда и перчатку, после чего бросил и сигарету, но в этот раз в сугроб.

-Зачем звал? – непринужденно спросил Харви, пройдя мимо мужчины. Ему нравилось, как хрустит под ногами снег.

-Должен был узнать, как ты поживаешь, приятель.

Эрвин обернулся к парню, но тот уже отошел на метр вперед, посматривая на свои ботинки. Пришлось идти за ним, так как он хотел многое рассказать мальчишке, может, он решился бы, наконец-то, признаться ему, как плохо он спит и что вечно во сне видит облик его дедушки Кристофера. Что он сходит с ума, проходя мимо стоек с алкоголем, в его положение трудно отказывать себе в выпивке, но он обещался, что завяжет с этим, в первую очередь ради Харви. Потому что обещал своему лучшему другу, Кристоферу, что присмотрит за его внуком. Но подходящих слов не нашлось, так что Эрвин, тяжело дыша, тащился за Харви.

-Ты никому не должен, Эрвин. Пришла пора перестать строить из себя героя, - парень замер на месте, задержав свой взгляд на мальчике, который не так давно врезался в Грейс. Он был невероятно красив, будто средь всех людей затерялся крохотный ангел. Мальчик катил за веревочку грузовик, наполненный снегом, приговаривая: «Бж-ж-ж», - дедушка умер, тебе незачем нянчиться со мной. Тем более ко мне приехала Кассандра.

-Но ведь дело не в Кристофере, - не унимался Эрвин. Мужчине хотелось доказать, что он привязался к парню и теперь не мог его оставить в такой трудной ситуации, когда все родные, кроме тетушки, у него погибли, - послушай, может, ты разрешишь мне тебе помогать? Я могу найти для тебя подходящую работу, знаю, денег ты моих не возьмешь.

-Я сам разберусь с работой, не забивай моими проблемами свою дурную голову, Дуглас.

Грубый тон был для мужчины не в новинку, он хорошо знал Харви и понимал его приглушенные чувства. Конечно, он не мог знать, насколько плохо было парню, но одна только мысль об этом болезненными тисками сдавливала грудь.

-Тогда сходи со мной в больницу, - голос Эрвина неожиданно сорвался, и он сказал это как-то тихо, давясь комком, который застрял в горле.

Парень, удивленный, обернулся к мужчине, пытаясь понять, не плачет ли тот случаем. Но Эрвин, дрожа и шатаясь, печальными глазами умолял его выполнить просьбу. Харви подумал про себя, что близкие ему люди стали слишком часто использовать подобный прием, но не сказал и слова, лишь вздохнул.

-Ладно.

Не задавая лишних вопросов, которые его интересовали, он последовал за мистером Дугласом в больницу.

Всю дорогу они молчали, обмениваясь изредка взглядами. Дорога к больнице изменилась, стала более скудной и, в конце концов, потеряла былое изящество. Не было больше цветов, все деревья склонились от тяжести вниз к земле, точно кланялись всем, кто шел по той тропе, дорожки замело, и они слились с укрытой, будто мягким одеялом, землей. Ближайший лес превратился в устрашающее логово, где таились хищники и что-нибудь еще, он, грозный и темный, отпугивал от себя всех, кто проходил рядом. Приближаясь к зданию, Харви заметил, что пожилой женщины – та любила сидеть в саду в окружении роз, наблюдая за всем, что творится вокруг – не было. Она больше не сидела на той самой лавочки, не читала газету и не улыбалась другим пациентам, которые тоже выходили гулять.

-Куда делась та милая старушка, что сидела вон там? - Харви указал на лавочку.

-Умерла вчера, - с каплей сожаления ответил Эрвин. У него не получалось мириться со смертью пациентов, та и вряд ли бы получилось когда-нибудь. Его излишняя эмоциональность сыграла с ним плохую шутку не в первый раз, это снова и снова служило причиной напиться до беспамятства, но мужчина держался изо всех сил, противясь пленительному соблазну.

Такая новость непременно огорчила бы Харви, услышал бы он ее несколько лет назад, но сейчас, когда смерть стала неотъемлемой частью его жизни, он отреагировал на нее совершенно спокойно, будто женщина не умерла, а просто выписалась из больницы и вернулась к себе домой.

Возле входа он в последний раз кинул взгляд на ту счастливую лавочку. Почему счастливую? Потому что Харви казалось, что та старушка была из ряда тех людей, как и тот мальчик – ангелы. Ему вдруг захотелось присесть на нее, взглянуть на мир с того места, где делала это женщина, но Эрвин настойчиво протолкнул его вглубь помещения.

Он и забыл, какого это – находится в больнице, в нос ударил неповторимый мерзостный аромат стерильных бинтов, хлорки и спиртовых салфеток, которыми обычно протирают части тела, в которые собираются делать укол, обшарпанный линолеум навевал щемящею сердце тоску, блеклые зеленоватые стены будто бы нависли над Харви, не позволяя ему вдохнуть полной грудью неприятный смрад. За стойкой стояла противная медсестра, с которой парень был знаком. Отвратительная женщина лет сорока с еще более мерзким характером и привычкой громко сморкаться в грязный платок – любительница хамить и выделить себе больше времени на обед, это было заметно, стоило всего лишь осмотреть ее с ног до головы. Три подбородка, уродливая бородавка на носу, полное телосложение, надо было заметить, что она с трудом помещалась за стойкой. Женщина по своему обыкновению разговаривала с кем-то по телефону, периодически громко смеялась и утирала, образовавшиеся с краю глаз, слезы.

Парень осматривал каждый уголок больницы по дороге в кабинет Эрвина. За массивной дверью скрывалась лестница, ведущая на второй этаж. На ней кое-где потрескалась плитка, на некоторых ступеньках скопилась пыль вперемешку с песком. Все отталкивало своей неопрятностью и не ухоженностью, Харви с трудом переносил такие места, в них с самого начала заложено что-то пугающее. Он все еще не мог нормально дышать. Зато обстановка в кабинете мистера Дугласа немного исправила ситуацию. Здесь не было тех же зеленоватых обоев, они были чисто-бежевыми, мебель казалась новой. Белый металлический шкаф, хранящий в себе карты пациентов и различные документы, кресло на колесиках, в котором Эрвин проводил и дни, и ночи, работая не покладая рук, серые занавески и стол из темного дерева.

Мужчина уселся в кресло, принялся копошиться в ящике, бурча себе что-то под нос. Он просил Харви подождать и, залезая в очередной шкаф, извинялся за свою никчемную память. Парень все это время провел у окна, наблюдая за тем, как небо готовилось провожать солнце и встречать луну, оно принялось багроветь и наливаться красками, от которых замирало дыхание. Будто под его взглядом невольно смущалось.

Эрвин радостно воскликнул, напугав тем самым Харви, который уселся на подоконник и почти целиком вылез в окно. Он победно взмахнул пожелтевшим конвертом, который был запечатан при помощи красной печати, свалил папки, документы и блокноты обратно в ящики, захлопнул их и прокрутился на стуле. Вся грусть ушла, он сделал довольное лицо, таящее в себе легкое волнение, и натянул на нос очки, которые достал из футляра, лежавшего на краю стола. Эрвин подозвал к себе Харви движением руки, после чего вручил ему конверт, сдержанно улыбнувшись. Все происходило молча, никто не мог произнести и слова, потому действия делались в полной тишине, было слышно лишь редкие шаги в коридоре, ветер за окном и тиканье часов. Парень взял письмо с каким-то страхом, по спине пробежались мурашки, прошелся холодок. Он хотел было вернуть Эрвину письмо, но что-то требовало поскорее разорвать его, изучить содержимое, не отрывая глаз. Внутри разгоралось сомнение и любопытство, они боролись друг с другом в поединке, занимали все мысли и сердце, пока в конечном итоге любопытство не взяло вверх. Харви осторожно вскрыл письмо и на секунду замер, он взглянул на доктора, ища в нем поддержку или то, что подсказало бы ему, что могло находиться внутри, но мужчина с таким же нетерпением сидел в своем кресле.

-Кристофер попросил передать это тебе после смерти. Сказал, что потеряв всех их, ты станешь достаточно сильным, чтобы прочитать то, что было оставлено лично тебе.

Слова вынудили сердце ускориться. Харви, напуганный такими речами, засомневался в надобности читать оставленное письмо, но ненадолго. Вскоре он вынул из конверта сложенный листок ровной бумаги, будто ее не трогали все то время, что она лежала, не прикасались к ней и даже не дышали рядом, она была идеальна, без потертостей и желтоватого оттенка. Развернув ее, Харви прочитал заглавие: «Моему лучшему другу». Он вдруг перестал дышать, в горле мгновенно пересохло, руки оледенели и задрожали, им овладела тревога. Парень кое-как уселся на подоконник, найдя его сперва рукой, он все еще не мог оторваться от заглавия, он не читал дальше текст и не пытался найти хоть один ответ на все бесчисленные вопросы в его голове, их было столько, что не при каком раскладе они не поместились бы, но почему-то уместились. Он сделал глубокий вдох, затем выдох, убедился, что не сошел с ума и вновь посмотрел на испуганного Эрвина. Видимо, своей реакцией он напугал мужчину, но это не волновало его сейчас. Дрожащими руками он вцепился в листок и продолжил читать.

«Привет, Ви!

Не имею ни малейшего понятия, когда ты читаешь мое послание. Может, на следующий день после моей смерти, может через месяц, когда ты все еще огорчен этим, а может спустя годы, когда ты вырос здоровенным парнем, учишься в университете, в который мы мечтали поступить вместе, нашел себе хорошенькую девушку, надеюсь, она блондинка, тогда вы смотрелись бы как инь и янь».

Прочитав лишь начало, Харви на секунду отвел письмо, его стеклянные глаза наполнились слезами. Эта фраза его лучшего друга «Надеюсь, она блондинка», вызывала у него мимолетную улыбку, она быстро испарилась так же, как и появилась, но вместо этого заболело израненное сердце. Оно болезненно сжалось. Дышать сделалось трудно, потому что текст дальше нес в себе неподъемный груз тот, который нес в себе долгие годы Харви, терзаясь мыслями о том, зачем друг его бросил.

«Я знаю одно, тебя ждет великое будущее. Думаешь, я несу какой-то бред, потому что сижу сейчас в нашем любимом лесу в нетрезвом виде, допиваю банку неплохого пива Bud Light и мечтаю о том, как бы поскорее ощутить, каково это сродниться с этим чудным лесом, став одним целым с водопадом? Нет, я знаю это потому, что ты сильный парень. В свои несчастные пятнадцать лет ты вкушал столько гнили этого мира, ты поглощал ее, а она тебя, но ты по-прежнему просыпаешься каждое утро, проводишь время с дедушкой, убеждаешь меня в великолепии жизни, и что ее стоит прожить, чтобы однажды, проснувшись зимним утром ты осознал, что не зря мучился, не зря терпел боль. Если бы мне предложили начать жизнь заново, я бы отказался, но если бы у меня была возможность пережить вновь наше знакомство...Я бы даже не раздумывал, а сразу согласился. Твое появление скрасило мое одиночество, помогло пережить мелкие ссоры в семье, ты научил меня любить свои недостатки, смеялся с моих шуток, всегда был рядом и заменил мне того, кого так не хватало. Отца. Благодаря тебе я вырос таким, какой есть сейчас. Пускай я останусь в твоей памяти тем беззаботным мальчишкой, с косой улыбкой и придурковатым характером, тем, кто странно танцует и предлагает тебе воплотить свои причуды в жизнь. Даже тогда, когда мне пришлось жить в аду, ты был рядом. Тебе пришлось терпеть все то же самое, хотя ты ни капли этого не заслужил. Поэтому будь уверен, твоя жизнь еще одарит тебя подарками, а если нет, то моя смерть обретет смысл. Ради тебя я и самого Бога достану, лишь бы ты был счастлив. Только прошу, не иди за мной, я не буду тебя там ждать, ты будешь нужен мне тогда, когда смерть настигнет старого и морщинистого тебя. А если придешь раньше, будь уверен, Харви, я пошлю тебя к черту.

Наверное, ты будешь терзать себя мыслью, зачем же я это делаю, раз так люблю тебя. У меня нет ответа на этот вопрос, могу уверить тебя, что твоей вины в этом нет. В этом нет ничьей вины, просто этот мир мне наскучил. Я больше не хочу оставаться здесь, где все напоминает о чем-то плохом. Конечно, наш с тобой мир куда лучше, от него тяжело отказаться, но я откажусь. Пойми меня...Я не жду твоего прощения, это вовсе необязательно. У меня еще будет целая вечность, чтобы извиниться перед тобой, надо всего лишь дождаться. Так дождись меня, Ви».

Харви прижал листок к груди, пытаясь заполнить им пустоту. Она так выла и болела, что ее необходимо было чем-то заткнуть, вот только письмо не помогало, оно не могло заполнить сосуд души, потому что он треснул на мелкие осколки. Он не хотел принимать причину, по которой Бенджамин покинул его, не хотел его прощать, не хотел ждать старости, чтобы увидеть друга. Парень твердо решил, что это Рождество будет последним, что после него он встретится с семьей, наконец, увидит родителей, любимую бабушку и дорого дедушку, а за ними будет стоять он – Бенджамин. Харви было неважно, простит ли его друг за то, что тот не выполнил просьбу. Она слишком сложная, она невыполнимая.

Проверив еще раз содержимое конверта, парень вынул оттуда старые, потертые фотографии, где они с Бенджамином были маленькими. На одной они радовались огромной сахарной вате, которую им купила на двоих мама Бенджамина, на другой паровозиком катились с горки, а следующая запечатлела момент, где они вместе ели праздничный торт у Харви на день рождения. В тот день его лучший друг впервые поссорился с мамой, парень долго успокаивал его, они просидели в обнимку возле водопада около часа, потом плескались в воде и бегали босиком по траве, чтобы отвлечься от грустных мыслей.

Все это время Эрвин терпеливо ожидал, когда Харви закончит рассматривать содержимое конверта и обратится к нему, он уже достал второй, положив его на стопку книг. Он отъехал немного назад, вынул из рюкзака бутылку апельсинового сока и, зацепив из упаковки один пластиковый стакан, принялся наливать напиток. У него пересохло в горле от волнения, поэтому Эрвин пожелал утолить невыносимую жажду прежде, чем ему придется успокаивать парня, щеки которого разрезали две ровные линии слез. Парень судорожно перебирал фотографии, утирая все такое же безжизненное, бледное, как у мертвеца, но мокрое лицо, нога его тряслась, а пряди скрыли часть лица. Он откинул голову назад и вздохнул.

-Давно оно у тебя? – прошептал Харви, потому что голос его сорвался, и он не мог говорить громче.

-Уже как несколько дней, мне отдал его твой дедушка, попросил отдать это тебе тогда, когда сочту нужным. Я подумал, что тебе сейчас это необходимо.

Он осушил стакан с соком и, вытерев рукавом рот, встал с места. Эрвин обошел стол и остановился с другой стороны, неподалеку от Харви, уперевшись об стол руками, он присел на него.

-Я знаю, что ты не хочешь исполнять просьбу Бенджамина. Поэтому собираюсь отговорить тебя, но делать это в одиночку все равно, что рассказывать что-то глухому.

-Тогда зачем тебе это надо? Я не твой сын, не твой брат, да я никто тебе, почему ты думаешь, что можешь вот так врываться в мою жизнь и заявлять: «Ты должен жить, так просил Бенджамин». В первую очередь взгляни на себя, ты то хоть жить хочешь? Несчастный лгун, который твердит, что завязал с роскошью прошлого, у которого нет никого, ни семьи, ни детей, ни друзей, в конце концов. Чему ты можешь меня научить?

Мужчина поникнул, опустил взгляд и согласно кивнул. Он понимал, что парень прав, он описал его правдиво, но кое-что давно изменилось.

-Хочешь верь, хочешь нет. Я завязал со всем тем, что ты назвал «роскошью прошлого». И подумываю над тем, чтобы взять отпуск и отдохнуть немного, хочу посмотреть мир, пообщаться с людьми, в конце концов, я уже не так молод. Такой, как я, конечно, не заменит тебе семью, но мне хотелось предложить тебе поехать со мной. Развеешься, отвлечешься ненадолго от учебы.

-Спасибо, но нет.

Харви вытер лицо, сделал пару глубоких вдохов и выдохов, не отрывая глаз от вида за окном. Он был таким же пустым и серым, как душа парня. Та тоскливо отозвалась в груди, когда он следил за падением снежинок, они помогали ему успокоиться и отвлечься от всего, что не прекращало кидать его из стороны в сторону, как какую-то несчастную дворняжку, которой не было покоя, она скрывалась под какой-нибудь лавкой, чтобы спрятаться, но ее сразу находили и гнали оттуда. Он бесполезно пытался ухватиться за что-нибудь, но его стремительно затягивало в болото – смерть, финансовые проблемы, отсутствие желания жить, все это собралось в одно целое, утаскивая за собой Харви – руки соскальзывали, силы заканчивались, парень больше не мог цеплять за последние надежды, что все хоть как-то образумится. Он знал, что счастье давно сбежало от него, стоило ему однажды выпустить его из рук. В окне неподалеку от сада парень заметил знакомую маленькую фигуру, она мелькала на территории больницы, прогуливалась туда-сюда по тропинкам, а потом замерла лицом к зданию и принялась всматриваться в окна. Ее глаза бегали по этажам, с помощью ладони она пряталась от снега, который все падал и падал на землю, пока это крохотное – так казалось, когда Харви смотрел на нее со второго этажа – создание не заметило его в окне. Грейс. Это имя вновь и вновь крутилось в его голове. Для него стало большой неожиданностью увидеть ее здесь, он понимал, что девушка не могла просто так найти его, а значит ей кто-то об этом сказал. Эрвин? Этот вариант имел место быть, но это уже было неважно. Харви обернулся к мужчине, спрятав руки в карманах.

-Я пойду.

-Она пришла? – фраза прозвучала крайне волнительно, поэтому Эрвин откашлялся. Затем он взял со стопки книг конверт и протянул его Харви, конечности дрожали.

-Не говори мне, что купился на мольбы девчонки и выдал ей мое местоположение...

Парень разочарованно помотал головой и забрал конверт. Он все еще не понимал, почему эта неугомонная особа так привязалась к нему, почему она так яро желает дружить с ним. На секунду он представил, что ее могли попросить помочь ему, подружиться, чтобы он не покончил с собой, стать смыслом его жизни.

«Такое ведь может быть?» - он задал себе этот вопрос. Почему-то Харви уверил себя, что так оно есть, - «Как я не понял этого раньше?»

Он сопоставил все события – их знакомство, приезд Кассандры, разговор с Эрвином, письмо Бенджамина – вполне возможно, что Грейс заплатили, предложили деньги взамен на помощь. Поэтому ей так важно дружить с ним, поэтому она всегда ходит попятам и предлагает куда-нибудь сходить. Парень не знал, что и думать, он должен был злиться на Дугласа, что он влез в его жизнь и стал решать за него, как жить, но никакой злости не было. Безразличие разрослось в нем настолько сильно, что не позволяло другим эмоциям овладевать телом и разумом, оно впилось в мозг, душу, ноги, руки и туловище.

Решив, что разговор окончен, Харви вышел из кабинета и в очередной раз скривился, когда вдохнул неприятный смрад, которым пропиталась больница. Он не спешил выйти на улицу, потому как сомневался в том, хочет ли он встречаться с Грейс. Девушка непременно увязалась бы за ним, расспрашивала, почему он избегал ее. Но у парня не было ответов на эти вопросы.

Задержавшись у входа, парень заприметил в конце коридора автомат с едой и напитками. Он подошел ближе, осматривая ассортимент, почесал затылок и полез в карманы, чтобы найти хоть какие-то деньги. Зазвенела мелочь. Несколько монеток упали в автомат, бесследно в нем исчезнув, тот, словно живой, сбросил банку газировки вниз, откуда Харви достал ее. Парень открыл цветную баночку, предвкушая сладость напитка. Он сделал глоток и...Газировка полетела в мусорку, пара капель запачкали пол, остальное благополучно долетело до корзины, а затем вылилось в пакет. В нос ударили газы, а во рту оставался противный вкус.

«Отстой» - произнес Харви и направился к выходу, мельком взглянув по дороге на медсестру, которая до сих пор говорила по телефону.

У входа стояла озябшая Грейс, она очень замерзла – это можно было заметить по тому, как она прыгала с ноги на ногу, потирая друг о друга ладони. Ее кудряшки были спрятаны под беретом, какая-то часть замотана вместе с вязаным шарфом болотного цвета. Из-под бежевого пальто виднелось черное платье, а капроновые тонкие колготки кое-где порвались, вдоль ноги растянулась полоса, ресницы покрылись инеем, на массивных ботинках кремового цвета развязался шнурок, и теперь он болтался по земле. Ее нежный внешний вид как-то необычно влиял на Харви. Ему захотелось коснуться девичьих красных щек, которые прятались в шарфе, потому что Грейс сжималась от холода, а как его манили искусанные до крови губы. Поймав себя на мысли о девушке, он смущенно спрятал половину лица в ворот пальто.

Снег безжалостно покрывал все, что только можно было, беспрерывно падал с неба и не собирался прекращаться. Природа находилась в каком-то беспокойстве. Дул сильный морозный ветер, продувая насквозь и царапая лицо, он словно забирался под одежду, норовя кого-нибудь заморозить, стучал по крыше и трепал несчастные голые ветви деревьев, что качались из стороны в сторону, грозя вот-вот завалиться на бок. Их обнаженные сухие ветки порой не выдерживали порывы ветра, надламывались и падали на землю – скрытую толстым слоем снега – что мирно дремала. Сумерки сменились темнотой, в аллее зажглись фонари, освещавшие тропинки. И все, что окружало больницу, и она сама в том числе, медленно погружалось в сонное царство. Сдержав зевок, парень зашагал к тропе, ведущей к дому, но дорогу ему преградила девушка, которая успела заметить его издалека и пробежать несколько метров, боясь поскользнуться и упасть на, покрывшейся тонким слоем льда, дороге. Она торопливо передвигала ногами и держала равновесие при помощи рук, которые подняла. Ее старания и пыхтение носом показались Харви забавными, но все же он с огорчением вздохнул, осознав, что его догнали и что он теперь не избежит разговора. Он тут же вспомнил, что хотел узнать истинную причину, по которой Грейс стремилась сдружиться с ним, поэтому передумал так скоро уходить. Достав из кармана пачку сигарет по привычке, он открыл ее, но после этого убрал обратно в карман пальто, будучи в сомнениях, сможет ли он сдержать свое же обещание данное дедушке, сможет ли он бросить курить так резко. Каждый день давался ему сложнее другого, парень не переставал думать о том, как бы ему хотелось выкурить хоть одну сигарету, но он сдерживался и занимал голову другими мыслями, чтобы случайно не сорваться. Вот и сейчас он старался отвлечься.

Грейс подошла впритык, выражение лица ее выражало все сразу – недовольство, расстройство, радость. По нему было четко понятно, что чувствует девушка, и что тревожит ее потрепанную душу, все-таки волноваться о том, что кто-то стал тебя избегать – тяжко. Она разрывалась от самых разных желаний, ей хотелось ударить парня за вымотанные им нервы, поцеловать за то, что она так рада его видеть и просто развернуться и уйти, забрав с собой свою гордость и честь. Но перед ним Грейс не могла быть гордой, точнее у нее не получалось. Все мысли в голове были заняты Харви, его прикосновениями и манерой речи. Он заполнил девушку целиком и никак не покидал хрупкое сердце, бьющееся в его компании в два раза быстрее. Она не то, чтобы был а против, просто подобное чувство было для нее неизведанным...До этих пор.

Она не улыбалась, как и всегда при их встрече, она была встревожена. Казалось, Грейс пристально смотрела в глаза Харви, но на самом деле взгляд проходил насквозь, куда-то вдаль.

-Как узнала, что я здесь? – парень перешел сразу к теме, которая его интересовала, он не хотел долго задерживаться тут. Он желал лишь одного – вернуться обратно в постель, где куда спокойнее и безопаснее, нежели на улице.

-Даже не поздороваешься?

Грейс прожигала его взглядом, что-то в нем пугало Харви. В этот раз девушка вела себя по-другому. Тихо, но сдержанно говорила, была менее приветлива, не порывалась поладить с ним и не звала куда-нибудь сходить, во взгляде Грейс ничего не читалось, уж тем более былой радости, они опустели и потускнели. Она напомнила ему Бенджамина, сейчас они были так похожи, что эта схожесть пугала.

-Я...Я...Извини, - Харви потер лоб ладонью, пытаясь прийти в себя. Он не мог развидеть в Грейс своего лучшего друга, он будто бы стоял перед ним. Парня одолел страх, по коже прошел мороз. И дело уже было не в ледяном ветре, который усилился.

Не сказав ни слова, девушка поддалась вперед и обвила талию парня руками. Он услышал тихие всхлипы. Она крепко вцепилась в его пальто, содрогалась и никак не могла унять слезы, коленки ее подкосились, но Грейс все же старалась стоять на месте. Не зная, как реагировать, Харви решился обнять девушку в ответ, но та сразу же обмякла в его объятьях, поэтому ему пришлось держать ее намного крепче, чтобы та не упала. Вдруг он услышал шепот.

-Я так испугалась за тебя, места себе не находила. Мистер Дуглас сказал, что ты собрался умирать. Слава Богу, его не пришлось уговаривать устроить с тобой встречу, - она на секунду замолчала, чтобы перевести дух, - я бежала сюда со всех ног, чтобы убедить тебя не делать ничего с собой, а ты, оказывается, просто меня игнорировал. Идиот!

Грейс замахнулась, чтобы ударить Харви в плечо, но передумала и медленно отстранилась. Она быстрым шагом направилась к саду, натянув шарф в попытке скрыть от парня свои горькие слезы. Они так неожиданно потекли по разгоряченному лицу, впитываясь в шарф, что девушка еле успела отвернуться. Ей хотелось сбежать сейчас как можно дальше, чтобы Харви не видел ее такой, чтобы не знал насколько она слабая, что ей не дано держать в себе такую бурю эмоций, и она ни за что не смогла бы быть такой, как он. Бездушной, изолированной, холодной по отношению к другим. Но именно из-за этих черт, прижившихся в Харви за несколько лет, Грейс так нравилось проводить с ним время, общаться и главное думать о нем; о том, как он нагло схватил ее запястья в университете, как смотрел на нее, когда она не ушла в трудный момент, а осталась у него дома, как он согласился дружить. Все эти события перемешались воедино с теми, когда девушка бегала по всему городку, чтобы найти его. Нельзя было передать словами, как сильно она беспокоилась, потому что подходящих слов не найти не в одном словаре. Признаться честно, ее волнение за какого-то, казалось неважного человека, превышало волнение за близких во множество раз.

Услышав негромкие шаги, она испуганно завернула за куст роз, которых, к большому сожалению, в это время года не было. Дыхание в край сбилось, Грейс то жадно хватала ртом воздух, то прекращала дышать вовсе, прислушиваясь к шагам, звук которых постепенно становился громче. Проскользнув вперед, она уселась на корточки, прижавшись спиной к очередному колючему кусту, проклиная себя за то, что она решилась сюда прийти. Что-то не давало ей сил уйти отсюда совсем, чтобы вернуться домой, оно держало ее тут, в саду, подсказывая, что случится что-то важное, нужно только потерпеть. Девушка ощутила, что ноги постепенно начинали неметь от холода, как и пальцы, которых она уже не чувствовала. Сделав над собой усилие, она переползла на ближайшую лавочку и, сев на нее, обняла собственные колени, стараясь тем самым согреться.

Кашель. Шаги. Завывание ветра. Показалась макушка парня с соседней тропинки, а потом и все его тело. Было видно, что Харви тоже хорошенько подмерз, но не собирался прекращать поиск сбежавшей девушки. Он устало оперся о фонарный столб, переводя сбившееся дыхание, казалось, что он задыхается, потому что его одолел сухой кашель, и он держался за грудь так, будто выплюнет легкие, но, внезапно перестав, парень заметил сжавшуюся дрожащую Грейс. Ему было сложно переставлять ноги, но он все-таки умудрился доползти до лавочки и устроился рядом с девушкой. Она спряталась в шарф, поэтому он не мог рассмотреть ее привычного доброго и веселого лица, да его и не было. Харви почему-то почувствовал себя последним уродом, но длилось это недолго, вскоре он снова безразлично крутил в пальцах упаковку сигарет, которая его успокаивала и как бы давала возможность ощутить невидимую связь с дедушкой.

В это время Грейс боялась пошевелиться, чтобы не выдать своего расстройства. Она держалась за свои коленки так, что костяшки пальцев побелели, пальто ее слегка задралось, шнурок по-прежнему болтался, только теперь в воздухе. Сад поглотила мертвая тишина, и лишь вой ветра кружил вокруг парочки, сидящей на лавочки, темнота прятала в себе много таинств, делала колючие кусты и голые ветви деревьев устрашающими, землю, кое-где не до конца покрывшуюся снегом, невиданно черной – напоминающей тягучую смолу, звезд не было видно, все они вместе с луной оделись в пушистые облака, плывущими по небу какими-то клоками. Каждая секунда делала тишину более тяжелой, она была уже так ощутима, что оставалось лишь коснуться ее.

Письмо Бенджамина никак не выходило у Харви из головы, а особенно та забавная фраза «Надеюсь, она блондинка». Что-то заставило его вновь улыбнуться, приподняв лишь уголок губ, но он не понимал, почему улыбался, какая на то была причина, пока в его голове не прозвучала фраза, заставившая парня смутиться.

«Она и вправду блондинка, только не твоя девушка», - фраза была кем-то озвучена, кем-то, кто сидел в голове у Харви и чей голос он прекрасно знал. Может, он сошел с ума и потому слышал, как лучший друг врывается в его жизнь, то видение, то эта мысль. Неспроста это. Но парень был вовсе не против, ему не хватало встречи с Бенджамином, хотя бы одной, хотя бы в последний раз. Он должен, нет, обязан расспросить его о многом, обнять и увидеть того, кто превратил своим присутствием жизнь в сплошное удовольствие, несмотря на то, что проблемы и трудности существовали всегда, просто рядом с ним они были такими незаметными. Поэтому ожидание Рождества одновременно мучительно и пленительно.

Устав сидеть в тишине, Харви осторожно снял с Грейс беретку и коснулся ее кудрявых волос. Он давно хотел так сделать, но в другой обстановке это было бы еще страннее, чем сейчас, в такой уединенный момент, когда они оба в не очень хорошем настроении и оба опустошены. Его прикосновение обожгло кожу головы девушки, по телу прошелся разряд, и она удивленно уставилась на него, позабыв о том, что из глаз все еще беспрерывно текли ручьи слез. Она и представить не могла, как подействовали на Харви ее стеклянные глаза, в которых он без проблем видел свое отраженье, противное ему до безумия, как заставили его лицо перекоситься от боли. Он впервые выразил хоть какие-то чувства, пускай столь печальные, но это уже было достижением, которое Грейс желала запомнить навсегда.

Парень поджал губы, по щеке его прокатилась одинокая слеза, застывшая на подбородке, он не мог пошевелиться. Опять видение, опять девушка была так похожа на мертвого друга. Неужели это расплата за то, что он решился покончить с собой в скором времени? Она чересчур прекрасна, и дело не в том, что ее внешность напоминала парню Бенджамина, вовсе нет, они были схожи чем-то другим. Душой? Возможно, у нее она была такой же чистой и невинной, и она так же сильно тянулась к уродливой душе Харви. Грейс отвлекла его от раздумий фразой, которая болезненно отозвалась в груди.

-Не умирай, я прошу тебя, не умирай так рано. Умоляю, встреть со мной Рождество, пускай именно оно станет точкой нашего общего невозврата, но не что-то другое!

Она вытерла слезы и умоляюще посмотрела на парня, ухватившись за рукав его пальто. Да так сильно, будто он мог вот-вот исчезнуть, испариться в воздухе и оставить ее в одиночестве. Сердце сжалось до невероятных размеров, точно собиралось взорваться прямиком у Харви в груди, он испугался сегодняшней Грейс, сегодня она была особенная, вся ее израненная душа показалась, открыла занавес и предстала перед ним такой, какой являлась. Разбитой, унылой, потерянной, боящейся потерять, казалось бы, незначительного человека в ее жизни, с которым она так мало знакома. Эта ведомая парню печаль пробила значительную трещину в стене, которой он старательно отгораживался от всех. Грейс Миллер. Или как привык называть ее Харви «Незнакомка», оказалась той, к которой вновь потянулась растоптанная душа парня. Значит, она не такая уж и незнакомка.

Девушка дернула парня за рукав, потянув его на себя, прижала к груди и, набрав в легкие побольше воздуха, вымолвила.

-Не бросай меня, слышишь?! Не бросай меня, не оставляй одну, я не справлюсь. Чтобы между нами не произошло, пообещай, что не бросишь. Знаю, ты меня терпеть не можешь, знаю, что тебе противно со мной общаться, но если в тебе есть хоть капелька человечности, не бросай меня! Я сделаю все, что захочешь. Буду делать за тебя домашнее задание, не стану звать в кафе и требовать от тебя слишком много внимания, могу помогать по дому, да вообще все могу. Но не уходи навсегда, не игнорируй, а главное, не смей умирать.

-Обещаю. И ты пообещай мне кое-что, - тон Харви смягчился, он каким-то трогательным взглядом осматривал потускневшую Грейс. Заметив эти изменения, девушка невольно покраснела, внутренне радуясь, что они с ним стали ближе, что он пообещал ей то, что значит для нее так много.

-Что? – девушка задержала дыхание, ожидая последующих слов парня, но он молчал, - Харви...

То, каким голосом она произнесла его имя, значительно на него повлияло, это упоительное, нежное звучание, слегка приоткрытый рот и пар, выходящий изо рта, когда она говорила, все опьяняло Харви, вскружив голову и затуманив. Он на время лишился дара речи и способности здраво мыслить, что уж говорить про тело, которое непослушно обмякло и казалось, уже не принадлежало ему. Парень ощущал себя так, словно находился где-то поодаль от Грейс, будто смотрел на себя и ее со стороны. Она повторила его имя, и тогда он, дернув головой, как бы очнулся от недолгого сна, которым был очарован. Вместо ответа, он обхватил девичье запястье и, закатав рукав пальто, обнажил тоненькую ручку. На ней красовались побелевшие шрамы, перекрывавшие светло-голубые вены, протянувшиеся вдоль предплечья извилистой струйкой, напоминая чем-то ручьи. Они оба уставились на них – Харви касался их аккуратно кончиком пальца, а Грейс прятала свои покрасневшие щеки, ощущая, как кожа горит при его касаниях, это сводило ее с ума, она закусила нижнюю губу. Неистовое желание поцеловать парня селилось в ее мыслях, она буквально дышала им, но не позволяла себе воплотить желание в реальность. Пускай она пообещала себе последний месяц быть более решительной и отважной, но это по-прежнему давалось ей с трудом. Поэтому Грейс лишь дала обещание.

-Поверь, я давно не беру в руки лезвие, это так... - она указала на шрамы, - лишь воспоминание.

-Но ты ведь пытаешься убить себя, я прав? Не обещай того, что обязательно не выполнишь, это пустые обещания, а они равны гнусной лжи. Ненавижу ложь, - это было сказано с грустью, Харви также не хотел, чтобы Грейс сдавалась и покидала этот мир, хоть и не был привязан к ней, как сама Грейс, он вообще не был к ней привязан, но ему было бы жаль, если бы она умерла. Он насмотрелся на то, как умирают люди, и это вовсе не облегчение, особенно для других – друзей погибшего и родственников. Он понимал, что когда сделает это в канун Рождества, то ему вряд ли станет легче, но у него появится возможность встретиться с семьей и другом, ему очень хотелось увидеть родителей. В первый и последний раз он видел их на фотографии у бабушки в спальне, это была единственная сохранившаяся фотография. Он запомнил свою красивую мать с изящными чертами слащенного, доброго лица, с черными прямыми волосами короткой длины, губами, накрашенными красной помадой и подкрашенными темно-зелеными глазами, такого же доброго на вид отца с рыжими кудряшками, карими глазами и запечатленной сверкающей улыбкой.

Грейс не стала ничего отвечать, она понимала, что парень прав, еще несколько дней назад она собиралась покончить со всем, а теперь послушно кивала и говорила, что не будет так делать. Ложь. Она думала об этом также часто, как о том, что хотела чаще гулять с Харви, но признаваться в этом тому, кого она просила не делать того же – ни за что, Грейс не желала рассказывать кому-то о своих планах, это были ее планы, и они касались только ее. И если бы кто-то спросил у нее «Чем ты занимаешься завтра?», она непременно бы ответила «Готовлюсь к предстоящей сессии» или «Иду с подругой по магазинам», но никак не «Ох, ты знаешь, собираюсь топиться в собственной белоснежной ванне под гармоничную музыку и благовонье ароматизированных палочек». Собрав последние силы, она поднялась с лавочки и, не обращая внимания на не унимающуюся дрожь в коленках и жуткую слабость, протянула Харви руку в знак прощания. Еще бы чуть-чуть и девушка упала бы в обморок, то ли от плохого самочувствия, то ли виною ее упадка сил был пережитый стресс, сопровождающийся горькими слезами, но что-то из этого повлияло на нее. Попрощавшись с парнем и договорившись с ним встретиться завтра, чтобы прогуляться по парку или сходить куда-нибудь, Грейс снова сжалась и, прячась в шарф, зашагала домой, пробираясь через сугробы, в которых ее ноги утопали каждый раз, как она в них наступала. Под подошвой хрустел снег, и она, улыбнувшись тому, что все обошлось, спешила вернуться домой, потому, как волновалась, что заболеет и не сможет прийти на встречу. Она мечтала о вкусном ужине, вечернем разговоре с Бетти, которая наверняка прибирает после встречи отца в кабинете и ждет, когда любимая хозяйка вернется, чтобы сразу накормить ее и уложить в самую теплую и чистую постель, и о чтение какой-нибудь книги у окна. Конечно, очередная встреча с отцом ее не радовала, но девушка собиралась впервые отказать ему в ночной беседе и семейных посиделках, что он любил устраивать, когда ему становилось скучно. Это был сложный день, но он закончился хорошо, поэтому Грейс не хотела испортить его ненавистным времяпровождением с тем, от кого желчь поднималась наружу, собираясь в ком в горле. С тех пор, как она лишилась матери и сестры, она возненавидела любые семейные праздники, да и вечера, когда во многих семьях родители смотрят фильм с детьми или играют в настольную игру. У нее этого не было уже целый год, а общаться только с отцом – еще чего! Так думала Грейс, возвращаясь домой. По дороге она также успела напомнить себе о том, что больше никогда она не соберется со своей семьей в гостиной, не выпьет с ними чаю и не будет слушать споры насчет того, где они все вместе будут проводить выходные, укрывшись пледом и поудобнее расположившись в кресле. Более того, она заглянула в прошлое, ковырялась в нем, точно в грязном белье, и рассматривала каждую вещичку, напоминая себе, как именно она получила то или иное пятно. Вот только это были вовсе не пятна, а глубокие порезы, покрывшие уродливую душу.

Год назад.

Дом Миллеров.

Пятница, 29 ноября, 6:51.

Раскрыв глаза, сонная и растрепанная, девушка тянется к окну, завешенному тонкой занавеской, через которую всегда проходили первые яркие лучи солнца, освещали небольшую комнату и будили спящую красавицу, растянувшуюся по всей постели в позе звезды. Уже больше месяца девушка просыпается раньше, чем вставало солнце, которое заступало на свой пост и освещало, погруженный в крепкий сон, город, оно же просыпается позже, ближе к восьми часам. Она одергивает занавеску и поворачивается к тумбочке, стоящей у изголовья кровати, на ней находит стакан с водой и телефон. Еле-еле раскрывает глаза, которые будто бы склеились после сна, затем делает пару глотков, чтобы утолить жажду, и включает телефон, проверяя, не написал ли ей кто-то из друзей. На экране высвечивается уведомление, Фред и Рокси пожелали ей доброго утра, она тут же желает им того же в ответ и откладывает телефон в сторону. Необходимо привести себя в порядок и, как можно скорее, собраться, об этом первым делом думает девушка, но ее одолевает лень, и она ложится обратно под одеяло, прячась под ним с головой. В комнате довольно прохладно, поэтому она с большим удовольствием проводит две минуты в тепле, но, в конечном итоге, нехотя поднимается с кровати и направляется к ванне, еле переставляя ноги. Все тело гудит, растянутые мышцы дают о себе знать, все из-за вчерашних развлечений на батуте, который Рокси недавно купила для младшего брата. Они весело провели вечер, прыгая и кувыркаясь на нем, но последствия развлечений оказались не такими уж и веселыми. Грейс придерживает разболевшуюся поясницу и вынимает из сумки, которую она оставила вчера возле двери, когда вернулась с прогулки, упаковку таблеток обезболивающего.

За дверью что-то с грохотом падает, девушка вздрагивает и отскакивает от двери, хватаясь от испуга за сердце. Звук был крайне громким, будто кто-то или что-то упало. Убрав с дороги сумку и отбросив подальше таблетки, Грейс выбегает из комнаты, чтобы убедиться, что никто не пострадал и никому не нужна помощь, но стоит ей выйти, как она замечает, что все стоит на своих местах, а коридор совершенно пустой, никаких больше звуков. Тишина. Она решает спуститься вниз, потому что неведомое чувство подсказывает ей, что тот звук был непроста. Спускаясь с лестницы, девушка краем глаза замечает движение на кухне, оно сдержанное и скованное, это отец ходит от плиты до стола, перенося в руках продукты. Он готовит завтрак. Впервые за всю свою жизнь Грейс видит отца в кухонном фартуке и с венчиком в руках, которым он ловко взбивает яйца для предстоящего завтрака, ставит на плиту сковороду и нарезает небольшие ломтики хлеба, в соковыжималке уже готов апельсиновый сок – любимый напиток Грейс. Мужчина выглядит сосредоточенным и увлеченным, двигаясь по кухне под звуки шипения и ударов ножа о деревянную доску, на которой он нарезает периодически овощи.

Девушка осторожно входит на кухню, залезая на ближайший стул. Ей некомфортно находиться наедине с отцом, это пугает ее, все внутренности мигом сжимаются, уменьшаясь в размерах примерно в два раза, конечности леденеют, будто Грейс стоит сейчас на улице раздетая, в той одежде, в которую она одета – легкая пижама, состоящая из шорт и футболки, кожа покрывается мурашками, а волосы на теле встают дыбом. Она прокручивает сотню мыслей в голове прежде, чем отец принимается задавать ей вопросы. Ей не до этого, Грейс не слышит отца. Она думает лишь о том, что издало тот непонятный звук. Может, родители снова поссорились и в порыве эмоций что-то уронили, а может отец в очередной раз ударил мать, когда та начинала возражать ему? Любое предположение не нравилось Грейс. Она недовольно сморщила лицо, представляя, как дает отпор отцу, жаль только, что этого никогда не произойдет, ей не хватит смелости решиться на такое, и она не признается ему в том, что ненавидит его всей душой.

-Как тебе спалось? – бодрым голосом спрашивает мужчина, раскладывая по тарелкам омлет.

-Где мама и сестра? Они еще спят? И почему ты готовишь завтрак?

При упоминании их мужское лицо становится хуже камня, мужчина сжимает со всей силы челюсть, стараясь все также сдерживать агрессию и легко улыбаться. Он ставит перед дочерью тарелку с омлетом и пододвигает поближе блюдце со свежими овощами.

-Надеюсь, получилось вкусно. Я готовлю второй раз в своей жизни, так что твой папа заслужил небольшую благодарность от любимой доченьки, - мистер Миллер садится напротив Грейс, при этом сохраняя доброе выражение лица без капли наигранности.

Девушка думает о том, какой он прекрасный актер, но ее мысли вновь прерывают с просьбой попробовать кулинарный «шедевр». Она нехотя кладет в рот кусок, несмотря на то, что тот словно застревает в горле, вкус весьма мерзкий и пресный, поэтому тяжело сохранять довольный вид, но Грейс это удается, она заедает омлет свежим огурцом и, избежав чувства рвоты, благодарит за вкусный завтрак. На самом деле он отвратительный, и девушку все еще подташнивает, такой гадости она не ела ни разу, но нечего не поделать. Перечить отцу – мечта, которая навсегда останется мечтой, это то, что неведомо Грейс. Она могла только разыгрывать в своей голове сценки, в которых с чувством собственного достоинства и уважения к себе она отвергала все, что говорит ей он – человек которого она ненавидит всей душой, тот, кто может лишь ломать чужие жизни в удовольствие себе, будто весь смысл его существования подразумевает под собой гниль, очерняющую всех, кто находится рядом с ним.

Мужчина предается ностальгии по прошлому, шутит про работников-неумех, которые так смешат его каждый день на работе, рассказывает о своей молодости и о том, каким был в свои семнадцать важным и смелым парнем, любящим дорогой табак, общество из умных ребят и крепкий коньяк раз в неделю в баре, как проводил свои дни не в школе, а в кабинете отца, где они вместе обсуждали бизнес, ходил на различные встречи и любил проводить вечера с красивыми, изящными девушками в дорогих нарядах. Среди которых он нашел ту, чей ум и великолепие так полюбились ему, заселили в душу, что так и трепетала от радости при их недолгих встречах, тогда он был крайне удивлен, как в женщине так идеально может сочетаться сообразительность, красота, трудолюбие и рассудительность. Ему были известны либо только красивые, но глупые девушки, либо умные, но такие непривлекательные внешне, а иногда и вовсе безумные. Но есть одно но, Грейс совершенно не слушает эти бредни, которые слышала уже очень-очень много раз, она занята раздумьями о странном звуке и об исчезновении матери и сестры. Куда же они подевались так рано утром...

-Знаешь, милая. Тебе посчастливилось стать той самой редкой девушкой, тем алмазом, за которым гоняются все парни, ты собрала в себе все, чего не сыщешь в других девушках.

Это досталось тебе от матери, хотя даже она не сможет тягаться с твоим великолепием.

-Где мама? – настойчиво спрашивает Грейс. Ей страшно, это заметно по тому, как все ее тело оледенело, руки сжались в кулаки так, что на ладонях остались окровавленные следы ногтей, а голос грозил вот-вот сорваться или еще что похуже – пропасть. Под ногами не ощущается пол, он словно исчез, причем в совсем неподходящий момент, когда глаза мужчины начинали наливаться кровью, когда он привстал, схватившись за край стола.

На лбу вздувается вена, ногти впиваются в стол, зубы сжимаются с таким неприятным звуком, будто сейчас сломаются, мужчина становится похожим на свирепое животное, которое только и ждет, чтобы наброситься на свою жертву. Под его ужасающим взглядом, девушка сжимается, стараясь казаться меньше, чем она есть, отодвигает немного стул и уже хочет бежать, но вдруг отец выдыхает сквозь зубы и, встав из-за стола, отходит к окну.

-Они бросили нас. Собрали вещи и уехали в аэропорт, вчера я узнал, что твоя мать купила билеты в Нью-Йорк. Я пытался поговорить с ней, но она ведь упертая, не хотела меня слушать, устроила скандал, оскорбила меня. И знаешь, что сказала о тебе твоя любимая мама? Ох, она кричала, что ненавидит тебя и что рада уехать от нас с тобой подальше. Ты представляешь? Ну ничего, главное, что папа тебя любит, и мы будем всегда вместе.

Эти слова доводят девушку до предела, она, шокированная услышанным, медленно поднимается со стула, но ноги, неожиданно превратившиеся в вату, не способны ее удержать, поэтому она растерянно садится обратно и глядит в пустоту. Она не хочет верить отцу, потому что если поверит в то, что это правда, и мать на самом деле ненавидит ее, а потому поспешила сбежать, оставив ее наедине с этим монстром, то это непременно разобьет ей сердце. Жизнь и так хорошенько ее потоптала, но быть растоптанной до конца она не готова, не сейчас. Душа жалобно стонет, но Грейс не может ничем заглушить этот стон, он оглушает ее, и она потерянно возвращает свой взгляд к отцу, который выглядит таким счастливым. Он явно рад, что его рассказ так повлиял на дочь.

-Она просила передать, что больше никогда не появится в твоей жизни, мне очень жаль, - он врет, врет и ни капли не краснеет, наоборот, он так счастлив, что если бы мог, то улыбался бы сейчас во все свои 32 зуба и плясал на месте.

Но Грейс...

Наше время.

Мать и сестра по-прежнему не появились. Они не давали о себе знать, не писали короткие смс, в которых было бы сказано, что они в порядке, что живут счастливо и любуются красотой Нью-Йорка, что купили небольшую квартиру, сестра устроилась на новой работе, а мама – занимается любимым делом, как и раньше, шьет красивые платья и мягкие игрушки для детей, что полюбили вечерние прогулки по парку и стали спокойно спать по ночам. Грейс так было нужно знать, что им удалось начать новую жизнь, которая стала куда лучше прежней, но ни сестра, ни мать не звонили ей. Она готова была простить им все, даже если бы их ненависть к ней оказалась правдой, лишь бы обменять прощение на последний звонок, чтобы услышать их нежные голоса, спросить, каково им живется, может, попросить, как и раньше, совета у сестры, которая всегда понимала ее и, чтобы как-то поддержать, садилась с ней в комнате у окна, где они, сидя в обнимку, обсуждали все, что обеих тревожило. Обидно, что случалось это не часто из-за отца, а теперь и подавно не случится. По какой причине они все еще не позвонили ей? Может, потеряли номер телефона, а может, решили, что если начнут жизнь с чистого листа, то должны будут оборвать связь с частью семьи, которую оставили здесь, в Техасе. Не одна причина не могла унять ту тревогу, что селилась в сердце Грейс, это сильно подкосило ее за год, потому как она провела его целиком в волнении и переживаниях. Она не могла и на секунду перестать об этом думать, даже сейчас, зайдя тихо в дом и присев на пуфик возле входа. Обессиленная и расстроенная, она держится за голову, ее одолевает мигрень, которая буквально раскалывает череп на две части. Корчась, девушка тянется к ближайшему рюкзаку, чтобы найти таблетки, стараясь делать все максимально тихо, чтобы никого не потревожить и ни с кем не встретиться, потому что именно этого ей хочется меньше всего. Но она случайно задевает рукой зонты, стоящие рядом с тумбой, и они с грохотом падают на пол. Как Грейс не старается их поймать, они все равно устраивают такой шум, что девушка корчится в надежде, что все обойдется, и к ней не заявится отец.

Вместо него в дверном проеме показывается измученная Бетти с запачканным фартуком, она слегка качается от усталости, поэтому тут же опирается о проем, чтобы хоть как-то удержаться, на лице ее вымученная улыбка, которая сверкает при виде хозяйки дома. Женщина поспешно вытирает мокрые руки полотенцем и, закинув его на плечо, спешит собирать упавшие зонты. По дороге приветствуя Грейс, что как пойманный зверь, замерла возле пуфика, сжимая один из зонтов, она немного опешила от появления служанки, но теперь приходит в себя и кидается ей на помощь, многочисленно извиняясь.

-Я подумала, что вышел отец, - в попытках оправдаться говорит Грейс. Девушка убирает последний цветной, детский зонтик, которым она когда-то пользовалась и который для чего-то хранили. Лицо ее бледно, как смерть, а губы приобретают зеленоватый оттенок, своим болезненным видом она пугает Бетти, и та подставляет вперед руки, чтобы в случае чего поймать девушку.

-Вам нехорошо, милая? Что же вы так позеленели... - она поддерживает ее за запястья и осторожно ведет в гостиную, чтобы поскорее усадить на диван и привести в чувства, потому как Грейс была не просто бледна, со лба ее катился холодный пот, и сама она словно заледенела.

-Что-то темнеет в глазах. Бетти, - успев лишь произнести ее имя, Грейс смыкает веки и, потеряв контроль над своим телом, собирается упасть на пол, но крепкая хватка служанки не дает ей этого сделать. Бетти кричит: «Джордж». И это становится последним, что слышит девушка прежде, чем отключиться.

Неизвестно сколько времени проходит с тех пор, как Грейс потеряла сознание. Полчаса, час или полтора? Она открывает глаза и замечает, что лежит на диване в гостиной, она заботливо укрыта пледом, под головой у нее мягкая подушка, рядом на журнальном столике стоит горячий чай, от которого исходит белый пар, кружащийся в воздухе, шоколадное пирожное в блюдечке и телефон, что выпал из кармана по дороге в гостиную. Приподнявшись на локте, она пытается встать, но тело ослаблено и не способно подчиняться, как следует, поэтому она ложится обратно и разочарованно хмыкает. В гостиную заглядывает Бетти, по ее обеспокоенному лицу понятно, что девушка находится в таком состоянии уже достаточно долго. Она радостно хлопает в ладоши при виде того, что хозяйка очнулась, но тут же умолкает, когда видит, что та морщится от боли в голове. Женщина садится на край дивана и ласковым взглядом осматривает Грейс.

-Вам что-нибудь нужно? Я принесла вам пирожное, необходимо скушать немного, чтобы нормализовать сахар в крови, а то будет дурно. Еще выпейте чаю, - она поднимает со столика чашку и преподносит ее к потрескавшимся бескровным губам, которые девушка лишь слегка приоткрывает, не в силах сделать ничего более. Она делает глоток и благодарно кивает. Ее бьет озноб, она ежесекундно вздрагивает всем телом и заворачивается в плед в надежде, что он сможет ее согреть, но все бесполезно, плед совершенно не греет.

-Грейс, приношу свои искренние извинения, что лезу не в свое дело, но что вас так тревожит? Я все-таки тоже мать, так что прекрасно замечаю ваше волнение. Может, я могу чем-то помочь?

-Я абсолютно пуста, Бетти, я как бабочка, которую подергали за крылья – неизбежно умираю, но мне удалось найти то, что замедляет этот процесс, правда это спасение такое странное. Оно, вроде как, есть, но ты его почти не ощущаешь, словно оно пытается от тебя сбежать, а ты старательно цепляешься за него, чтобы не упустить. А еще...Еще меня тяготит прошлое, оно точно опухоль, сидит во мне и не желает убираться, - опустив глаза, Грейс сдерживает слезы. Она знает, стоит ей взглянуть на женщину, так они ручьем польются из ее глаз, вот только она не желает плакать при ней.

-Твое спасение, тот чудный парень, не так ли?

Девушка молчит, но это молчание как бы подтверждает догадки Бетти. Она снова улыбается, сияет от счастья, видимо, откровенный разговор ей нравится. Положив ладонь на колено девушки, она как-то особенно медленно двигается, покачивая головой то в одну, то в другую сторону, на ресницах у нее блестят слезинки. Похоже, женщина вспоминает про того, кто также стал для нее когда-то спасением. Грейс не решается спросить, о чем она думает, лишь тихо кашляет, чтобы привлечь внимание, а затем тянется за пирожным, которое ей сразу же подает Бетти, вернувшаяся из мыслей в реальность.

-Если он дорог тебе, то не сдавайся, держись за него, как бы он не хотел убежать. Я видела его лишь из окна, но этот его безжизненный взгляд, он был такой же, как у моего сына когда-то. Могу предположить, что этому мальчишке нужна помощь, поэтому не бросай его, как бы он не просил тебя об этом.

-Что случилось с твоим сыном? – Грейс перешла на шепот, ей страшно слышать причину, по которой сын Бетти смотрел на жизнь так же, как Харви, но любопытство взяло вверх.

-Он покончил с собой, после того, как его спасли из лап насильника.

Женщина начинает плакать, прячет лицо в ладонях, вид у нее разбитый, будто ее снова заставили пережить смерть сына. Грейс чувствует себя виновной, но не знает, что делать в такой ситуации, обнять ее или необходимо что-нибудь сказать, она в ступоре, беспомощно хлопает ресницами и давится комом, застрявшим в горле. Еще больше ее пугает мысль о том, что Харви мог пережить то же самое. Что если так и есть, тогда становится понятно, почему он отгородился ото всех, почему не желает жить и спешит скорее на тот свет, пережить ад здесь, на земле – ужасно. С чувством вины приходит чувство сожаления, и вот девушка терзает себя за то, что так настойчиво лезла к парню, когда он нуждался в поддержке, она пристала к нему со своей дружбой, когда у него не было на это сил и желания, когда он мечтал лишь об одном, отправиться на тот свет. Теперь она понимает, какую связь чувствовала между ними, их обоих растоптала жизнь, размазала по асфальту и оставила в самом отвратительном виде, не заботясь о том, что будет с ними дальше. За этими мыслями следуют другие, и вот Грейс уже решает, как и чем может помочь бедному Харви. Она сильно привязалась к нему и до этого, поэтому не собиралась оставлять его одного в таком состоянии, а когда она теперь знает о таком ужасном прошлом парня тем более его не бросит, наоборот, ей любопытно, хочется расспросить обо всем, уточнить все до мельчайших подробностей, выслушать его рассказ, а потом поддержать его, убедить в своей готовности помочь. Но девушка по-прежнему переживает, что если тем самым она сделает только хуже, и тогда Харви окончательно разочаруется в ней, а потом, убедив себя, что тут его ничто и никто не держит, умрет.

Он может умереть. Нет, он непременно умрет, этого не избежать, Грейс. Ему осталось не долго, как и тебе, и ты должна признать, что как бы ты не старалась, у тебя не выйдет продлить его срок надолго, в один солнечный зимний день его глаза в последний раз будут не самыми безжизненными, они заблестят от предвкушения встречи с теми, к кому рвется его душа, просится, но все-таки послушно ждет истечения назначенного срока. Жаль, что тебе вряд ли будет известно, к кому она так трепетно относилась ранее, что теперь, потеряв этого человека, не может смириться с его утратой. Ведь у него точно кто-то умер. Хотя...Может он хочет покинуть мир не из-за этого? Об этом думает Грейс, такие мысли кружатся вихрем в ее голове, метаясь из стороны в сторону. Куча вопросов заполняют все пространство ее сознания, набиваются до краев, их все больше и больше, будто еще немного и голова взорвется, но девушке удается навести порядок внутри себя, заодно усмирив разбушевавшееся сердце, чье биение так громко, что его, наверное, слышно даже в соседней комнате.

«Если не помогу ему, мы оба умрем несчастные. Я от того, что он не захочет проводить время вместе, он от того, что ему будет не с кем разделить неподъемную тяжесть прошлого. Но выйдет ли у меня спасти нас обоих от несчастья? Конечно, у меня получится!» - эти мысли становятся завершающими, Грейс рада, что заканчивает разбираться в себе и своих новых планах на декабрь. Она поддается вперед и обнимает Бетти, чтобы утешить женщину, покрасневшую от рыданий, и которая только и делает, что содрогается всем телом, всхлипывая своим маленьким аккуратненьким носиком.

Они сидят в обнимку, и Грейс уже не замечает слабости и боли в голове, все, кажется, прошло и не может ее не радовать, сейчас она снова полна сил, хоть и не прочь немного поспать. Бетти замечает усталость девушку и, вытерев все слезы, вскакивает с места. Сначала она носится с тарелками, убирает посуду и чай, который совсем остыл, и который Грейс отказалась пить, вытирает влажной тряпкой журнальный столик и ведет девушку в кровать, чтобы она поскорее легла отдыхать после эмоционально тяжелого дня. Напоследок она целует ее в лоб, и этот поцелуй напоминает Грейс тот, который она получала изредка на ночь от мамы, нежный и душевный, затем поправляет ей одеяло и со спокойной душой покидает комнату, оставив девушка наедине с собой. Сна долго ждать не приходится, он приходит сразу же, как девушка касается подушки, складывая под щекой ладони, ей снится Харви, его заостренное лицо, взгляд полный любви, мягкая кожа, которой он касается ее кожи, и их пылкие и страстные прикосновения, от которых мучительно ноет низ живота, а затем поцелуй.

Все удовольствие заканчивается на поцелуе, на этом чертовски прекрасном поцелуе, который резко обрывается, когда телефон, лежащий на тумбочке, дает о себе знать. Грейс вскакивает посреди ночи, освещенная лунным светом с растрепавшимися кудрями и слипшимися веками, она еле размыкает их, берет телефон и сердито мычит.

«Кому приспичило писать мне в столь поздний час» - она, наконец-то, открывает глаза и видит несколько сообщений от Фреда и Рокси. Парень написал ей какую-то новость о его достижениях, что-то вроде «Меня приняли в музыкальный колледж университета северного Техаса, ты представляешь? Мама предложила это отметить, так что зову тебя на семейный ужин, завтра в 18:00». А Рокси написала, что-то про отдых в Нью-Йорке, что она поедет туда на зимние каникулы с родителями и хочет взять Грей с собой. Несмотря на радостные новости, девушка рассержена тем, что ее великолепный сон потревожили, поэтому она отправила подруге злой смайл с подписью «Как ты посмела прервать мой идеальный сон? Это же так подло!» Ответ приходит сразу же, подруга потрясенная ее словами, спешит порадоваться тому, что Грейс впервые за долгое время приснился сон, так еще и классный. После она пишет «Надеюсь, тебе снился какой-нибудь красавчик?», на что девушка снова не довольно фыркает и, послав Рокси подальше и надолго, убирает телефон обратно на тумбу. Правда весь сон испарился, как будто бы его и не было, и до самого утра Грейс не могла сомкнуть глаз, постоянно ворочалась и думала лишь об одном, как же ей хочется встретиться с Харви.

Воскресенье, 10:40

Дом Дэвисов

Журчание воды из крана раздается в ванной комнате, затем слышится звук удара друг о друга стеклянных банок, кто-то тихо ругается себе под нос и до соседней комнаты, в которой мирно отдыхает Харви, проводя последние минуты в теплой кровати, с которой сползла простыня, да и одеяло свалилось наполовину вниз на пол, зато подушка все еще оставалась на месте, доносится грохот, что-то разбивается. Парень крепко обхватывает подушку и переворачивается на другой бок, закрывая ею голову. Он жалобно стонет и вытягивается во весь рост, сбрасывая половину одеяла, которая до этого лежала на кровати, теперь ему суждено валяться на полу до тех пор, пока Харви не встанет с постели, а этого он не собирается делать еще около десяти минут. Вскоре из ванной комнаты выходит Кассандра, она разочарованно крутит в руках осколки вазы, не замечая, что по предплечью стекает струйка алой крови, она бежит вниз и в конечном итоге впитывается в закатанный рукав кофты, рана слегка пощипывает, но женщина не обращает на боль никакого внимания, она обращается к Харви.

-Только посмотри! Любимая ваза твоего дедушки разбилась вдребезги, верно подметил Итен, мне сегодня опасно держать что-либо, все постоянно падает, - Кассандра вздыхает и выбрасывает осколки былой узорчатой вазы в мусорку, стоящую на входе в ванную комнату, после чего поворачивается обратно к парню, тот снял с головы подушку и теперь сидел возле изголовья, потирая сонное лицо.

-Кто такой Итен? – голос у парня спросонья хриплый и довольно низкий. Харви встает и, заметив одеяло, закидывает его на кровать, но не спешит заправлять постель, потому что сил хватило лишь на то, чтобы встать. У него темнеет в глазах, и он беспомощно замирает на месте в ожидании, когда это пройдет.

-Итен, он, мой хороший друг, - с какой-то неуверенностью отвечает Кассандра, будто сомневается в том, что мужчина и правда ей друг. Она нервно заправляет за ухо прядь волос и собирается уже сменить тему, но Харви не дает ей этого сделать, ему по-прежнему интересно, кто такой Итен.

-По-моему он не просто друг.

Темнота проходит, и парень спокойно, без всяких проблем, открывает окно, чтобы впустить в комнату свежий холодный воздух, он давно не проветривал помещение, в котором так часто проводил время. Его обдает холодком, и он невольно съеживается, обнимая свои обнаженные плечи. Сейчас он стоит без футболки, в одних пижамных штанах, поэтому ни что не мешает Кассандре рассмотреть на его торсе огромный шрам, и тогда женщина вспоминает о том, как парень его получил, ему было тогда пятнадцать. Она не знала всех подробностей, но знала, что он получил шрам тогда, когда был в заточении у насильника, об этом ей рассказал отец – дедушка Харви, но достаточно поверхностно, просто сказал, что того пырнули чем-то острым, когда он пытался сопротивляться. Женщина осознает, что откровенно пялится на племянника, так что быстро отводит взгляд, хоть щеки ее и продолжают пылать огнем. К счастью, парень этого не видит, так как продолжает глядеть в окно.

-Конечно, друг. Кто же еще? А вообще, ты собираешься выходить на улицу, может, погуляешь с кем-то? – парня забавляет то, как женщина смущается при разговоре о ее «друге», но он не желает дальше расспрашивать о нем, чтобы не вынуждать тетушку волноваться.

-Например?

-Грейс! Отличная девушка, очень приятная собеседница, с ней можно обсудить столько всего, сразу видно, что она хорошо учится и саморазвивается, просто прелесть. Я бы сама с ней дружила, но ты сам посуди, зачем ей такая болтливая старая подружка?

Скривив лицо, Харви всматривается в Кассандру, чтобы всем своим видом показать, что он не испытывает таких положительных чувств к Грейс, но вместо этого обнаруживает потемневший от крови рукав женщины. Он перепрыгивает через кровать и за секунду оказывается перед ней, что слегка пугает женщину, она испуганно отскакивает назад, но не на большое расстояние, а всего пару на пару шагов. Когда парень тянется к ее рукаву, она тоже замечает кровь и удивленно ахает, а затем, не дав ему хоть что-то предпринять, мчится в ванную комнату. Оттуда вновь доносятся ее ругательства, на этот раз она недовольно тем, как неудачно порезалась и испачкала любимую кофту, в которой собиралась пойти на встречу с ранее упомянутым Итеном. При его упоминании на лице у Харви мелькает слабая усмешка, он, негромко присвистнув, подхватывает футболку и собирается уже выходить, как следом в него летит подушка, которую со злости бросает Кассандра, которой не по нраву подобное обсуждение и эта реакция парня, но после своей выходки она с облегчением вздыхает и продолжает застирывать кровавый рукав в холодной воде.

Сбежав по лестнице вниз, Харви оглядывается, чтобы убедиться, не летит ли в него что-нибудь еще, но тетушка за ним не бежала, а значит, он слабо отделался, и ему очень повезло вовремя уйти. Натягивает кое-как футболку и спешит к столу, где стоит тарелка с блинами, он хватает один, макает в малиновое варенье, отдельно стоящее в маленьком блюдце, и откусывает почти весь сразу, облизывая запачканные губы, он движется к закипевшему чайнику, который затих сразу после того, как издал какой-то странный писк, оповещая о завершении. Кружка, заварка, ложка сахара, горячая вода и прохладное молоко – идеальный напиток для Харви, он был готов заменить им все воду на планете, лишь бы почаще пить это чудо. Если бы его спросили, насколько процентов он состоит из воды, то он бы с гордостью заявил, что его организм состоит на восемьдесят процентов из чая с молоком, и другой жидкости там в нем быть не может.

Вскоре на кухню спускается Кассандра в самом прекрасном расположении духа, она усаживается на стул и задумчиво куда-то глядит, накручивая прядь пальцем и поедая дольки мандарина с тарелки со свежими фруктами. Ее загадочный вид кажется Харви смешным, но он не подает вида, что это хоть как-то ему интересно, поэтому завлекает себя журналом, который лежит в куче других посередине стола. На обложке и других страницах напечатаны разные любопытные статьи про жизнь знаменитостей для любителей грязных сплетен, но парень к таким не относится, поэтому они вызывают у него скуку, пока он не натыкается на фотографию знакомого актера. Смуглый статный мужчина, возраст которого примерно сорок лет, на лице чуть заметная щетина, прищуренный взгляд, большой нос, который выглядит огромным пятном на фоне всего остального, будто на красивую картину упала безобразная капля, испортив весь пейзаж, к примеру, его имя Дилан, а фамилия Андерсон, и он владелец нескольких компаний, названия которых Харви все время забывает. Про него написано почти тоже, что и про других – купил новую компанию, женился на богатенькой юной девушке и...Потерял новорожденного сына. Это предложение парень читает пару раз и, ужасаясь все больше и больше, решает отложить журнал в сторону, сегодня у него нет настроения слышать про смерть, от нее ему крайне тошно.

-У тебя разве нет никаких дел? Обычно ты носишься, как сумасшедшая, лишь бы не сидеть на месте, а сейчас сама не своя, сидишь тут, мечтаешь о чем-то, - подмечает Харви, пристально разглядывая тетушку, которая, подставив под щеку ладонь, мечтательно хлопает ресницами и изредка охает.

-Есть, я жду Итена, не против, если он присоединится к нашему ужину вечером?

-О нет, не втягивай меня в это, я не стану знакомиться с твоими кавалерами, скорее поужинаю где-нибудь в кафе или у себя в комнате, - Харви презренно фыркает и растягивается поудобнее на стуле, прикрывая глаза.

Кассандра, резко ожив, подскакивает с места и, нависнув над столом, складывает ладони так, будто собирается сейчас молиться. Но вместо молитвы она произносит совсем другие слова.

-Прошу, будь паинькой! Хотя бы раз. Тебе что, сложно с нами поесть, обещаю, обстановка будет комфортной и уютной. Вот увидишь, Итен тебе сразу понравится, и вы найдете, о чем поболтать.

-Нет.

Последнее слово остается за парнем, и пока тетушка не начинает говорить что-то еще, Харви предупредительно вскидывает указательный палец вверх.

-Слышишь? Мне кто-то звонит, пойду, отвечу.

Он быстрыми шагами направляется к лестнице и, почти, взлетает по ней наверх, минуя высокий светильник, купленный Кассандрой, как и другие украшения, которые она посчитала нужным приобрести, чтобы заполнить пустоту этого дома и как-то его преобразить, лишь бы он перестал быть таким скучным и серым; Харви вовсе не против того, чтобы тетушка украшала их с дедушкой дом...Точнее, его дом. Потому что сам он этого бы не сделал, ему не до уюта, не до покупки светильников, мягких подушек, комнатных растений и всего в этом роде, так что ему даже нравится эта, свойственная Кассандре, хозяйственность. Если бы он вновь посетил ее крохотную квартиру – женщина предпочитает скромные, но уютные квартиры, в которых немного места, но при этом оно заполнено всем самым необходимым для жизни и души – то не смог бы ступить там и шагу, потому что за последние два года в ней увеличилось количество сувениров и различных украшений для дома, имеющих свое предназначение. И если на первый взгляд может показаться, что квартира захламлена, то нет, просто в ней был сделан своеобразный интерьер, придуманный лично Кассандрой.

Харви находит свой мобильник в куче исписанных бумаг, скомканных и разбросанных по всему письменному столу, на экране высвечивается незнакомый номер, и, несмотря на сомнения, парень принимает звонок. Сердце его слегка взлетает, упоительно трепещет в груди, когда из трубки доносится заспанный женский голос, в котором ощущается еле заметная нотка живой страсти, сидящая где-то глубоко в сердце, но подающая оттуда знак, видимо, потому, что девушка еще не проснулась, речь ее также была немного невнятна. Но это точно она, точно та «незнакомка», которую Харви так хорошо знает, с которой встретился в первый раз в больнице, а затем в школе, когда та подошла к нему с претензиями, а потом она пришла к нему домой со светящимися глазами, полная энергии, радости и энтузиазма, которая презирала неудачи и любила выигрыши, поэтому так усердно завоевывала его доверие, чтобы, наконец-то, подружиться. Прямо сейчас она забавно дышит в трубку телефона, наверняка, при вздохе грудь ее слегка приподнимается, а при выдохе обратно опускается. Парень молчит, надеясь услышать еще что-нибудь от Грейс, и это происходит, она продолжает говорить.

-Доброе утро! Надеюсь, я тебя не разбудила? – девушка произносит слова каким-то извинительным тоном.

-В одиннадцать часов утра? Нет, не разбудила, тебе не о чем волноваться. Я полагаю, случилось что-то серьезное, раз ты мне позвонила, а не пришла ко мне домой.

-Очень смешно.

Грейс тихо хихикает, но от этого, волнующего сердце, смеха парню неожиданно хочется улыбнуться, хоть он и тщательно скрывает подобное желание глубоко в себе, чтобы не признаваться себе в том, что рад ее звонку.

-То, что я хочу сказать, не совсем серьезное. Вернее, для меня это очень серьезно, но вот для тебя, думаю, что нет. На самом деле я боюсь, что ты будешь злиться...

-Говори.

«Она боится меня, боится моей реакции – вполне логично, ведь я вечно недоволен тем, что мне приходится проводить с ней время. Я и вправду буду не рад, если она снова куда-то меня позовет, но я должен искупить вину за то, что игнорировал ее. Каким бы безразличным я не был, Грейс не такая, мой поступок наверняка ее обидел» - проносится в голове у Харви прежде, чем девушка продолжает.

-Мой друг пригласил меня на ужин, будем отмечать его поступление к музыкальный колледж, и я посчитала это самым подходящим случаем, чтобы познакомить тебя со своими друзьями. Знаю, это может быть сложно для тебя, не всем новые знакомства даются легко, но все же, - она не успевает договорить, как получает отказ. Конечно, ее это расстраивает, и она старается не подавать виду, что расстроена, но все же в глубине души Грейс не понимает, почему парень так все отрицает, неужели, ему не хочется отвлечься от темного прошлого, это ведь из-за него он так холоден к миру, не чувствует радости и избегает людей. Она не думала, что крепость, за которой он скрывается, настолько высока и непробиваема. Ей приходится отключиться, иначе девушка не смогла бы сдержать подступающих слез.

Парень не знает, почему отказался, не знает, почему не хочет узнать поближе Грейс, чтобы убедиться в том, что они похожи, и что она – живая копия Бенджамина. Ему просто не хочется выходить из дома, он не готов видеть других людей, а тем более заводить новые знакомства, это слишком сложно, да и в его планы на декабрь не входило выполнять прихоти какой-то девушки, и все равно, что они стали друзьями. Он уверяет себя в том, что поступил правильно, все-таки это чересчур неожиданное предложение, о котором нужно предупреждать заранее, после чего с чистой совестью возвращается на кухню, чтобы съесть что-нибудь еще.

Там его встречает Кассандра, которая все это время в нетерпении ерзала на стуле, ожидая каких-нибудь новостей от племянника. Она бросает на него любопытный взгляд и, сложив тарелки в посудомойку, опирается на кухонную тумбу. Харви же не спешит рассказывать о своем разговоре, он все еще поглощен раздумыванием о приглашении на ужин. Насколько большой шаг сделала в его сторону Грейс? Наверное, слишком огромный, она буквально метнулась к нему в попытке подобраться ближе, но этого было не достаточно, чтобы достать до него; всего одно его слово, и ее отбросило дальше, чем она стояла. У него нет друзей, так что он не может предположить, познакомил бы он их с Грейс, скорее всего, он предпочел бы общаться со всеми по отдельности.

Кассандра, привлекая внимание, пару раз кашляет и, не дождавшись любой реакции от Харви, спешит к столу, чтобы выказать ему свое недовольство, ей очень не нравится, что он игнорирует свою тетушку, поэтому, уперев руки в бока, строит угрюмое лицо. Оно мгновенно мрачнеет, как небо перед грозой, щеки заливаются краской от злости, а зрачки вмиг увеличиваются, и вот женщина стоит перед парнем, правая ее нога выставлена вперед на пятке, вторая твердо и уверено стоит прямо, удерживая фигуристое тельце в цветастом платье – любимом, которое женщина приобрела в поездке в Рио-де-Жанейро у одной пухлой темнокожей женщины, привлекающей туристов своим пением. Она так поразила Кассандру, что та с превеликим удовольствием накупила у нее всякого тряпья.

Схватив Харви за подбородок, она вынуждает его посмотреть на себя. Хватка у нее сильная, поэтому парень, раскрыв глаза, ошеломленно смотрит на тетушку.

-А ну рассказывай, кто тебе там звонил. Сам ничего мне не рассказываешь, значит, я буду тебя допрашивать! Надеюсь, твоя мама мне это простит, она всегда была против таких мер, но по-другому не получается.

-Это неважно, - убирает со своего лица руку Кассандры и разворачивается на пятках к выходу из комнаты, но не успевает сделать и шагу, как его снова задерживает женщина.

-Неважно? Мне потом тебя в морге искать?

Когда парень желает взглянуть Кассандре в глаза, то она скрывает их, втягивает носом воздух и закрывается ладонью, по ее действиям нельзя прочитать, зла она сейчас или плачет, потому что женщина встает, как вкопанная, не дрожит, не вздыхает, кажется, будто она вообще перестала дышать. Харви понимает, что своей скрытностью и недоговоренностью причиняет кому-то боль, например, тетушке или Эрвину, даже несчастной Грейс, которая не заслужила лить слезы из-за какого-то идиота, но он такой, какой есть, и он не сможет изменить в себе это. Лишь когда он умрет, никому больше не придется бегать за ним и спрашивать, как он, что у него случилось. Ему жаль Кассандру, она приехала к нему из другого города, как только узнала, что он остался один, чтобы поддержать его, помочь ему материально и морально, она единственная, кто понимает, как сложно ему справляться со смертью близких. А ведь у нее наверняка есть свои дела, работа, друзья, с которыми бы женщина хотела сходить развлечься вместо того, чтобы сидеть в этом полупустом доме с забитым парнишкой, мечтающем поскорее свести счеты, с сыном ее брата, оставшемся без всех, кто мог бы о нем позаботиться. Звучит настолько жалко, что Харви смеется про себя. Лишь про себя, потому что он разучился делать это в жизни, он боится услышать вновь свой смех, потому что обязательно вспомнит то, из-за чего смеялся раньше, а в тех воспоминаниях обязательно будет Бенджамин. О нем нельзя думать, иначе все пойдет наперекосяк, обещание дождаться Рождества, раствориться в воздухе также быстро, как и звуки, вылетавшие изо рта Харви, когда он давал это обещание.

Он прижимает тетушку к себе, положив свою голову ей на макушку, и тогда она содрогается, всхлипывает и дает волю эмоциям, позволяет страху овладеть своим телом. Женщина не первый вечер думает о том, как тяжело проживать день ото дня девятнадцатилетнему парню сироте, что вскоре он, несомненно, придет к тому, что пожелает увидеть тех, кого отняла у него жизнь, почувствует себя бесполезным существом, смысл существования которого отсутствует, затем он выберет лучший способ уйти и тогда с трепетом в сердце вознесет над собой сверкающее лезвие или обвит шею крепкой сплетенной веревкой, или встанет на край крыши многоэтажного высокого здания, внизу которого будут мелькать яркие фары автомобилей. И в конце, с искренней улыбкой, будет ждать той минуты, которая станет для него последней. Сейчас, находясь в объятиях племянника, она чувствует, что не ошибается, он уже все решил, и никакие ее слова не заставят его передумать, но это биение сердце...Есть ли у нее надежда на то, что что-то другое изменит его страшное решение? Она убирает от лица руки и сжимает край футболки Харви.

-Сходи с ней на ужин, не отказывайся. Поживи так, будто он рядом с тобой, побудь тем, кто погиб в тебе много лет тому назад, - уголок ее губ приподнимается, - я подслушала ваш разговор, извини.

-Все нормально. Но как же наш с вами ужин?

-Не беспокойся, я познакомлю вас с Итеном в другой раз, а сегодня предложу ему сходить в ресторан. Если честно, я все равно не очень хотела готовить, - с легкой улыбкой и блестящими, вовсе не от слез, а от счастья, глазами Кассандра провожает парня наверх, повторяя ему несколько раз наставления – хорошо себя вести, показать свои манеры, которым он был научен от бабушки, и подобрать подходящий опрятный наряд, чтобы выглядеть там самым лучшим.

Уверив тетушку, что он будет самым послушным, Харви скрывается за дверью в свою комнату, и только тогда женщина может вздохнуть полной грудью.

***

Прошло два с половиной часа, как парень написал Грейс смс-ку о том, что уже собирается на ужин к ее друзьям. Радостная и окрыленная, она кружилась по комнате в восхитительном настроении, прыгала на застеленной постели, затем выбралась из своей комнаты в коридор, откуда перебралась к лестнице, с перил которой она скатилась вниз в гостиную. А потом, встретив там Бетти, долго рассказывала е й про Харви, описывая его внешность во всех деталях, чтобы служанка прониклась теми же чувствами, что и девушка, и представила, насколько красивым он был. Она твердила про изящество его длинных черных ресниц, шелковистость волос, от которых исходил приятный аромат свежести и мяты, густоту бровей, который словно каменные всегда находились на одном месте, потому что парень не менял выражение лица своего, крохотное родимое пятно на левом виске – его девушке удалось заметить совершенно случайно, когда Харви заправлял волосы за ухо. Во время рассказа Бетти демонстративно ахала, показывая этим, что она очарована столь прекрасным красавцем, но не забывала также возмущаться, когда Грейс рассказывала о его поступках, женщина в шутку называла его «грубияном» и умудрялась кормить девушку сэндвичами с ветчиной, чтобы та не была голодной. Так что Грейс приходилось изредка останавливаться для того, чтобы сперва прожевать еду, а затем продолжала быстро-быстро тараторить, упоминая все подробности. Обе они не следили за временем, наслаждаясь болтовней о парнях и своих первых влюбленностях, пока отец Грейс, приехавший с какого-то важного мероприятия, не заставил Бетти идти заниматься делами, одними из которых был поход в магазин. Когда женщина убежала, девушка вернулась обратно к себе, подобрав с полки первый попавшийся роман.

Сейчас она торопливо собирает с пола, из рюкзака, шкафа и тумбочек вещи, которые пригодятся ей для подготовки к желанному вечеру. На ее постели сидит красноволосая бунтарка с татуировкой на шее, выразительными болотными глазами, изумительной фигурой – широкими бедрами, которыми девушка качала при походке, тонкой талией и ровными ногами. Она одета в белую рубашку поверх которой натянут вязаный алый свитер, черную юбку и капроновые колготки темного цвета. Закинув ногу на ногу, она рассматривает свою подругу и с усмешкой убеждает ее, что та выглядит очень забавно, когда переживает за то, что, может, не успеть собраться и будет смотреться не так, как хотела бы. А ведь сегодня она встретиться с Харви, про которого рассказывала ей не меньше ста раз.

Грейс плотнее заворачивает полотенце на своих бедрах и подходит к шкафу, на дверцах которого раскинуты ее наряды, выбранные ей до этого, но которые приходятся теперь не по нраву. Она опирается на дверцу и тяжело вздыхает.

-Я впервые вижу тебя такой, - произносит подруга Грейс, когда видит унылую гримасу девушки.

-Какой? – она делает шаг назад и, споткнувшись о расческу, поджимает ушибленную ногу, - ай, Рокси!

При виде скачущей подруги, Рокси заливается громким смехом, откидывает голову и вместе с ней завитые локоны, она напоминает чем-то демона, такая у нее огненная внешность, да и характер тоже. За свой смех ей приходится расплатиться, Грейс кидает в нее свою кофту, и та приземляется прямиком девушке на голову. Она тут же затихает и стягивает вещь, вновь широко улыбается, взгляд ее меняется на более игривый и загадочный.

-Ну, для начала такой раздетой, ты ведь стоишь передо мной почти обнаженная, полотенце едва висит на бедрах, а твоя грудь выставлена, как будто, на показ. Не подумай, что я против...

Грейс вмиг обхватывает свой верх руками и, кое-как прикрывшись, заходит в ванную комнату, чтобы подобрать там нижнее белье и шелковый халат. Не обращая внимания на очередной приступ смеха Рокси, она поспешно одевается и возвращается к шкафу, стаскивая с полки серое платьице.

Проходит пару минут прежде, чем Грейс осмеливается посмотреть в зеркало. В нем она видит стройную девушку с собранными в пучок кудряшками, слегка накрашенной и в облегающем сером платье с длинными рукавами, подчеркивающем изящество фигуры. Чувство отвращения к себе по-прежнему сидит где-то глубоко внутри, изредка давай о себе знать, но девушке удается спрятать его поглубже, чтобы оно утихло хотя бы на один вечер. Все-таки это было не просто собрание друзей, решивших провести время вместе и отдохнуть от забот учебной жизни, это был важный ужин, на котором дорогие Грейс люди познакомятся друг с другом и проведут не менее часа в одном помещении, за одним столом, друг напротив друга, им придется о чем-нибудь беседовать, если, конечно, девушке не понадобится разбавлять обстановку заранее заготовленными фразами, чтобы каждому из присутствующих было более или менее комфортно. Там будут все, кто так или иначе добавил в ее жизнь новые ощущения, разбавил серость яркими красками теплых или холодных оттенков и подарил неведомый до этого смысл, ради которого девушка жила. Главное там будет он, тот, кто внезапно ворвался в ее обыденное скучное коротание лет и раскрыл в ней те чувства, что таились в самых потаенных местах, какие никто и никогда не мог раскрыть потому, как не был таким необычным. Все влюбленности Грейс были сплошным разочарованием, бесстрастными, мимолетными, но эта способна переменить ее всю, изменить все привычки и сломать гордость, благодаря которой девушка ни разу не бегала за парнями. Она все еще не верит в то, что Харви согласился, пошел ей навстречу, а не снова отступил, закрывшись в своей неприступной крепости. Это его безразличие, так манит и притягивает Грейс, она буквально готова ползти за ним, настолько сильное исходит от него влечение, но хорошо, что девушка еще не окончательно сошла с ума, чтобы это делать. Но ей не приходило в голову, что внимание парня к ней еще более привлекательно и потрясающе.

Покраснев от всех этих размышлений, Грейс поднимает с пола косметичку и медленно убирает ее в тумбу, закусывая при этом нижнюю губу. Странно, что ей стыдно думать о Харви, но этот стыд никуда не девается и только больше растет, когда его замечает Рокси, которая все это время изучала что-то в своем мобильнике.

-Мне крайне любопытно встретиться с твоим «красавчиком». Общение с ним очень на тебя повлияло, давно не видела, как твои глаза сияют, они прямо-таки напоминают мне звезды.

-Надеюсь, вы поладите, - девушка присаживается рядом с подругой и послушно отправляется в ее объятья. Рокси аккуратно гладит ее по волосам, а затем целует в макушку, - как думаешь, Фред не сделает с ним чего-то плохого? Прошлого парня, который мне нравился, он неплохо так побил.

-Думаю, все пройдет замечательно. Если этот Харви делает тебя счастливой, то мы с Фредом лично пожмем ему руки, обещаю тебе. За все наше знакомство я лишь в один период видела это незабываемое сияние, исходящее от тебя, мы тогда создали свою группу, и ты с таким восхищением слушала нашу игру на инструментах, сидя рядом на чехле от гитары и поджав под себя ноги. Но со временем блеск исчез, больше музыка не вызывала в тебе былых чувств, - Рокси делает небольшую паузу, видимо, чтобы представить прежнюю маленькую Грейс, после чего продолжает, - за эти года я поняла, что ты нуждаешься в новых ощущениях и эмоциях, лишь они наполняют твою жизнь необыкновенным сиянием, схожим со светом млечного пути, а без них ты пустая и безжизненная. Сейчас я вновь вижу тебя счастливой, и это чудесное зрелище. Так что я уже люблю твоего Харви за то, что он вернул тебя к жизни.

Грейс прижимается к Рокси сильнее, сжимая ее свитер. С тех пор, как она решилась покинуть этот бессмысленный, пустой мир, где ни что не могло ее держать, проживая день за днем в котором она борется со страхом – страх за мать с сестрой, страх, будоражащий ей кровь, при виде отца – преодолевает промежутки времени с утра до ночи, занимая себя учебой и планами, способными отвлечь ее от осознания того, что все теряет краски. Былая упоительная красота, успокаивающая взор, почернела, растратила все цвета и больше не грела душу. Но что-то в девушке противоречит теперь, будто один человек, с появлением в ее жизни, зажег лампу, осветившую ей путь вперед. Если раньше в темноте тропа казалась тернистой, а в конце поджидал обрыв, то сейчас свет преобразил дорогу в будущее, она превратилась в цветочную поляну, оканчивающеюся склоном, ведущем вниз. А внизу Грейс ждал водопад – сток прозрачной, светящейся на солнце воды, в которой плескались цветные рыбки.

Сможет ли она просто уйти?...

После бесконечных сборов, Грейс и Рокси стучаться, наконец-то, в дверь дома Фреда. Одноэтажное строение с небольшой верандой, где расположены плетеные кресла, в них частенько любили сидеть друзья, играя в монополию и наслаждаясь фирменным лимонадом мамы Фреда, навевает теплые воспоминания. Грейс невольно улыбается и наслаждается картинками прошлого, всплывающими в ее голове поочередно. На первой они дружно бегают между клумб, стараясь не задеть ни один цветок – им весело – на другой Фред пачкается соусом от пиццы, и Рокси, воспользовавшись ситуацией, размазывает его пальцем от краешек губ до щек, смеясь и крича, что мальчик похож на клоуна, в то время, как у маленькой Грейс от смеха из носа вытекает молочный коктейль. Все слишком хорошо, и это не может, не радовать. Громкий, настойчивый стук. И парень тут же появляется перед девушками в своей парадной рубашке, верхние пуговицы которой расстегнуты, в рваных джинсах и кедах, он выглядит счастливым. Неудивительно, ведь он поступил туда, куда давно мечтал, и будет сегодня отмечать эту радостную новость с любимыми друзьями. Он поправляет копну своих волос и спешит обнять обеих подруг сразу. Он делает это с такой силой, что Рокси недовольно бурчит.

-Задушишь же! – вырвавшись из объятий, она проникает в дом и торопится съесть что-нибудь с праздничного стола, оставив Грейс наедине с Фредом.

Как девушка не старается, ей не удается показать всем своим видом искреннее счастье. Бесспорно, она очень рада и горда за своего лучшего друга, и этот ужин она ждала долго, чтобы выразить ему свое восхищение, сказать столько слов, которые передали бы всю ее любовь к нему, но ведь вскоре придет Харви. И мало ли, что может произойти. Что если убеждения Рокси окажутся ложными, пожалеет ли Грейс, что пригласила малознакомого человека?

-Выглядишь потрясающе, но мне не нравится, что от тебя веет грустью. Что случилось, милая? – Фред обхватывает щеки девушки своими огромными ладонями, - если все плохо, мы можем отказаться от всех этих тостов, поздравительных речей и всего шума. Послушаем музыку? Я написал недавно одну мелодию, хочу, чтобы вы с той врединой оценили ее.

-О, нет. Не будем не от чего отказываться, это твой вечер, и ты заслужил торжества за свои старания. А вот мелодию обязательно послушаем.

С этими словами Грейс хватает парня за запястье и тянет в дом, тот еле успевает захлопнуть дверь. В нос ударяет аромат вкусной еды, горящих свечей и тот самый, который в каждом доме свой, у Фреда пахнет чем-то сладким – карамелью, цитрусом и свежестью, как от чистого, только что постиранного белья, возникает ощущение, будто ты сразу после душа ложишься в прохладную постель, на которой только что поменяли белье. Без внимания девушки не остается и воодушевленная атмосфера с ноткой трепетного ожидания, она проявляется во всем: в движениях каждого из присутствующих, в их ласковых словах и взглядах. Сразу всплывают в памяти другие семейные праздники, но не у Грейс, ей незнаком отдых с родными, зато она прекрасно знает, какого это отдыхать в компании лучших друзей. И благодаря этому ее настроение стремительно растет. Возле кухонного стола девушка замечает смеющуюся Рокси, поедающую очередной ломтик сыра с тарелки, а с ней и заботливую маму Фреда, она нарезает последние необходимые для салата овощи и ставит миску посреди таких же, наполненных до верхов чем-то аппетитным, от чего не может не потечь слюна.

Фред приглашает Грейс за стол. Сперва, он сажает на стулья всех дам, пододвигает их, как самый настоящий джентльмен, и, достав из духовки курицу, от которой исходит чудный запах – от него у Грейс громко завывает желудок, требуя немедленно испробовать все съедобное, что она видит – садится возле Рокси. Все приступают к трапезе и бурному обсуждению учебных дней, в основном этим интересуется миссис Андерсон, мама Фреда, она не забывает также вставить крайне подходящие по теме наставление и упоминает то, что оценки это важно и что ребятам следует учиться лучше, чем просто хорошо, чтобы после выпуска устроиться на желанные работы. И в пример она приводит результат стараний своего сына, от чего он заметно смущается, и его щеки загораются обаятельным красным румянцем. Чтобы как-то скрыть их, парень берет бокал с золотой каймой, в котором плещется крепкое вино темно-алого цвета с тонким привкусом сочного винограда и черной смородины, дающей небольшую кислинку, и делает глоток, выпивая почти половину, а затем закрывает им же побагровевшее, уже не только от стеснения, лицо. К счастью все его действия остаются без особого внимания, все продолжают нахваливать удачные блюда и делиться рецептами из своего личного опыта. И тогда Фред вновь возвращается к беседе, отодвинув подальше злосчастный бокал, потому как у него закружилась голова, и мир довольно странно, но забавно поплыл перед глазами.

Посматривая на свои наручные часы, Рокси обеспокоенно оборачивается в сторону Грейс и замечает, что девушка тоже вся на нервах, видимо, переживает за то, что ее друга так долго нет. Но напрасно. Когда она осторожно дергает подругу под столом за край платья, раздается звонок, а потом ненастойчивый стук в дверь. Миссис Андерсон вскакивает с места, а вместе с ней и разволновавшаяся Грейс, тело которое содрогается ежесекундно, даже легкое прикосновение Рокси за запястье не успокаивает эмоции, бушующие внутри бедной девушки. Она еле передвигает ноги и, наконец-то, благодаря большим усилиям, оказывается возле двери рука об руку с мамой Фреда. Пару вдохов и выдохов и Грейс дергает за ручку, мысли у нее идут кругом, чувства обостряются в несколько раз так, что радость схожа с эйфорией, а волнение со столкновением с самым главным своим страхом, от которого сердце проваливается вниз и, наверное, успевает дойти до пят, а может, застревает где-нибудь в желудке. Сложно понять. Далее все, кажется, движется как в замедленной съемке, вот она открывает дверь, на пороге вот-вот покажется Харви. В чем он? В праздничной одежде или пришел в том, в чем обычно ходит? Какое у него настроение и расположен ли он к знакомству с новыми людьми? Вдруг он сильно нервничает, а он совершенно точно это делает, а может, он рад и ждет не дождется встречи с Грейс. Как она хочет, чтобы это было правдой. Какие-то считанные доли секунды превращаются в минуты, они тянутся слишком долго. Девушка наверняка уже успела перебрать все сюжеты, которые стоило бы ожидать сегодня вечером, и проглотить собственное сердце от всех переживаний. Но наступает момент – желудок у Грейс жалобно сворачивается, как еж при ощущение приближающейся опасности – и перед ней предстает он. Все-таки парень приготовился, за что девушка его мысленно благодарит, он оделся весьма прилично, но белая рубашка, темный пиджак на размер больше того, что был у Харви и брюки смотрелись на нем непривычно, зато впечатляюще. От удивления Грейс приоткрывает рот, оставив небольшую расщелину между пухлыми губами, на которую тут же обращает внимание парень. Уголок его губ приподнимается, а это означает то, что он в отличном расположении духа, потому как просто так он никогда не улыбался, особенно если был расстроен или зол.

Он протягивает миссис Андерсон небольшой презент в виде четырех приглашений на концерт какого-то неизвестного Грейс певца и, обнажив свои белые ровные зубы, натягивает фальшивую улыбку, вызывающую подозрение лишь у девушки, женщина же благодарит его и, не заметив ничего подозрительного, приглашает войти в дом. Харви слегка кланяется и, когда ловит нужный одобрительный смешок, входит и снимает на ходу пальто, но не успевает снять и первый рукав, как за него цепляется Грейс. Она изучает его действия внимательным взглядом и помогает раздеться, чтобы потом повесить верхнюю одежду в гардероб. Они оба молчат, и из-за этого между ними в воздухе повисает небольшое напряжение. Первые шаги снова делает девушка, она достает вешалку и, не глядя Харви в глаза, задерживается, а не сразу берет из его рук пальто, чтобы начать диалог.

-Рада, что ты пришел.

-Я не мог иначе, - парень перекладывает телефон к себе в карман, после чего забирает у Грейс вешалку, - спасибо за приглашение, но ты уверена, что мне здесь самое место?

Он вешает пальто и закрывает гардероб, теперь выражение его лица серьезное, былая радость испарилась, от нее не осталось и следа. И это настораживает девушку.

«Жалеет, что пришел или это всего лишь волнение?» - спрашивает она себя.

Тогда второй шаг делает Харви, он приближается к ней и аккуратно берет за холодные пальцы, потом обхватывает всю руку целиком. Девушка испуганно замирает, задержав дыхание, ей кажется, что он сделает что-то плохое, что он отомстит за то, что ему пришлось прийти сюда. И стоит Грейс уже казнить себя в своих мыслях и обвинить во всем, что можно и нельзя, как она с облегчением вздыхает, когда парень прикладывает ее руку к своей груди и больше ничего не делает. Его взгляд совершенно пустой, собственно говоря, как и всегда, но что-то все-таки периодично мелькает в них, какое-то непонятное движение, может эмоция, которую девушке не удается уловить. А что если он пытается подать ей знак? Надеется, что даже через его безразличие у нее получится заметить то неуловимое, что постоянно от нее ускользает. Харви прерывает ее мысли.

-Думаешь, такому, как мне, есть место в твоем окружении?

Что это? У него дрожит голос, да и глаза на миг заблестели. Достаточно Грейс нежно коснуться его щеки, и он вздрагивает, у обоих внутри все застывает от страха: парень боится своих чувств и того, что стена, за которой он прячется, постепенно покрывается трещинами, девушка же страшится его реакции, того, что он начинает открываться. То безразличие и состояние прострации медленно, но верно отступает и дает дорогу бесконечному потоку боли, проникающему по всему телу Харви, оно стремительно распространяется внутри него, словно вирус, проходит под кожей, впитывается в кровь и приближается к тому, что он так старательно прячет – к сердцу. Не столь важно, что оно все разбито и растоптано вдребезги, главное, что оно продолжает выполнять свою работу, функционировать, гонять кровь, а это весомая причина, чтобы прятать его ото всех.

Больно не только Харви, но и Грейс, своим касанием она будто бы забирает часть страданий, она ощущает, как ее руку неприятно сводит, но это намного лучше, чем видеть парня пустым. Сейчас, когда он на грани истерики, девушка единственная, кто может его утешить. И она это делает, резко обхватывает его руками и, уткнувшись носом в грудь, как в тот вечер, когда они поговорили спустя несколько дней, обнимает. Эти объятья самые чувственные, самые крепкие и самые теплые. Несмотря на то, что Харви удивлен, он впервые не противиться, не ощущает неприязни и желания сбежать, он стоит посреди коридора в объятьях Грейс, положив свою голову на ее.

Слышится недовольный голос Рокси, которая уже заждалась гостей и устала есть очередную порцию салата с курицей, и Грейс спешит провести Харви на кухню к остальным. Взгляды каждого присутствующего обращаются на парня, когда он, слегка замявшись, оказывается в проеме, все изучают гостя с ног до головы, составляя первое впечатление по внешнему виду. Первой, кто бросается навстречу, чтобы оказать должное приветствие, становится Рокси. Она, состроив дружелюбное, приветливое выражение лица, протягивает парню руку и в это же время быстро, чтобы тот ничего не понял, поворачивается к Грейс на долю секунды, бесшумно демонстративно присвистывая.

-Здравствуй, меня зовут Рокси! А ты, как я знаю, Харви – окончив рукопожатие, она приглашает его к столу и, развернувшись на пятках, движется к своему месту, чтобы поскорее его занять и начать узнавать о новом друге Грейс все, что удастся из него вытянуть, - нам многое про тебя рассказывали.

-Да и что же? – фраза звучит крайне холодно, и это вызывает у Фреда неодобрение, он немного склоняет голову набок и пристально разглядывает парня, но тот ни капли не смущен и не сожалеет о том, как грубовато прозвучал его вопрос. Наоборот, Харви абсолютно спокоен.

Сидящая рядом с ним Грейс заботливо предлагает ему еду и даже помогает положить всего понемногу в тарелку, по-прежнему переживая за то, как будет проходить вечер, потому что в помещении от одних столкновений взглядов парней уже накаляется обстановка. Но тут в разговор снова вмешивается Рокси, заметившая переживания девушки.

-Ну, например, Грейс говорила, что ты потрясающе рисуешь, это правда? Не мог бы ты как-нибудь нам показать несколько своих работ?

-Давайте поговорим о том, ради кого мы здесь собрались, - немного неуверенно отвечает Харви в попытках отвести разговор от себя, но девушка напористо лезет вперед, пробиваясь в отчужденную холодную крепость парня, буквально забирается по стенам, но шипы сверху не позволяют подобраться близко. Он кладет в рот кусочек курицы и опускает глаза в тарелку, надеясь, что в скором времени это закончится, и кто-нибудь заговорит о чем-то другом, например, Грейс, которая покраснела и теперь сидит, подперев щеку кулаком, пьет клубничный сок. Но спасать его она не спешит.

-Почему же? Мы хотим познакомиться с тобой поближе, чем-то же ты понравился моей подруге, разве я не права, Фред?

Девушка нависает над столом и толкает друга в плечо, тот подтвердительно кивает, но взгляд его превращается в сталь, и он чуть ли не проедает им Харви, от чего парень неловко елозит на стуле, сжимая под столом правую руку в кулак, чтобы сдержать подступающую злость. Он не понимает, почему его персона так интересна друзьям Грейс. Ему хочется собраться и уйти, но слова тетушки отголоском звучат в голове, будто стоят на повторе и вечно прокручиваются в его разуме, точно какая-то надоедливая песня, от которой сложно избавиться, они вынуждают его соглашаться на все, что угодно. Надо всего лишь потерпеть один вечер.

-Так что? Мне стоит считать, что ты не хочешь с нами разговаривать, - она огорченно хмыкает и откидывается на стуле назад, закинув ногу на ногу, - не понимаю, что ты в нем нашла...

-Перестань! – наконец не выдерживает Грейс, она встает с места, но тут же останавливается, испугавшись своего грубого тона. Пытаясь найти поддержку в Харви, девушка касается его плеча и надеется, что он взглянет на нее, но этого не происходит. Он вновь холоден, вновь недоступен. Даже если бы она принялась кричать, вряд ли бы парень хоть как-то отреагировал. И это сбивает ее с толку. Для чего Грейс заступается? Не то не может терпеть того, что его обижают, не то и вправду тратит свои силы впустую, ведь, сколько не пробует достучаться, ее не слышат, возможно, и не хотят.

-Я предлагаю поздравить нашего любимого Фреда, - как бы молит миссис Андерсон, но всем не до этого.

-Зачем ты заступаешься за него Грейс? Он элементарно не может ответить на обычный вопрос, Рокси не спрашивала у него ничего личного. Как по-твоему мы должны с ним поладить, если он такой замкнутый, сидел бы тогда дома один.

-Легко! – у девушки срывается голос, и она ударяет ладонью по столу, задев случайно бокал. Тот слетает со стола, и на полу рассыпается множество осколков. Все, кроме Харви, испуганно замирают на месте, пока парень бросается к девушке и мгновенно берет ее за запястья, но с такой осторожностью, будто они тоже были стеклянные и могли в любой момент разбиться на сотни частей. Он рассматривает каждый сантиметр – пальцы, ладони, предплечье – и, убедившись в том, что все в порядке, возвращается к своему месту, чтобы задвинуть стул. Грейс растерянна, ей приятно осознавать то, что Харви переживает за нее, но хуже всего осознание того, что он собирается уйти. Это видно по тому, как он нервничает и как сомневается в правильности своего решения. Впервые она считает, что он прав, если ему некомфортно, то пускай он уйдет, она обязательно пойдет за ним, чтобы извиниться, так правда будет лучше. Меньше всего ей хочется ссоры близких людей.

Ее выводит из размышлений в край охладевший голос Харви.

-Прошу меня простить, но я должен идти, надеюсь... - не успевает он закончить фразу, как к нему вплотную подходит Фред.

-Не знаю, какие у тебя причины, по которым ты так отстранен по отношению к нам, но если Грейс тебе дорога, то ты мог бы и постараться преодолеть ради нее свои трудности. Пришел к кому-то в гости на праздник, так говори с людьми.

-Я это и делал, уж извините, что я не терплю любопытных. Хотите узнать что-то про меня? Тогда слушайте, я тот еще подонок, довольны? – злость доходит до грани и норовит вот-вот ее перейти, но Харви не позволяет ей этого сделать. Он снова сжимает кулаки с такой силой, что ногти впиваются в кожу. Его мысли крутятся лишь возле единственного желания – поскорее сбежать.

Что касается Фреда, тот не сдерживает свои эмоции. И в следующий миг его кулак встречается с лицом гостя. Удар. Весь мир сплошная карусель, он вертится у парня перед глазами, вальсирует и прыгает, переворачивается, не позволяет разглядеть происходящее. Как он не пытается различить движущиеся фигуры, не может этого сделать, но желание отомстить так велико, что он ударяет наугад, и справедливость, стоящая на его стороне, торжествует. Он попадает Фреду в скулу, когда тот собирается извиниться, и мир начинает вертеться уже у обоих. Им безразличны выкрики девушек и лед, который прикладывает к поврежденным местам миссис Андерсон. Они злы, они в ярости. Но лишь у Харви появляется возможность высказаться, в то время как Фред держится за щеку.

-Черт, я ведь приложил столько усилий, чтобы прийти сюда, даже билеты вам достал, чтобы наладить контакт, но все опять испортил! Вы тоже хороши, думаете, я из неприязни так отвечал? Думаете, я настолько отвратительный урод?

Истерика. Харви обессиленно падает на подставленный Грейс стул и выпивает все содержимое своего бокала залпом, к счастью, там оказывается клубничный сок. Он готов разреветься прямо здесь, если бы все присутствующие исчезли, кроме Грейс. Парень желает остаться с ней наедине, но это невыполнимое желание, поэтому он протирает свое лицо и глядит на нее, она напугана, ее тело дрожит, а в горле наверняка застрял ком, потому как она хочет что-то сказать, но не может. Ненавидит ли девушка его за то, что он ударил ее друга? Грейс отвечает на его вопрос, будто бы смогла прочитать мысли.

-Ты в своем уме, Фред? – она подходит ближе и толкает его в грудь. Лицо пылает пламенем ярости, а пальцы крепко вцепились в серое платьице.

-Эй, он...

-Он тут не причем. Харви самый сильный парень, которого я знаю, да он не такой, каким вы могли его себе представлять, но неоправданные ожидания не оправдают ваших поступков. Мне стыдно за вас, честно.

Грейс разочарованно осматривает друзей, после чего торопит Харви к коридору. Ее маленькая рука в его большой, девушка ощущает безопасность, а еще она рада тому, что спасает его, пусть от своих же друзей. Ей нравится, как парень благодарно на нее смотрит и послушно следует попятам. В коридоре они одеваются, не обмолвившись и словом, а затем выходят из дома и оказываются на морозной улице. Свирепый ветер раздувает им волосы, стягивает с Грейс шарф и обдувает ее приоткрытые ноги, которые еле греют капроновые колготки. Небо также недовольно и хмуро, как и прежняя обстановка, хорошо, что парень и девушка смогли из нее выбраться, оно покрыто тяжелыми серыми облаками, обещающими дождь. Кажется, вся природа разозлилась вместе со всеми и теперь бушует.

Девушка разглядывает, испачканный в крови, нос Харви, тот переливается багрово-фиолетовым оттенком, на фоне белоснежного пейзажа он выглядит чересчур ярким. Грейс крайне аккуратно проводит по нему пальцем, проверяя, не сломан ли он, но так как парень даже не двигается, то она убеждает себя, что все не так уж и плохо. Его серые, как облака, нависшие над ними, глаза пристально следят за ней, выражая при этом сильное волнение, когда она наклоняется к сугробу и выбирает самый чистый комочек снега.

-Не волнуйся, я всего лишь приложу его, - девушка становится на носочки и прикладывает холодный снег ровно туда, где начинает проявляться синяк. Ее горячее дыхание, исходящее изо рта белым паром, обжигает кожу Харви, и он довольно улыбается.

-Ты чего? – удивленно спрашивает Грейс, смущенная тем, как близко они друг к другу стоят и как мало расстояние между их лицами, - видимо тебя сильно ударили.

Она отводит взгляд, но продолжает охлаждать поврежденное место. Низ живота приятно сводит, снова, как тогда, приходится совсем отвернуться, чтобы спрятать, невольно появившуюся, улыбку и красные-красные щеки. Но скрыть радость у нее не выходит, Харви все замечает.

-Прости, что испортил вам праздник.

-Не извиняйся за то, в чем не виноват, - Грейс выкидывает, впитавший в себя кровь, снег в кучу другого, чистого, и вынимает из кармана упаковку салфеток, ловко достает одну и вытирает ей нос парня, та мигом собирает последние алые сгустки, - в коридоре ты спросил меня, есть ли в моем окружении место для тебя? Так вот, если понадобится, я изменю, свое окружение так, чтобы все место досталось одному тебе, потому что ты дорог мне, ясно?

Харви молчит, но за него отвечает его взгляд, сияющий от счастья и благодарности.

-Тогда предлагаю пойти ко мне, - парень смотрит на время, - я как раз успею позвонить Кассандре и попросить ее возобновить подготовку к нашему ужину. Правда нам придется познакомиться с ее бойфрендом...

-Отлично! Заодно я обработаю тебе боевую рану, сегодня моя очередь за тобой ухаживать.

***

Приятная мелодия, ласкающая слух и успокаивающая нервную систему после трудного, тяжелого дня, раздается из крайних углов помещения, приглушенное освещение не напрягает глаза, а ароматы, доносящиеся с кухни, дразнят пустой желудок, мягкие диваны позволяют окончательно расслабиться. Харви и Грейс располагаются напротив Кассандры и Итена. Преисполненная радости, девушка потягивает из трубочки апельсиновый сок и поглядывает изредка на Харви, чтобы одарить его своей ослепительной улыбкой, она снова светится, можно сказать, сверкает точно бриллиант, и это нравится парню. Сам он слегка напряжен, ему не очень нравится друг тетушки, но по просьбе Грейс он не подает вида и старается быть вежливым, чтобы ссор за сегодняшний вечер больше не было. Они сидят близко друг к другу, чувствуют дыхание каждого и отчетливо слышат быстрый стук сердец, и обоих это смущает.

Кассандра весь вечер болтает о своих путешествиях, и к ее рассказам подключается Итен, когда она доходит до моментов их совместный поездок, она тоже счастлива. Ее легкое стеснение привлекает мужчину, а его потрясающая улыбка вызывает в женщине все то, что простые люди не могут расписать словами, а ученые называют химией. Она переполнена бабочками, которые в буквальном смысле готовы вылетать отовсюду.

Грейс восхищенно охает, когда влюбленная пара вновь мило глядит друг на друга, она допускает мысль о том, что хочет также сидеть с любимым, восхищаться им и любоваться часами его красотой. Но в образе любимого представляется Харви, и девушка тут же легонько встряхивает головой, чтобы прогнать все картинки, воспроизведенные в ней. Осознание того, что у них с ним все чересчур сложно отрезвляет ее, позволяет понять, что думать об их совместном будущем – риск остаться с осколками от сердца, разбитого о скалы надежд. И тогда она опять делает глоток сока, чтобы смочить пересохшее горло. Надо наслаждаться настоящим, брать от жизни последние удовольствия и ощущать каждым сантиметром тела то счастье, которое она дарит, потому что у Грейс нет будущего, девушка сама так решила, глупо расстраиваться из-за этого. Да и Харви никогда не взглянет на нее, как на свою возлюбленную. Так она думает, прежде чем к столу подходит официант – среднего роста мужчина, с длинными усами и высветленными волосами, и крайне непривлекательной внешностью, на вид ему около тридцати. Он выставляет одну руку вперед, на ней висит бежевое полотенце, запачканное в некоторых местах, а другой держит маленький блокнотик, в который собирается записать заказ.

-Уже выбрали что-нибудь? – спрашивает он, громко втянув воздух носом.

-Подождите секунду, мы скоро вас подзовем, - отвечает ему Итен и вежливо показывает в сторону барной стойки, находившейся в противоположной стороне, чтобы бы побыстрее избавиться от присутствия неопрятного мужчины.

-Да уж.

Хмыкает Харви, и на его комментарий Итен произносит несколько слов извинений, потому что именно он пригласил всех сюда, расхваливая это место и называя «одним из лучших». После чего мужчина уходит искать администратора, чтобы попросить обслужить их, как положено. Оставшись втроем, Харви не упускает возможности спросить о друге тетушки.

-Уверена, что он достоин тебя?

-Что? – уточняет Кассандра, шокированная таким вопросом.

-Не строй из себя дурочку, мы все тут видим, как ты таешь здесь на диване возле Итена? Вдруг он не тот, кто тебе нужен. Сомневаюсь, что у тебя есть силы спастись от новой ошибки.

Грейс кладет ладонь на колено Харви, чтобы тем самым попросить его остановиться и не продолжать начатую тему, потому что страх очередной ссоры никуда не уходит, он крепко сидит внутри нее и напоминает ей о драке парня с лучшим другом. В ответ он подмигивает и, положив на ее руку свою, продолжает дальше. Девушка хочет сделать что-нибудь еще, думает, как уберечь его от скандала, но все ее мысли рассыпаются по разным уголкам сознания, разум уступает чувствам, и исчезает все, что было за секунду до того, как теплое и нежное прикосновение Харви не прошлось разрядом по всему ее телу.

-Он, правда, хороший, поверь мне. Твои переживания излишни, можешь быть уверен, я не совершу больше тех ошибок, которые уже пережила, - уверяет парня Кассандра и ласково улыбается.

На горизонте появляется гордый Итен и администратор с виноватым выражением лица. Все оживляются, когда понимают, что смогут сейчас, наконец-то, поужинать, но не Грейс. Ее взгляд по-прежнему прикован к тыльной стороне ладони Харви, на которой проступили вены. Она отвлекается от столь чудного зрелища лишь тогда, когда очередь доходит до нее. Все оборачиваются к ней, а администратор с самым жалостливым взглядом наклоняет голову и поднимает ручку над блокнотом.

-Что хотите испробовать, мисс? – в этот раз мужчина весьма хорош, более опрятный и вежливый, что создает приятное впечатление от места, в которое их позвали.

Чтобы не выдать себя и не показать то, что девушка напрочь забыла о блюдах из-за Харви, она с сосредоточенным выражением окидывает меню взглядом и, пролистнув пару страниц, обращается к мужчине, потому что за пару секунд не находит ничего подходящего, чего ей хотелось бы съесть.

-А что бы вы могли посоветовать? – перебросив ответственность на администратора, Грейс позволяет, наконец-то, расслабить свои напряженные плечи и усесться поудобнее. Остается лишь согласиться на предложенный вариант, и она сможет спокойно присоединиться к разговору на весь оставшийся вечер, чтобы не привлекать лишнего внимания парня, который, кажется, все-таки заметил, как девушка рассматривала его руку.

Будто бы поняв, в чем дело, администратор предлагает попробовать ей пару популярных блюд их ресторана и, после ее согласия, спешит поскорее уйти на кухню, чтобы избежать какого-нибудь страшного разговора с недовольными посетителями. Он скрывается за дверью, и Итен позволяет себе отпустить несколько шуток о его недоброкачественной работе и страхе получить от таких гостей, как он, на что получает одобрительный смешок Кассандры, благодаря которому мужчина чувствует себя уверенней.

Последующее время протекает незаметно, компания счастлива, все веселятся. И даже Харви перестает быть слишком хмурым, хоть и продолжает расспрашивать Итена о его прошлой жизни, чтобы убедиться в его верности и прочности чувств к тетушке, что позволяет ему узнать много нового, например то, что мужчина большую часть своей молодости посвятил искусству, археологическим исследованиям и езде по миру, он много где бывал, попробовал себя в роле преподавателя, когда был проездом в каких-то старых деревнях. Один раз он был женат, но жена умерла его от рака легких прямо у него на руках, а потому больше не хотел заводить отношений, пока не встретил Кассандру. По словам мужчины, она наполнила его жизнь новым смыслом и показала ему мир таким, каким он ни разу его не видел. И это делало Итена счастливым. Каждые последующие слова звучат все убедительнее и, в конце концов, Харви сдается и примирительно поднимает руки вверх, чтобы признать то, что мужчина убедил его в любви к Кассандре, но предупреждает, что продолжит следить за ним еще какое-то время, но тот вовсе не против, так что их разговор заканчивается на мирной ноте. Пока они были заняты, Грейс умудрилась расспросить Кассандру об ее племяннике, и женщина, поощрив девичье любопытство, принялась делиться с ней самыми теплыми моментами: как парень впервые пошел в школу, как учился рисовать и какие песни стали его любимыми на несколько лет. Она описывала лучшую, ангельскую сторону Харви, и ее описание совершенно не подходило к нему настоящему, к тому, которого знала Грейс. Может, все дело в том, что женщина утаила важные моменты, поспособствовавшие изменениям в характере и поведении парня, ведь что-то наверняка произошло, но Кассандра посчитала нужным умолчать о них. Девушка предположила, что сделала она так потому, что Харви сидел с ними, и было бы неправильно вести разговор о его личной жизни, тем более в сегодняшний вечер.

Так что, несмотря на непреодолимое любопытство, с которым она все-таки справляется и прячет подальше в себя, продолжает наслаждаться уютной атмосферой, царящей на протяжении всего ужина. Грейс не жалеет о том, что не осталась с друзьями, наоборот, ей не хотелось бы оказаться сейчас в их кругу, потому как они сильно обидели ее своим отношением к Харви. Она вдыхает, впитавшийся в одежду, аромат мужского одеколона, смешанный с морепродуктами, апельсиновым соком и розмарином, вытягивается на чуть промявшемся под ней, диваном, а затем постепенно съезжает вниз, чтобы принять удобную позу. Умиротворение и покой соблазняют, и вот девушка уже начинает зевать от усталости, а ее глаза норовят скоро закрыться, точно ворота замка, который тоже собирается погрузиться в глубокий сон вместе со всеми его жильцами. Заметив то, что Грейс устало потирает лицо, Харви спешит об этом сообщить парочке влюбленных, поддавшихся воспоминаниям о Париже.

-Пожалуй, нам следует заканчивать наш ужин. Спасибо за чудный вечер, а теперь позвольте мне проводить Грейс домой, она, верно, уже устала, - парень встает и протягивает мужчине руку для короткого рукопожатия, затем приобнимает, еле поднявшуюся с места, Грейс и махает тетушке на прощанье. После чего они вдвоем выходят из кафе.

На улице тоже спокойно, ветер стих, и теперь лишь ледяные творения наступающей зимы кружат в воздухе крупными хлопьями. Они тут же приземляются на асфальт, другие горы снега, крыши домов и пушистые, длинные ресницы Грейс. С ними девушка напоминает снежную королеву, но не злую, а наоборот такую же легкую и воздушную, как снежинка, она измученно улыбается, и Харви обещает себе, что запомнит эту улыбку навсегда, потому что она незабываемая и потому, что таких больше нигде не увидишь, ни одна девушка не делает это также красиво и мило. Ему нравятся и ее выразительные глаза, которыми она рассматривает все с таким интересом, будто видит окружающую их улицу в первый раз. Она скользит взглядом по окнам домов, через них можно увидеть прыгающих детей, целующихся влюбленных или одиноких людей, сидящих в гордом одиночестве, заснеженным тропам, украшенным маленькими и большими следами, голым кустам, листочки которых давно опали и высохли. И парень следит за ней, как за сокровищем, что ему удалось забрать себе, и чье сияние освещает ему дорогу в плотной темноте, сковавшей весь город. Вечер выдался слишком насыщенным, было много общения и взглядов, скользящих друг по другу, неприятные инциденты и чудесные, и не очень знакомства, все это так утомило ребят, что сейчас, шагая в кромешной тьме, им не надо говорить, чтобы наслаждаться последними счастливыми минутами этого дня. Достаточно слов, они хотят слушать тишину, но не ту, что тягостно давит на тебя сверху, а ту, что отрадно ласкает твои уши и вынуждает невольно замереть, чтобы внимать ей, как будто она живая и способна что-то рассказать, но вместо рассказа тебя ждет шелест сухих листьев или мелодичное звучание колоколов ближайшей церкви. Никто не смеет перебивать тишину, да и нет никакого желания прерывать этот прелестный миг, который обязательно надо каждому прожить, ощутить всеми частями своего тела и вкусить его сладость. Таких моментов много, жаль, что не всегда удается вовремя отбросить дела, чтобы переключиться целиком и полностью на него и отдохнуть от всей повседневной суеты.

Переваривая события дня, Грейс считает нужным поблагодарить Харви за все: его старания, вежливость, попытку понравиться ее друзьям, приглашение на семейный ужин и те эмоции, которые ему удалось вывернуть наружу, а не прятать глубоко внутри. Но что может быть лучше слов? Только действия. Она берет парня за руку и, когда тот делает недоуменное лицо, благодарно кивает. У него теплая, нежная кожа и ее так прекрасно ощущать на своей. Даже самый страшный холод перестает атаковать незащищенные руки, когда они оказываются в других, тех, от которых по всему телу пробегает молниеносный разряд, будоражащий кровь.

Им хорошо вместе в эту секунду, когда ни будущее, ни прошлое не имеет никакого значения, потому что тебе все равно, что будет дальше, даже если с неба упадет метеорит и разрушит планету. Все это ничто по сравнению с тем, что выдвинула себе девушка на передний план, а там лишь Харви и его улыбка, которая так редко мелькает на губах.

Парню также хорошо. Сегодня ему незачем думать о смерти, о том, как легко ему будет уходить, потому что он встретиться с другом, наоборот, теперь эта мысль такая волнительная. Рядом с Грейс, в десятке сантиметров от нее, Харви чувствует то, что было давно забыто и похоронено внутри него на личном кладбище вместе с полуживой душой, ожидающей там своей очереди в траурном наряде. Он, как прежде, может проводить время где-то еще, кроме своей комнаты, служащей ему надежным укрытием от всех проблем, нудных людей и того, что утомляет его, а главное парню не в тягость общаться с кем-то, кто так часто вторгается в его жизнь, чтобы вывести в свет из его полюбленной мрачной темноты. Странно, но так хорошо ему было лишь тогда, когда он мог спокойно приходить к Бенджамину домой, гулять с ним по парку и ездить на велосипедах по протоптанным тропам в поле, видеть его бледное от природы лицо и шрам, который казался родным и привычным настолько, что без него утро нового дня на протяжении пяти лет кажется более серым и однообразным.

Как Харви не старается, ему не удается перестать сравнивать Грейс с Бенджамином, они точные копии друг друга, разве что разного пола. Их повадки, внешность, манера улыбаться, опуская уголки губ вниз, взгляды на жизнь и эта детская наивность – все было присуще этой парочке. Поэтому, несмотря на свои планы и принципы, парень не может противостоять пробудившимся чувствам, они чересчур сильны. И в этот миг, держась за Грейс, словно за спасательный круг, он отчаянно жаждет выбраться из болота, затягивающего его в бесконечно-мучительное небытие, которое непременно поглотит его целиком и полностью, схватив когтистыми лапами. Потому что она меняет его жизнь, дни, минуты, будто забирает их себе и оставляет ему лишь то беззаботное время, когда еще Харви не отсчитывал последние секунды, прежде чем погибнуть в сыром подвале, на ледяном полу в объятьях друга. Как понимать все это? Думает парень, потому как не ждал от жизни подарков и не представлял, что конечный месяц существования на земле одарит его приятной поездкой в поезде под названием «судьба», который быстро мчится вперед и не задерживается долго на остановках. Но не успевает он задуматься о том, кого за это благодарить, как показывается дом Грейс, а рядом с ним темная машина с включенными фарами, из которой на них смотрит угрюмый мужчина. Девушка тихо охает, и это не остается без внимания Харви, он сжимает ее ладонь крепче, а затем и совсем останавливается.

-Кто это?

-Мой отец, и он явно недоволен тем, что я возвращаюсь не одна, - она поворачивает парня к себе лицом и умоляюще глядит прямо на него, - иди к себе домой, прошу. Не хочу, чтобы он навредил тебе.

-Я не могу оставить тебя вот так, посреди улицы. Позволь проводить тебя до дверей.

-Нет.

Девушка выглядит серьезной и холодной, будто мороз все-таки сковал ее сердце и выстроил плотный возвышенный барьер. Несогласие Харви обижает ее, и она, изо всех сил сдерживая слезы, отталкивает парня так, что он качается и интуитивно отходит назад, чтобы не поскользнуться на льду. Она быстро извиняется и бежит прямиком к машине, из которой уже выходит ее нетерпеливый отец. Оставшись наедине с собой, парень направляется к дому, поглядывая иногда из-за плеча на девушку, но та, встретившись с отцом, как можно скорее постаралась скрыться в доме, в дверях которого ее встретила какая-то женщина. Последняя мысль Харви о том, что это может быть мать Грейс, но они такие разные, что он решает не забивать этим голову и поскорее лечь в кровать после трудного дня.

Дома его встречает безмолвная тишина, впервые все так тихо: тиканье часов стихло, вода перестала капать с крана, за окном не слышно ветра и холодильник больше не издает забавного жужжания. Внутри абсолютная пустота и купленные Кассандрой вещи больше не скрашивают ее, не стараются хоть как-то скрыть то, что в доме живут всего два человека. И все кажется чужим, словно Харви спутал дома и зашел вовсе не в свой, кажется, что люди с картин смотрят на него с презреньем, мебель всем своим видом показывает нежелание, чтобы парень касался ее, коридор, ведущий во вторую ванную комнату и гостиную стал похожим на тот, что обычно показывают в фильмах ужасов, мрачный, освещенный тусклым светом. Харви неуверенно шагает к раковине и, борясь с противоречивым чувством и мыслями, стоит ли оставаться ему в одиночестве сегодня, наливает дрожащими руками в стакан воду, но вкус ее также незнаком ему, как и все, что находится в доме. Он весьма странный, слегка горький и противный, напоминающий микстуру, которую родители заставляют пить, когда их дети больны. Парень морщится и выливает воду в раковину, она медленно сливается по трубе и когда совсем исчезает, то он направляется к себе наверх. Что-то его тревожит, приходится сменить направление собственных мыслей, например, переживает заново моменты сегодняшнего дня, но при воспоминании о драке с другом Грейс, ему становится еще более дурно, и парень почти заваливается в ванную комнату. Ноги дрожат и подкашиваются, вот-вот и Харви упадет, но он находит в себе последние силы и держится стойко, пока не усаживается на край ванны.

«Почему я так волнуюсь?» - спрашивает себя парень, стирая холодный пот со лба. Он поспешно встает, чтобы умыться. Поворачивает краны и опускает ладони в еле теплую воду, чтобы омыть лицо. Вода охлаждает и приводит в норму, но ненадолго. Стоит Харви опереться о раковину и взглянуть в зеркало, как в нем мелькает силуэт Бенджамина. Тот крайне недоволен, это видно по его хмурому взгляду и выражению, он закусывает нижнюю губу и скрещивает руки на груди. Все, точно наяву, поэтому Харви испуганно отходит на пару шагов, после чего, прикованный к месту, не шевелиться. Ему страшно, очень страшно. Впервые такие четкие галлюцинации были у него в лесу после смерти дедушки. Неужели это снова повторяется?

-Зачем тебе это? – раздается сердитый голос друга, что приводит парня в такой ужас, что волосы по всему телу становятся дыбом, и он отсчитывает время до того, как упадет в обморок. Говорить не получается, будто в один миг испарился и язык, и зубы, и не было ничего, что помогло Харви вымолвить хоть словечко, его рот буквально склеился.

-Я не жду тебя здесь, Харви Дэвис. Тебе рано гнить в земле, пойми. Хотя бы подумай о Грейс, она ведь тебе не безразлична?

Силуэт растворяется в зеркале, и оно становится прежним, будто там не было только что призрака умершего друга парня, и он не упрекал его в плохих замыслах. Немного погодя, парень спешит выйти из ванны, чтобы набрать номер Грейс. Он судорожно ищет телефон в кармане и, нащупав его, вытаскивает и усаживается на край кровати; сердце по-прежнему продолжает делать кульбиты и уходить то в пятки, то возвращаться назад. Набрав нужные цифры, Харви прикладывает мобильник к уху и надеется, что девушка ответит, потому что ему необходимо услышать ее голос.

-Ало, - шепчет в трубку парень и слышит, как на обратной стороне кто-то недовольно ругается, но после этого следует и ответ.

-Да? Извини, что убежала, но мой отец из тех людей, кого лучше слушаться, правда. Надеюсь, ты не сильно обижен, и мы сможем пройтись завтра после школы, - девушка останавливается для того, чтобы перевести дух и продолжить говорить, как на другом конце раздается жалобный плач. Харви плачет, и его всхлипывания кажутся такими несчастными, будто какой-то телефон способен передавать всю ту боль, что просачивается сквозь трещины в стене, что до этого была самой прочной и защищала парня просто превосходно. Она тратит время на размышленье, пока Харви молчит, и только когда он затихает, позволяет себе сказать.

-Я сейчас приду, жди меня.

-Но разве тебя отпустят?

Этот вопрос застает девушку врасплох. Она прекрасно понимает, что отец сейчас зол и вовсе не настроен на разговор, наверняка раздает указания Бетти, сидя за своим рабочим местом и стуча кулаком по столу. Возможно, спустя час он резко успокоится, захочет видеть свою дочь и тогда сразу позовет к себе, чтобы поговорить о чем угодно, лишь бы не оставаться наедине со своим чудовищным вторым Я, но ее уже не будет. Грейс твердо решает сбежать любым способом, даже если придется слезать со второго этажа дома, ей жизненно важно попасть к Харви, ведь он дома один, и он плачет. В этот момент будет спокойнее находиться рядом, чем лечь в постель в надежде, что тревога за него пройдет, и девушка уснет.

Чтобы не вызывать подозрений Грейс включает в ванне воду посильнее, чтобы тот, кто проходил мимо комнаты услышал, что она моется, а в это время она спешит собрать немного вещей, если захочет остаться у Харви, и связать все имеющиеся простыни, чтобы соорудить из них веревку, по которой ей удастся спуститься вниз без лишних трудностей и травм. Уложившись в несколько минут, девушка подходит к окну и, несмотря на волнение и дрожащие руки, перекидывает что-то похожее на канат, затем, крепко держась за оконную раму так, что она готова вот-вот треснуть под пальцами, цепляется за простыни. Конец их достает, считай, до самой земли, поэтому Грейс осторожно сползает и оказывается двумя ногами в сугробе. Она одета лишь в то же платье, пальто на ней нет, но зато надеты ботинки, шарф кое-как замотан на шее, а в руках болтается пакет с одеждой, поэтому съежившись от холода, девушка бежит к противоположной стороне улице, где стоит дом Харви. Ее ноги путаются между собой, сердце тревожно бьется, словно в ожидании, когда же, наконец-то, оно сможет затрепетать при виде парня, Грейс тяжко дышит и пересекает улицу, чему несомненно рада.

Стук в дверь. На пороге выползает Харви, безжизненный и уставший, будто с их прощанья прошло пару лет. Его не узнать. Серые глаза потемнели и стали напоминать солнечное затмение, когда яркая звезда вдруг скрывается за луной, и свет сменяется тьмой, волоски возле уха слегка поседели, да и весь парень целиком не отличался от ожившего мертвеца, восставшего только что из собственного гроба. Грейс заводит его в дом, и тот никак не сопротивляется. Подтеки под нижними веками говорят о недавно засохших слезах, об этом говорят и слипшиеся от влаги ресницы. Усадив Харви на стул, она садится рядом и позволяет им обоим посидеть в тишине, подозревая то, что парню не так важен сам разговор, как ее присутствие.

-Спасибо.

-За что? – удивляется Грейс, до этого она сидела, смотря в пол, но теперь повернулась прямо к парню.

-За все. И снова ты бежишь меня спасать, бросив все дела. Это неправильно, Грейс, совсем неправильно. Пошли меня уже к черту, наконец, обзови, скажи, что я урод, и что пользуюсь твоей добротой. Я заслужил, - Харви утирает тыльной стороной ладони нос и продолжает обвинять себя во всех встречах, в которых девушка отчаянно пыталась следовать за ним.

Девушка пробует коснуться его плеча, но он сбрасывает с себя ее руку.

-Пойми, что в первую очередь у тебя есть только ты сама. Не думай обо мне, не ставь меня выше себя, ведь я когда-нибудь уйду. Думаешь, сможешь задержать меня здесь, рядом с собой, хоть на день? – он отрицательно качает головой, и что-то внутри девушки сжимается. Она понимает свое бессилие и бессмысленность всех стараний, но бросить утопающего не в ее интересах. Девушка никогда не воспринимала фразу: «Спасение утопающего, дело рук самого утопающего», она считала, что невозможно спасти себя самостоятельно, поэтому утопая в своих проблемах, умудрялась выталкивать наверх Харви, который в свою очередь погряз в них уже с головой.

-Скажу тебе одну вещь, можешь считать это бредом, но как-то гуляя в дождливую погоду, мне пришла мысль. А что если люди делятся на два вида: те, кто боится дождя и те, кто играет в этой жизни роль зонта. Одни пользуются другими, пока живут со страхом, сомневаюсь, что хоть кому-то охота мокнуть. Так вот эти люди-зонтики нужны до поры, до времени, они спасают других, страдая от сильного порыва ветра, возможно, града и сильного ливня. Но когда станут бесполезны начнут гнить в доме на полке. Что если я тот, кто перестал бояться дождя, а ты лишь мой зонт?

Не зная, что на это ответить, Грейс пожимает плечами и поджимает губы, чтобы сдержать нахлынувшую бурю эмоций. Она буквально переполнена ими через край, они все бьются и бьются внутри, желая протиснуться наружу, но выход перекрыт, и тогда им приходится скапливаться в атомную бомбу, грозившую взорваться в любой момент. Их нужно выпустить, срочно, но девушке не приходит не одна идея сделать это таким образом, чтобы не зацепить взрывом Харви. Он ни в чем не виноват, ведь отчасти прав, ему незачем за ней бегать и стараться сдружиться, он давно все решил для себя и живет сейчас так, как считает нужным. И если бы Грейс не тянуло к нему, как магнитом, чему она вовсе не сопротивляется, то она бы тут же оставила его в покое, занялась учебой и исполнила свою мечту, стать главой студ. совета. Но судьба специально подталкивает ее вперед, навстречу этому безумному, одинокому и совершенно несчастному парню, который старательно прячется от всех и убегает вперед, но не от проблем, нет, они его не страшат и не кажутся крайне важными на фоне всего сумасшествия его жизни, он убегает от людей и привязанности к ним. Как же Грейс хочет узнать, что с ним случилось, но не возненавидит ли он ее тогда? Этот страх мешает здраво мыслить, высказывать то, что думаешь и делать то, что желаешь. Может, все и вправду зря? Вдруг девушке суждено быть брошенным на полке зонтом, гниющем в полном одиночестве, что если в ее услугах перестали нуждаться, и она – иллюзия помощи, окружающая ее друзей и саму себя, что если девушка перестала, как раньше, по-настоящему помогать. Думать об этом больнее, чем трогать открытую кровоточащую рану, мысли будто бы огнестрельное оружие, и с каждым выстрелом твое тело постепенно начинает напоминать дуршлаг, который ты пытаешься заполнить хоть какими-то положительными эмоциями, но они как вода утекают через отверстия, в то время как негативные – грязь и ржавчина- с большим удовольствием остаются на тебе. Следовало бы уйти, но Грейс по-прежнему сидит на место и смотрит на то, как Харви, обхватив голову руками, покачивается на стуле. Что-то его тревожит, что-то, что заставляет стоять его на грани между жизнью и смертью, будто неуравновешенные весы, чьи стороны не могут определиться с выбором, они скачут вверх и вниз в зависимости от того, сколько в них прибавляется хороших и плохих событий. И это продолжается настолько долго, что пока ждешь результат, невольно начинаешь сходить с ума. Вот и парень неуверенно покачивается из стороны в сторону, не понимая, что все-таки будет в конечном итоге. Кажется, что на одной стоит, где ему гарантирована жизнь, мерещиться образ Грейс, а на другой, где смерть радостно потирает ладони – Бенджамин. Выбор сложен, потому что Харви желает быть с обоими, но разорваться на всех нереально. Нельзя быть и живым, и мертвым одновременно, такие явления не подвластны человеку, он никогда не сможет решать, в каком мире хочет остаться. Потому что лишь после познания жизни, мы познаем смерть, после которой, к сожалению, нас ждет познание и мучительного небытия, во мраке которого мы бродим всю вечность.

Тяжело вздохнув, Грейс потирает виски и решается на вопрос, что может изменить ход событий, заготовленных судьбой.

-Хочешь ли ты прекратить общение? Я могу оставить тебя в покое и больше никуда не звать, забудешь меня, как неприятный сон и продолжишь коротать оставшееся время в одиночестве?

Тут Харви цепляется за девушку пронзительным взглядом и лицо у него так темнеет, словно он увидел саму смерть. Следующая секунда проходит, как в замедленном кадре. Оба глядят друг на друга, и оба бледны. Нет напряженности, лишь волнение, от которого леденеют концы пальцев, но это мелочь по сравнению с той бурей, что готова просочиться через трещины и у Грейс, и у Харви. Что-то во взгляде парня пугает и завораживает, то, как он обдумывает все за и против, и куда добавляет последние события дня, чтобы, наконец-то, остановить весы и увидеть результат. Каждый выбор так пленит и заманивает к себе, что Харви растерянно метается то к девушке, то к другу, но есть одно но: Бенджамин не ждет его у себя слишком рано, он уже убедил парня в том, что разгневан. Зато Грейс совершенно не против, наоборот, даже за, продолжать общаться, потому что нуждается в нем, как в кислороде, весь ее мир стал Харви, весь смысл этого мира стал Харви, мысли по утрам занял Харви.

Наконец-то парень прерывает тишину своим слегка хрипловатым голосом, от которого девушка легонько вздрагивает.

-Не заставляй меня выбирать, - он умоляющими глазами смотрит на Грейс и, протянув ладонь, кладет ее на девичье колено, содрогающееся от паники, - и не бросай меня. К сожалению, я не способен распинаться перед тобой и говорить о надобности нашего общения, эти слова способны звучать лишь в моей голове. Но обещай, что не оставишь меня, ладно?

Произнося каждое последующее слово, Харви начинает запинаться, ком, застрявший в горле, растет и норовит занять все свободное место, старается запретить парню выражать свои чувства. Он чересчур долго молчал о них, прятал это сокровище и сдерживал в самых глубоких пещерах своего сердца, поэтому теперь ему сложно признаваться в них с былой легкостью, когда он был юн и кричал о своей любви ко всему без стеснения. Многое изменилось, он больше не счастливый подросток, ему не тринадцать, и он не знает, как любить. С давних пор Харви не обращает внимания на девушек и не замечает их красоты, не нуждается в поддержке и отношениях, и не чувствует привязанности. Привычные знакомства и эмоции сменились одиночеством и безразличием – он очередной год утопает в прострации.

-Просто не оставляй меня, пока не придет время, и тогда я пообещаю, что не уйду раньше назначенного срока. У нас с тобой нет будущего, так что не мечтай о счастливых отношениях, семье и детях. Мы будем друг у друга лишь столько, сколько это возможно, а потом разлучимся.

Он берет руку Грейс и крепко сжимает ее в своей. И слеза облегчения падает вниз, рассекая щеку и оставляя позади за собой влажный след, когда девушка согласно кивает. Она согласна на все, лишь бы подольше наслаждаться Харви, любоваться его серыми, блестящими глазами, ловить на себе его взгляды и, как в этот вечер, замирать при виде выступивших вен на тыльной стороне ладони, коротать рядом вечера и следить за тем, как подле нее он ласково улыбается и смущается, гореть всем телом от прикосновений и забываться от томных речей. Больше ничего и не надо.

Сложно сдерживать ураган, когда он рвет тебя на части в попытках высвободиться, он рвет и мечет, и в конечном итоге зачастую побеждает. Не справившись с ним, Грейс стремится всем телом вперед и, опьяненная коктейлем из различных чувств, подается порыву страсти и горечи. Боль и любовь – одно без другого не существует. Не всегда все будет сладко, иногда приходится вкусить что-то горькое, чтобы снова ощутить более приятный вкус, но когда ты потребляешь сразу все, то желудок болезненно скручивается, вот только боль не всегда ужасная и адская. Порой ты мечтаешь о ней, считая, что она и есть твое спасение.

Девушка привстает со стула, не обращая внимания на разрастающийся ежесекундно страх, она гонит прочь все сожаления, обиду и злость, взамен встречая пылкую любовь и безумство. Несколько сантиметров между лицами парня и девушки сокращается, и тогда мягкие губы Грейс касаются потрескавшихся губ Харви, одарив чувственным поцелуем. Но он скоро прерывается, потому как парень отрывается и, придавшись свои лбом ко лбу девушки, пытается сделать вдох и выдох.

-Не делай так больше, понятно?

-Извини, - виновато потирая затылок, девушка садится обратно и опускает взгляд. В то время как Харви хмыкает что-то себе под нос и тоже присаживается. Вновь тишина, правда, в этот раз она тяжелее обычного.

***

Понедельник, 6:28

Дом Харви

Спальню поглотил мрак, он плотной оболочкой сковал ее и бродил из угла в угол в образе теней от веток, от пролетающих мимо окна птиц. Он не казался страшным, наоборот, представлял собой некого стражника, охраняющего покой спящих людей. Отблески луны и звезд были скрыты шторой, поэтому ничего не освещало помещение, они украшали лишь улицу, фонари на которой сегодня не работали. Благодаря им снежные сугробы окрасились молочно-белым цветом, и мерцали, точно кахолонг – завораживающее зрелище, печально, что люди спят в своих кроватях вместо того, чтобы наслаждаться ночными видами.

Грейс и Харви тоже спят. Девушка так и не ушла вчера вечером, парень не отпустил ее, и теперь она спит в комнате Кассандры, которая решила ночевать у Итена. Из-за пота волосы девушки слиплись вокруг ее нежного личика, губы слегка приоткрыты, а глаза плотно сжаты. Она расположилась на постели в позе звезды, прикрыв одеялом лишь ноги.

В половину седьмого срабатывает будильник, и Грейс лениво тянется к тумбе, чтобы выключить его. Находясь в сонном состоянии, она ищет рукой мобильник, чуть не скидывает его вниз, но все-таки избавляется от противной мелодии, нажав на кнопку. Первым делом она садится на край кровати и старается прогнать сон, но в спальне темно и уютно, а под одеялом еще и тепло, поэтому она возвращается обратно в постель и укрывается с головой. После вчерашних коктейлей ей не хорошо, живот неприятно крутит, так что девушка сгибает ноги в колени и недовольно бурчит, проклиная утро, когда нужно снова вставать рано для того, чтобы пойти в университет. Но чье-то громкое дыхание вынуждает ее испуганно вылезти из-под одеяла.

В комнату заваливается почти обнаженный Харви, в одном лишь нижнем белье. Он потирает сонное лицо, которое кажется Грейс довольно забавным, и, подойдя ближе к кровати, падает на нее. По его рельефному, идеальному телу скользит смущенный взгляд девушки, она пользуется возможностью, ведь сейчас настолько темно, что парень не сможет заметить того, что его разглядывают, да и девичьих красных щек тоже. Она с большим удовольствием любуется торсом, плечами и крайне милым выражением Харви, он также недоволен тем, что придется идти на учебу, но все-таки умудряется уснуть в таком виде перед ней. Он переворачивается набок и касается своим телом Грейс, от чего у той мигом пересыхает горло, она багровеет от стыда, но не отодвигается. А когда в тишине раздается хрипловатый, сладостный голос парня, то она почти теряет сознание.

-Вообще-то я пришел тебя разбудить, - он медленно поднимается с постели, что тут же огорчает Грейс, ей хочется продолжать наслаждаться прекрасным видом, но Харви портит все удовольствие.

Он собирается выйти из комнаты, но на пороге задерживается.

-Советую поскорее встать, потому что я направляюсь готовить нам завтрак, и я бы не отказался от помощи ваших чудных рук, мисс.

-Конечно, - выдавливает из себя Грейс. Она желает стоять с парнем на одной кухне и заниматься совместной готовкой, но не может избавиться от огорчения, ведь он наверняка зайдет к себе в спальню перед этим и оденется. И девушка больше не увидит того изумительного зрелища. Но несмотря на это, она заставляет себя подняться и отправиться в ванну, чтобы принять душ и переодеться во вчерашний наряд.

Спустившись на кухню, Грейс лениво потягивается и улыбается, когда видит что Харви все такой же сонный и раздетый. Он движется по кухне и перекладывает с одного места продукты на другое, чтобы нарезать их и смешать на сковороде, которая уже греется на огне. Движения у него неловкие и скованные, парень неумело нарезает помидоры, сок стекает по его пальцам, и он мигом слизывает его, чтобы взяться дальше за коробку с яйцами. Глядя на все это, девушка разочарованно охает и спешит на помощь. Она берет дело в свои руки, становится рядом с Харви и приступает к нарезке, она делает это так четко и ловко, что тот, отойдя в сторону, удивленно смотрит на ее мастерство. Ей нравится производить хорошее впечатление. Грейс просит парня сесть за стол, а сама разбивает несколько яиц, из которых совсем скоро выйдет потрясающая яичница с беконом, помидором и сыром.

Харви же не желает садиться за стол, оттуда ему не будет видно сосредоточенную девушку. Он предпочитает сесть на кухонную тумбу подальше и следить за процессом, что не огорчает, а наоборот, воодушевляет Грейс. Парень наклоняет набок голову и, положив ее на свое плечо, ловит взглядом каждое движение девушки, как она выкидывает скорлупу, складывает в раковину посуду, возвращается обратно к плите, убирает белоснежные кудри при помощи резинки и опирается руками о тумбу, в ожидании смотря то на сковороду, то на него. Но мысли его далеко блуждают, где-то за гранью реальности, он поглощен пленительным прошлым и образами, не существующими больше в этом мире, они так и манят. Харви представляет себе то время, в котором есть все: бабушка, дедушка, Бенджамин и родители. Его разум затуманен картинами, что воплощает фантазия, парню кажется, будто сегодня обыденное утро понедельника, все сидят за столом, отец собирает портфель на работу, а мать вместе с Грейс занимается завтраком для всех, дедушка читает газету и бурчит на то, как несправедливы властители, а бабушка вяжет очередные теплые носки – будущий подарок на Рождество. Что касается Бенджамина, он сидит рядом с другом, волосы его блестят, а улыбка тянется до самых ушей, он забавно хихикает и пронзает насквозь своими золотисто-карими глазами, будто касается ими чужих душ. Он подшучивает над Харви, шепча на ухо: «А она все-таки блондинка...Удивительно. А раньше ты твердил, что без ума от рыжих». Снова раздается смех, а в ответ ему недовольное шипение парня: «Она мне вовсе не нравится. Мы друзья». Тогда Бенджамин хохочет чуть громче, за что получает по русой макушке.

Жаль, что иллюзия бесследно исчезает, когда голос обеспокоенный голос Грейс отрезвляет Харви. Он, пробудившись словно ото сна, встряхивает головой и обращается свой взор к девушке. Та указывает на сковороду и вновь повторяет, уже заданный ранее, вопрос.

-Где у вас тарелки?

-А, да...Сейчас достану, - он поворачивается к шкафу, вынимает оттуда две тарелки и протягивает их Грейс, Он все еще не отошел от того, что сам себе представил, тот счастливый момент был бы лучшим в его жизни, но на деле все совершенно другое. Ему не с кем обсуждать красоту девушки, некого благодарить за какие-то вязаные носки и перчатки, а может в них он нуждается больше всего. Почему у него ничего нет? Почему его жизненная нить стала чересчур тонкой, и никакой опоры больше нет? Парень недоволен, он проклинает слова дедушки в душе о том, что ему следует пройти до конца, чтобы получить заветный приз, но ведь приз будет не с кем разделить.

-Мы пойдем в университет вместе? – Грейс пододвигает к соседнему краю тарелку и поправляет цветы в вазе, стоящие на середине стола, видимо, подарок от Итена.

-Нет, будем держаться друг от друга на расстоянии пяти метров, - Харви подходит к столу, еле сдерживая смешок при виде недоуменного лица девушки. Она растерянно поправляет кудри и потирает шею, чтобы переварить полученный ответ, но не успевает опуститься на стул, как парень выпускает носом воздух, сдерживая улыбку, - шучу, конечно же, вместе. Но если тебя это смущает, можешь выйти пораньше или, наоборот, попозже.

-Как скажешь, я сегодня задержусь в библиотеке, хочу взять что-нибудь почитать, да и нужны материалы для биологии.

Девушка кладет в рот кусочек яичницы, выжидая и надеясь, что парень согласится ее подождать, чтобы они вдвоем возвращались домой, но он даже не намерен отвечать. Хотя все-таки отвечает, после того, как выпивает залпом всю кружку кофе и слегка морщиться, потому что тот оказывается чересчур горячим.

-Дело твое. Мне нужно разузнать кое-что, поэтому я сразу уеду.

-Что же?

Они встречаются взглядами, один недовольный, другой испытующий и любопытный. Грейс не устраивает такой исход событий, наслаждаясь вчера вечером компанией Харви, она не рассчитывала на то, что этого удовольствия совсем скоро придется лишиться. Конечно, она понимала, что хорошее настроение не будет у парня всегда, но чтобы все закончилось настолько быстро – нет, нет, нет. Ей нужно больше совместного времяпровождения, потому что чем больше его, тем она лучше себя чувствует, да и нет причин беспокоиться за Харви, когда он всегда под боком. Ох, уж эта зависимость от человека, когда ты бессилен и беспомощен, и нет никакого способа противостоять чувствам, обостренным в несколько сотен раз, которые поддаются химическим связям в голове и от которых тебе так хорошо, и плохо одновременно. Грейс кладет вилку и подпирает подбородок кулаком.

-Так что?

-Разве нужно отвечать? Не думаю, что тебя касаются мои дела, повторюсь, у нас с тобой нет будущего, поэтому нет необходимости лезть в личную жизнь каждого. И да, ты не обязана отчитываться передо мной, где и для чего ты задержишься.

-Ладно, - отвечает кротко девушка и встает с места, - спасибо за завтрак.

-Ты не доела.

-Я не голодна.

Грейс собирается к раковине, но Харви следует попятам и удерживает ее за запястье, он аккуратно, но при этом настойчиво возвращает девушку обратно за стол и сажает за него, затем ставит на место тарелку и подает вилку. Но она лишь отрицательно качает головой. Тогда парень берет поудобнее прибор и принимается кормить Грейс.

-Первый прием пищи очень важен, не хочу, чтобы ты потом ходила голодная весь день. И не надо на меня дуться, хоть ты и мило надуваешь свои губки, - он отламывает кусочек бекона и направляет его в рот девушки, та покорно съедает его.

Она смущена и обескуражена, но скрыть этого не может, потому что Харви не дает ей отвернуться. С одной стороны ее сердце довольно трепещет от любви и заботы, которую проявил парень, но с другой стороны она зла на его непонятное поведение. Он то добр, то груб. Настоящие американские горки, на которые Грейс добровольно села, и не желает теперь выходить, хоть они ей и не всегда нравятся. В них все замечательно, кроме опасных склонов, когда несчастный поезд, в котором она сидит, может вмиг слететь, и тогда она непременно погибнет.

Спустя сорок минут, окончив мыть с посуду и собирать кое-какие тетрадки для университета, переодевшись и укутавшись в пальто и шарфы, покинув дом и проехав несколько остановок, парочка выходит из автобуса и спешит на первую пару. Они идут близко друг к другу и оба думают о своем: Грейс пытается смириться с тем фактом, что вновь не смогла обидеться на проступки парня, что ей пришлось ехать вместе с ним и стоять в автобусе, почти прижимаясь, потому что мест не было, а Харви до сих пор мучают догадки о галлюцинациях, он все еще не понимает из-за чего они проявляются и как их избежать, чтобы вчерашняя ситуация больше не повторялась. Им не хочется обсуждать что-то по пути, чересчур много они разговаривали до

этого, достаточно просто шагать нога в ногу и мечтать о своем, пока не придется разлучиться в здании. Прежде чем выйти из дома парень обсудил этот момент с девушкой, объяснив это тем, что он не коем образом не желает вливаться в интеллигентную компанию, другой более ясной причины он не озвучил, и чтобы не напрягать его девушка решила промолчать.

Обоих окружает толпа бодрых и энергичных девушек, когда Грейс и Харви останавливаются возле входа в университет. Каждая из них произносит не менее ста слов за какие-то пару секунд. Кто-то махает в воздухе конспектами, кто-то начинает сплетни, кто-то их подхватывает, есть даже те, кто играют в снежки. Один попадает прямо в спину парню. Он закатывает глаза и изо всех сил старается удержаться от едких фразочек, которые с преогромным удовольствием высказал бы той, кто самоуверенно и дерзко скрещивает на груди руки, опирается на правую ногу и отводит левое бедро в сторону, а затем потряхивает головой, чтобы убрать волосы назад. Темноволосая девушка злобно усмехается, лицо ее кривится, и лоб покрывает несчетное количество морщин. Вид у нее столь мерзкий и токсичный, что Харви с некой неприязнью отворачивается обратно, чтобы попрощаться, наконец-то, с Грейс и покинуть все это сборище, которое стремительно возрастает и угрожает поглотить его в скором времени, если он не поспешит. Тем более ему хотелось заглянуть в библиотеку перед парой для тихого и уединенного времяпровождения, не зря ведь парень прихватил с собой блокнот. Но неприятная особа не намерена отпускать его так просто.

-Эй, красавчик, замерз что ли? – она наклоняется затем, чтобы слепить новый снежок, демонстративно выпячивая пятую точку, еле прикрытую короткой юбкой, но ей не удается привлечь внимание парня. Он целует тыльную сторону ладони Грейс, от чего она недоуменно покачивается на месте, делает кроткий поклон и, как можно скорее, удаляется. По дороге он сталкивается с какой-то парочкой, но избежав нового конфликта, успевает скрыться за дверью в здание.

С облегчением вздохнув, Харви поднимается на второй этаж, оглядываясь в поисках библиотеки. И когда сверху он замечает долгожданную вывеску, то с радостью входит внутрь. Стоит двери распахнуться, как парень втягивает носом аромат корицы и молока, старых, потертых книг и лакрицы – потрясающие сочетание запахов, от которых приятно кружится голова. А как восхитительны книжные полки, расставленные в идеальные ряды, громадные окна, выходящие на обратную сторону университета, откуда открывается изумительный вид белоснежных равнин и милых одноэтажных домов, будто перед тобой расстилается деревушка из сказок про Рождественские истории. В другом конце можно заметить укромный уголок с пуфами, которые абсолютно свободны. По всей видимости, мало кто заходит сюда в такое раннее время, обычно в библиотеки можно встретить хоть группу людей лишь в конце учебного дня. Уютное место устроено прямо под книжным шкафом, что делает его еще чудеснее, чем, если бы оно было окружено пустотой. Сперва, Харви направляется за чашкой крепкого кофе, надеясь, что он пробудит его окончательно и поможет отвлечься от всех пугающих мыслей, доставая по пути из рюкзака блокнот и ручку. Он пытается нащупать их на дне рюкзака, но ручки нигде нет, тогда парень разочарованно хмыкает и оборачивается к столу библиотекаря, на котором всегда лежит что-нибудь полезное и что можно было бы временно позаимствовать. Привычного тихого старичка на месте не оказывается, но это Харви не огорчает, он и до этого не обращал на него никакого внимания, лишь раз, когда тот обратился не то к нему, не то к самому себе и произнес что-то вроде: «Как глупы и наивны эти подростки, они отчаянно жаждут того, ради чего не стараются. Разве можно улучшить мир, когда сам делаешь то, за что осуждаешь других?», затем он махнул рукой и продолжил перебирать английскую классику, озвучивая изредка названия, которой снова обсуждал не то с парнем, не то с собой. А сейчас, когда его нет, это место выглядит более таинственным, скрытным и личным, будто существует для одного только Харви, и в его присутствие оживает, словно радуется постоянному гостю.

Взяв со стола ручку и налив себе кофе, он устраивается за рабочим местом возле окна, приземляется на мягкое кресло и, немного поерзав на нем, вновь осматривает открывающийся пейзаж, боясь забыть из-за подступающих мрачных мыслей о его великолепии и красоте. Оно заслуживает, чтобы его помнили, потому что дарит тебе те чувства и эмоции, пережитые ранее в детстве, когда ты верил в чудеса и различных сказочных существ, которых хотелось встретить, тогда ты и не догадывался, что они – плод чужого воображения. И на самом деле ни один ребенок, будучи в здравом уме, не увидит ни Санта Клауса, ни пасхального кролика, ни зубную фею, подарки которой дети обнаруживают у себя под подушкой вместо молочного зуба. Но здесь, глядя на эти дома невольно желаешь верить во все это. Возможно, во взрослой жизни люди концентрируются лишь на трудностях и обязанностях, и не каждый найдет в себе желание замечать что-то другое, поэтому у них нет надобности верить в сказки, но что если порой это необходимо? Что если важно иногда становиться тем ребенком, которым был в детстве, а не тем выросшим, что есть сейчас. Все эти размышления преследует Харви до тех пор, пока он не погружается в отдельный мир, мир искусства. Ни разу не притронувшись к кофе, он продолжает делать наброски. Все рисует и рисует. Блокнот заполняется танцующими фигурами, в основном женскими, они словно живые кружатся по страницам в различных позах, лица их не прорисованы, поэтому непонятно кого именно изображает парень. Его рука плавно скользит в весьма быстром темпе, она движется сверху вниз, а за ней движется и черно-белый рисунок. Закончив последнюю даму, сидящую на крылатых качелях, он замечает сходство ее внешности с образом невинности и непорочности, она слишком чиста, белое, легкое платье развивает игривый ветер, тонкие и ровные ноги застывают в воздухе. А качели, на которых девушка качается, напоминают спутника в рай, к ним прикреплены ангельские крылья, несущие погибшую младую душу туда, где она в теле своей хозяйки, как больше несуществующей оболочке, будет блуждать по райским уголкам, наслаждаясь садами и фонтанами, и упиваясь красным вином. Она чем-то напоминает Харви девушку, чья красота отпечаталась в его сердце, будто кто-то вырезал ножом ее изображенье. Он приглядывается в собственные рисунки и осознает, что нарисовал Грейс. В каждой девушке были ее черты.

Из коридора доносится звонок, и Харви принимается собирать рюкзак. Он отправляет в него блокнот вместе с ручкой, не задумываясь о том, то должен ее вернуть, затем выливает кофе в раковину, разместившуюся там же, где и кофемашина, и, убрав на место чашку, покидает библиотеку. В коридоре он видит Грейс, она вместе со своими подругами направляется в кабинет, в котором будет проходить первая пара, но выражение у нее наполнено смятением и отчаянием. Заметив его в самом конце, напротив двери, из которой он только что вышел, девушка натянуто улыбается и исчезает в толпе одногруппников. Тогда Харви спешит войти за ней, чтобы занять место рядом. Он обходит множество парт и останавливается возле одной, где девушка уже раскладывает свои вещи. Ее удивленный взгляд скользит с головы до ног парня, она хлопает ресницами, продолжая вытаскивать из сумки тетрадь и пенал, затем отодвигает стул и медленно присаживается.

-Почему ты сел со мной?

-А что нельзя? Здесь было свободно, я решил сесть сюда. Видишь, других свободных мест в классе нет, - он обводит рукой помещение и усаживается.

-Действительно... - Грейс старается сосредоточиться на словах преподавателя о важности сегодняшней пары, но голова забита совершенно другим. Как не старается, она не может сконцентрироваться на слайдах, которые высвечиваются на экране, ее все еще волнует то, почему парень решил сесть именно с ней, а не с кем-то другим или один. На самом деле девушка планирована сидеть в этот раз с подругой, потому что та очень просилась, но она задержалась, и теперь ее место было занято. На нем сидит Харви и, крутя в пальцах ручку и подперев голову кулаком, разглядывает какие-то бумаги, которые им только что раздал их одногруппник.

-И все же, ты сел со мной.

-Ну да, я знаю, - он устало зевает и протирает глаза, - все-таки надо было выпить его.

-Кого?

-А...Никого, забудь.

Он странный. Не объясняет причину, делает и говорит то, что вечно противоречит друг другу, от чего у девушки голова идет кругом, и она не может решить, как поступать и что спрашивать. Очередной холодный ответ не нравится Грейс, но устраивать допросы бесполезно, да и кому будет по нраву бесконечное обсуждение его же действий. Девушка, наконец-то, переводит свое внимание на экран и преподавателя, потому что он повторяет слова о важности урока и о том, что всем предстоит делать парное задание.

Остальные сорок минут проходят скучно и нудно. Преподаватель объясняет новый материал своим спокойным и монотонным голосом, на парте мирно посапывает Харви, видимо, ночь выдалась сложной, и он не успел выспаться, почти засыпает и Грейс. Она так хотела быть отличницей в этом учебном году, но силы на исходе, да и оставшиеся нервы совсем не гарантируют успех, напоминая каждый раз девушке о ее чрезмерной чувствительности. Ее верхние веки стремятся к нижним, тело постепенно превращается в непослушную вату, которая вот-вот развалится. Чтобы не уснуть, ей приходится погрузиться в работу, чтобы запомнить и понять хоть что-то, но чересчур поздно, презентация, которую обсуждал преподаватель, закончилась, и теперь все обсуждают какие-то идеи, суть которых Грейс никак не улавливает. Запомнив лишь то, что работа будет парная, она спешит разбудить парня, чтобы сообщить ему об этой крайне нерадостной новости. Но он просыпается не сразу, сначала недовольно фыркает и утыкается носом в парту, после чего открывает один глаз, которым сердито поглядывает на Грейс. Потом открывает второй и, потянувшись на стуле, обиженно надувает губы, что выглядит со стороны крайне забавно.

-Если ты разбудила меня просто так, а не из-за чего-то важного, то у меня будет повод ругаться, - парень берет руку девушки, подкладывает ее себе под голову и укладывается, - выкладывай.

-Нам надо делать доклад, мы с тобой в паре.

-Еще чего. Я похож на отличницу что ли, - Харви запускает пальцы в свои густые, темные волосы и слегка взъерошивает их, после этого ни с того, ни с сего кусает Грейс за запястье, от чего девушка недоуменно на него поглядывает.

-Если покормишь меня, я помогу тебе с докладом. Я ужасно хочу есть.

Урок подходит к концу, и класс заполняется нестерпимым гулом. Все устремляются к двери, не прекращая что-нибудь обсуждать, только некоторые толпятся возле стола преподавателя, чтобы уточнить все детали задания, к ним спешит и Грейс. Она запихивает вещи в сумку и собирается обойти парту, чтобы подойти, как можно скорее, к столу, где идет бурное обсуждение, но ее задерживает Харви.

-Я буду ждать тебя в столовой, ладно?

-Как скажешь, - сухо и холодно отвечает девушка. Эта смена настроения парня сильно ее раздражает, а нелогичные поступки действуют на нервы. Поэтому Грейс предпочитает ответить тем же, обидеть его своими словами, чтобы поставить на собственное место, но это не очень эффективно. Потому как Харви лишь язвительно ухмыляется и удаляется из класса. Грейс же огорченно вздыхает и умещается между группой людей, которые заканчивают обсуждать что-то интересное, надеясь поскорее освободиться и последовать за парнем.

Задав несколько уточняющих вопросов преподавателю и получив дополнительные материалы, которые помогут качественно выполнить доклад, девушка прощается с ним и направляется в столовую, предвкушая момент, когда сможет хоть немного задеть парня. Сладостное чувство мщение занимает пространство в голове, вытисняя оттуда разум, оно буквально заполняет внутри все и заменяет в организме кровь, перетекая в вены.

Неожиданно коридоры начинают сужаться, и от прежней просторности и свободы не остается и следа. Люди буквально вытекают из кабинетов и аудиторий в общий зал, встречаются друг с другом и останавливаются на проходе, из-за чего происходят небольшие столкновения, в одно из которых попадает и Грейс. Она старательно продвигается вперед, но кучка студентов прижимает ее к стене, обездвиживает и вынуждает оставаться в этом неловком и безвыходном положение какое-то время. Все попытки выбраться заканчиваются провалом, девушка бессильна против сильного течения людей, которое крайне медленно расходиться по нужным направлениям: некоторые уходят вниз, а кто-то наоборот наверх. Как только несколько высоких парней отходят, их массивные рюкзаки перестают перекрывать путь, Грейс пользуется предоставленным шансом и выбирается из основной части столпотворения, но радости приходит конец, когда чья-то крепкая рука хватает ее за талию и тянет на себя. От страха и неожиданности девушка жмуриться, на что в ответ слышит знакомый голос.

-Долго ты тут возишься. Я устал ждать тебя, - бурчит Харви, он выводит Грейс к лестнице и только тогда отпускает. Сейчас он выглядит замученным и растерянным, будто мысли о чем-то не дают ему покоя даже в этот момент, о нервозности говорят и дрожащие руки парня.

«Ему плохо?» - произносит про себя Грейс и отводит Харви подальше от остальных, чтобы им никто не мешал. Она заводит его в спортивный зал, внутри него никого нет, абсолютная тишина, и свет не горит. При таком плохом освещении парень кажется еще более бледным и болезненным.

-Как ты себя чувствуешь? Может, что-то болит?

Девушка касается щек парня. Они безумно горячие. Она наклоняет его лоб к себе поближе и, привстав на носочки, оставляет на нем такой же горячий поцелуй, чтобы проверить, нет ли у него температуры. От этого у Харви по спине пробегает холодок, волосы встают дыбом, а грудь сдавливает от невыносимой боли, не позволяющей делать глубокий вдох. Неужели его охватывает паника? Но с чего бы?

Почему-то в данный момент он не желает показывать свою слабость, потому что в последнее время он делал это слишком часто. Ему не хотелось, чтобы Грейс считала его сопливым, эмоциональным мальчишкой, не хотелось получать от нее слова, несущие в себе столько жалости, что невольно становилось бы противно. Возможно, виной всему была и есть гордость. Но парню неведомо то, как заглушить ее внутри и запретить подавать хоть какие-то знаки. Он желает вернуться назад в прошлое, чтобы стать прошлым собой, чтобы, как прежде, уметь держать на замке эмоции и чувства, не реагировать на происходящее и не проводить время с той, кто больше не позволяет чувствовать себя пустым. Ведь лишь одним своим присутствием она заполняет всего парня целиком, всем, чем только может, а как влияет на него прикосновениями, от них он готов сойти с ума.

Чтобы прийти в норму и навести порядок в собственных мыслях, Харви просит Грейс увидеться после занятий в библиотеки, уверив ее перед этим в том, что он не болен и пока не сошел с ума, и убедив, что ему нужно просто побыть наедине. И что в конце учебного дня он будет рад разобрать с ней задание. Хоть Грейс и не была довольна не единым его словом, но все-таки отпустила. Она осознавала, что не сможет держаться всегда рядом с парнем и что придется признать поражение, и принять тот факт, что счастье не бесконечное.

***

Библиотека пуста, как и утром. Лишь старый мужчина занял свой стол в середине помещения. Перелистывая потертые, пожелтевшие страницы, он с интересом перечитывает заученные им фрагменты произведений, которые все еще были его любимыми, несмотря на прошедшие года. На его голове сверкает проплешина, а на лбу собрались морщинки от того, что он прищурился, очки сползи на кончик носа и сомкнутые губы стали похожи на пару тоненьких гусениц. За окном кружится снег – гордость морозной красавицы зимы – и ветер изредка гоняет снежинки.

Из коридора доносится шум, затем стихает и в библиотеку отпирается дверь. Так резко, что со стола библиотекаря падают листки, лежащие на краю стола вместе со стопкой книг, они недолго кружатся и оказываются на полу. В помещение разносится недовольное бурчание старика, он с грохотом кидает на стол очки и спешит собрать все, что упало, но вслед за одним грохотом разносится другой, и оба они оглушают былую тишину. Возле двери мелькают две фигуры, но не успевает мужчина их заметить и отчитать за шумное появление, они проскальзывают вдоль полок и исчезают в глубине зала, где-то за стеллажами и креслами. Одна фигура – чуть выше среднего роста и худощавая садится на корточки, чтобы рассмотреть самую нижнюю полку, другая – маленького роста и миниатюрная наоборот встает на носочки и тянется к предпоследней, осторожно вытаскивая книгу из всех остальных, ровно стоящих. Они немного наклоняются, но не падают, потому что их придерживают рукой и возвращают в обратное положение.

Старик недовольно приглядывается, вновь нацепив на нос очки, и различив в непонятных фигурах парня и девушку, хмурится и возвращается к работе. В то время, как пара раскладывает множество учебников и книг на журнальном столике, тихо-тихо перешептываясь. Девушка что-то ему объясняет, после чего собирает все вещи и, несмотря на их тяжесть, тащит все к старику, оборачиваясь изредка к парню и показывая ему жест, означающий замолчать. Но тому кажется забавным ее шипение и выражение лица, которое она корчила, поэтому он перехватывает большую часть макулатуры и, обогнув стеллаж, выкладывает все на стол.

-Мы хотим взять это.

-Имя, фамилия, будьте добры, - ворчит старик и изучает то, что пара выбрала, придерживая очки рукой и чуть отдаляя их от себя.

-Харви Дэвис. Только можно, пожалуйста, побыстрее, мы очень спешим.

Взгляд мужчины наполняется неподдельным интересом, он перечитывает название учебников, которые навивают воспоминания о годах его юности, когда он был школьником и приходил в библиотеку, чтобы взять все самое необходимое для домашних заданий. По щеке его прокатывается горькая, одинокая слеза. Хочется что-то спросить, но мужчина отказывается от этой идеи, когда видит, что парню не до этого. Тогда он дрожащей сморщенной рукой вынимает из папки бланк и протягивает парню.

-Распишись, и можете идти.

Парень оставляет что-то странное, похожее на закорючку, затем ставит на стол рюкзак, который любезно открыла ему девушка, неаккуратно заталкивает туда все и направляется к выходу. Девушка торопится за ним. И вот от их присутствия не остается и следа, и библиотеку вновь наполняет тишина.

Разговор между парнем и девушкой завязывается лишь тогда, когда они выбираются на улицу. Харви откидывает голову назад и позволяет холодному снегу падать на лицо, спасая от духоты, которая стискивала его легкие и мешала нормально дышать все то время, что он был в здании. Он расстегивает верхние пуговицы пальто и слышит насчет этого замечания от Грейс, которая в свою очередь присела на лавочку, чтобы передохнуть после утомительной беготни.

-Заболеть хочешь? – она делает пару глубоких вдохов и выдохов, после чего обхватывает голову двумя руками, - снова мигрень. У тебя случайно нет таблеток?

Парень молчит, лишь указывает на рюкзак, что положил до этого на лавку. Затем вынимает из кармана все ту же потертую пачку сигарет «Marlboro» и сжимает в ладони, чтобы подготовиться к предстоящему разговору. Еще днем он решил, что сможет отвести Грейс в свое любимое место, поделиться им с ней, и обсудить там все то, что ей так хочется узнать. Но с тех пор в нем селятся сомнения, он потерян и не знает, как быть. С одной стороны Харви хочет побывать в лесу еще раз, вот только страх увидеть те же галлюцинации отговаривает его отправиться туда, с другой...Что если ему и правда нужно показать это место Грейс? Что если это самое важное, что ему хочется сделать в своей жизни, пока у него есть возможность передвигаться, говорить, думать и, в конце концов, жить. Он переминается с ноги на ногу, взвешивая все «за» и «против» на огромных противоречивых весах, после чего как бы махает рукой и поворачивается к девушке.

-Сходишь со мной в одно место?

-Какое? – девушка с любопытством наклоняет голову. Она заинтригована вопросом Харви, и в ее голове уже строятся различные представления о местах, которые может увидеть, от укромных и тоскливых уголков, где никогда не бывает людей, где полно пространства для упоительных мечтаний и пленительных преданий, селящихся в душе парня и раскрывающихся лишь тогда, когда он, укрывшись от надоедливых взоров и возгласов, настраивается на волшебный лад. Благодаря которому сознание вольно рисовать такие картины, что ни один художник не представит себе и в жизни. Это будут печальные и скованные болезненной тоской пейзажи, вызывающие в душе Харви отклик и приносящий ту малую радость, которой довольствуется писатель, поглощенный в свой далекий мир фантазий и убегающий от суровой реальности, чьи чувства и серьезные думы растекаются шедеврами по вырванным листам или мониторам компьютеров. Они затуманят несчастный разум, уставший от бесконечных мышлений, и позволят расслабиться, подарив великолепный час. Другие места представляются не менее упоительными, но более милыми и теплыми для сердца, дарящие то, что вмиг разрушает преграду, что видит Грейс каждый раз, когда вглядывается в серость блеклых мужских глаз. Они, наверняка, таятся в скромном, но уютном месте, где парень проводил нудные вечера, за чтением любимых книг, служивших переходом во вселенную, которая для каждого мила и для каждого она своя: кому-то предпочтительны кошмары, скрывающие во мраке образы смертей, один другого хуже, кому-то – райские края, хранящие в себе трепетную и невинную любовь, что непорочна и красива. А может он там рисовал все тоже великолепие, которое запрятано в глубинах страшного и уродливого мира, чья грязь и невежество лезут наружу, заслоняя собой чудеса. Но Харви удается закрывать глаза на этот ужасающий кошмар и творить своими чудными руками то, что ласкает девичий взор и утоляет жажду прекрасного. Вспоминая день, когда нежные руки парня держали за запястья Грейс, когда она впервые увидела его рисунки, и когда сердце трепетно отозвалось в груди полетом мимолетным, щеки воспламеняются огнем и в животе дает о себе знать неизведанное чувство, которое неподвластно всем людям на свете, которое все ощущают, но название дать не могут. Это не похоже на порхающих бабочек, это напоминает огромный взрыв смешавшихся между собой эмоций, которые щекочут изнутри органы и разносят приятное дрожанье по телу.

Грейс заправляет прядь волос и ожидающе поглядывает на парня, но тот так задумчив, что ей страшно произносить еще слово, лишь бы не спугнуть его в такой решающий момент. Он снова на грани, и снова принимает решение, которое в последствие изменит судьбу их обоих. Если преодолеет страх – сблизится с девушкой, а испугается – не сдвинет отношения с места. Внутри Харви царит хаос, все переворачивается вверх дном и не желает подчиняться разуму, как бы тот не старался взять все под контроль, что грозит приближающимся срывом. Тонкие нити нервов натягиваются до пределов, они все тянутся и тянутся, норовя порваться от тяжести решения. Парень поворачивается к девушке и перед глазами всплывает темная картина, как он, стоя над пропастью, тянет на себя тонкую веревку, обмотанную вокруг талии Грейс. Еще немного и ее поглотит мгла, из которой доносятся душераздирающие возгласы. Она смахивает со щеки слезу и, улыбаясь через силу, требует парня перестать стараться, но он не может. Эти стеклянные глаза, которые проникали в его душу, стучались в громадную стену его отдаленного замка и не отчаивались в безысходные моменты, в тот вечер возле больницы, их нельзя было забывать. Такому нечего делать в пучине забвенья, где очутилась вся семья Харви.

-К водопаду в лесу, - молвит парень, и голос его незнаком девушке. Он более мягкий и нежный. Что навевает Грейс на мысль, что стена с грохотом рухнула перед ней, и теперь ей был открыт тернистый сад, высокий готический замок, в окне которого виднелся он; бледный и в распахнутой рубахе, с запекшейся кровью на руках и лице, он просился домой. Но разве не здесь его дом? Она переступает обломки и, не раздумывая ни секунды, бежит через тернии к любви, той самой, что теплилась в сердце и ожидала подходящий час.

Девушка подхватывает рюкзак и протягивает парню руку. Ее лицо озаряется светом. И это значит, что они оба нашли способ спасти друг друга – одарив взаимно жизненным свеченьем, которое их выведет на правильный путь, туда, где суждено обоим счастливо умереть.

***

Преодолев большое расстояние, Харви и Грейс останавливаются на дороге, и перед ними расстилается густой и обнаженный лес, прикрытый лишь серебристым снегом, лежащим на ветвях и земле. Он словно открывается им и позволяет проникнуть вглубь, чтобы найти уединение с природой: сухими деревьями, пугливыми животными, прозрачной водой и сонной землей. Расступаясь, зеленые ели будто склоняются друг к другу верхушками, из-за чего появляется ощущение, что они выстраивают точную дорогу к месту, куда парень ведет девушку, держа за маленькую, холодную ручку. Кусты слегка шевелятся, как бы шепчась между собой о незваных гостях, проникнувших в девственный лес, который сегодня выглядит приветливее, чем обычно. Преодолевая корни, торчащие из-под снега, Харви помогает Грейс не упасть и поддерживает изредка ее за талию, от чего у обоих горят красным румянцем щеки. Они, как и всегда молчат, но и у парня, и у девушки захватывает дух от видов, открывающихся впереди, от их красоты и необычности. Ведь в пыльных, серых городах не встретишь столь восхитительных пейзажей, там лишь спирает легкие от омерзительного запаха отходов, а тут они полны чистого воздуха до краев. Лишь иногда Грейс позволяла себе восхищенный вздох, и она шептала, что ни в одном месте, где ей удалось побывать не чувствовалась так яро жизнь. А тут она ощущала ее всем нутром, каждой клеточкой своего тела. И тогда Харви разрешал себе усмехнуться от милой реакции девушки.

Как только вдали виднеется падающая с огромных камней вода и слышится ее журчанье, девушка радостно подпрыгивает на месте и хлопает в ладоши, но тут же погружается в глубокий сугроб, провалившись в него по колено.

-Осторожно!

Харви резко поворачивается, чтобы ухватить Грейс за талию, но замирает и, осмотрев ее с ног до головы, начинает смеяться. Что вызывает у девушки недоумение.

-Ты похожа на гнома, такая маленькая, - он широко улыбается и протягивает снова руки, чтобы помочь девушке выбраться, но та недовольно отпихивает его.

-Никуда с тобой больше не пойду!

Она обиженно надувает губы и пытается развернуться. Ей хочется уйти и оставить парня одного, потому что он слишком часто позволяет себе говорить то, что ее обижает, но снег слишком плотный и не позволяет вытащить ногу. Из-за чего она чуть не падает спиной в еще один сугроб. Парень успевает поймать ее, после чего закидывает к себе на плечо. Но Грейс настойчиво противится, упираясь ладонями в шею парня.

-Все, перестань вредничать, а то вместе застрянем. Тебе, ведь, не хочется замерзнуть в лесу и погибнуть тут?

Вместо ответа, парень слышит, как девушка тяжело вздыхает и перестает сопротивляться. Радостный, он продолжает путь, стараясь унять нервозность, которая увеличивается все больше и больше. Чем ближе они подходят к водопаду, тем сильнее Харви переживает, боится увидеть очередные галлюцинации. Да и возвращаться к месту, где погиб близкий человек чересчур тяжело.

Через несколько метров он опускает Грейс на землю. Она аккуратно поворачивается в сторону водопада, глядя под ноги, чтобы снова не провалиться в сугроб, стараясь сохранять при этом полное спокойствие. Девушке ни разу не удавалось видеть эту часть леса и водопад, несколько лет подряд она видела лишь южную его часть, где стоит небольшой старый домик с беседкой, принадлежащий ее семье. В нем они бывало собирались по выходным, в теплые и летние дни, когда яркие лучи солнца проникали сквозь зелень растений и освещали поляну, восхищавшую всех своими душистыми цветами и просторами. Сидя на которой Грейс любила плести вместе с сестрой пленки для родителей или играть в догонялки, или кружиться, развивая легкую, хлопковую юбку с узорами. Иногда она с семьей жарила сочное мясо, собирала лесные ягоды, такие как земляника. А бывали и обыкновенные дни отдыха, когда все дружно они проводили время за чтением, наслаждением природой и необычайных красот. Тогда отец любил лежать в качающемся кресле с газетой в руках или папиросой в зубах, мать вязала какие-нибудь платки или вышивала крестиком, а Грейс и ее сестра резвились на поляне.

Это была лучшая поляна, таящая в себе все, что на ней происходило. Все громкие ссоры и избиения она скрыла в себе и похоронила в рыхлой земле, вместе с детской радостью и удивленными возгласами. Горькие слезы и горячую кровь со знакомым всем привкусом металла впитала в себя добродушная земля, приняв их и поглотив навсегда. Ветхий домик, напоминавший с каждым годом таинственную избушку из сказок про ведьм, также молчаливо продолжил стоять на своем месте, он лишь немного накренился от всех странных и жестоких сцен, происходящих в нем. Ничего не менялось вокруг, кроме самой семьи. Со временем она распалась и перестала посещать одинокий дом. И все вернуло к себе ту неприкосновенность, которая была до того, как там поселились люди, исчезли все следы того, что было и происходило когда-то.

При мыслях о том, как отец негодовал от того, что его планы отдохнуть могли разрушиться из-за слишком громких криков детей, как бил их и наказывал за это, Грейс невольно кривится. И прежде чем поднять голову и увидеть то, что дорого любимому Харви, навсегда хоронит все то, что было дорого ей.

Перед парой открывается вид громадных, влажных камней, прозрачной воды с каким-то сине-изумрудным оттенком, сбегающей с них вниз и преодолевавшей еще небольшое расстояние, прежде чем спуститься по другим камням. На поверхности воды плывут белоснежные льдинки, и брызги отлетают на метр в сторону. С противоположной стороны берега возвышается плакучая ива, как бы дополняя унылую атмосферу, которой был пропитан каждый сантиметр этого места. Она напоминает хрупкую и печальную девушку, склонившую голову над сверкающей водой – чистилищем, в котором покоилась навсегда ушедшая душа юного парня, блуждавшего теперь где-то рядом и наслаждавшегося родными и излюбленными краями, что невозможно забыть и променять. Белокурые кудри ивы опущены, а ствол дерева изгибался на протяжении многих лет и теперь подчеркивал изящество «безотрадной девушки», что, как и все окружающие сейчас пару, привыкла к пятилетней пустоте, наполнявшей всю северную часть леса. Пускай, Грейс и не подозревала, что тут произошло, душа ее перенимала всю тяжесть, что хранилась здесь из года в год, что росла в одиночестве без присутствия того, кто являлся такой же частью леса – беззаботный мальчишка, друг того, кто сроднился с лесом и стал с ним единым целым. Вот только мальчишка вырос, и глаза его, бегая из стороны в сторону, натыкаются на ужасные картины, воспроизведенные сознанием, принимают за явь все то, чему быть больше не суждено. И от этого Харви болезненно скручивает, это душа отвергает боль, что заложена в том, чего когда-то касался парень и где вместе с другом играл и бегал. Для него все былые события умерли, утонули в прозрачной воде, опустившись на дно и смешавшись с темным песком и маленькими камушками, исчезло сияние, и плакучая ива перестала звать к себе под белые кудри, чтобы как раньше спрятаться от дождя или просто укрыться. К счастью, нет никаких галлюцинаций, но и это не радует Харви. Он чувствует, что по-прежнему пуст. Душа его мертва и отвернута от всего мира, глубокие раны, украшающие ее, не хотят заживать даже здесь, где казалось, вернется и радость, и чувства, и желание жить.

Замечая разочарование во взгляде парня, Грейс берет его за руку и тянет вперед. Но Харви стоит на месте и не собирается двигаться. Он уходит в себя, в свои мысли, и погружается вглубь так стремительно, что девушке приходится спешить его остановить. Привлечь к себе внимание оказывается не так уж и легко, для этого она обхватывает руками щеки парня и приближается к его лицу.

-Харви... - от того, как тихо и ласково произносит его имя, парень вздрагивает и переводит свой, потерянный в собственных глубинах, взгляд на девушку. Он встревожен, потому что знает, о чем она его попросит. Грейс обязательно потребует рассказать ей все и объяснить причину, по которой они пришли сюда. Туда, где ему хотелось побывать вновь и проверить, измениться ли что-то в жизни, найдет ли он подсказку или знак, который поможет решить: стоит ли отправляться за другом? Но кроме тоски и горечи водопад больше ничего в себе не хранит, он утратил ту силу, которую предавал ему и Бенджамину, чтобы можно было идти дальше, сражаться за что-то без цели и не отступать, когда дело казалось провальным.

Сами по себе ноги превращаются в вату, как и все остальное. Харви теряет контроль над телом и разумом. Так что, когда Грейс снова тянет его вперед, даже не пытается сопротивляться и противостоять желанию покинуть лес, как можно скорее.

Девушка ведет его к краю берега. Поодаль от него расположены крупные, но крайне скользкие камни, по которым Харви и Бенджамин когда-то перебирались. Они прыгали по ним поочередно и звонко смеялись. И сейчас их смех звенел в ушах Харви, слишком громко и невыносимо, так, что парню приходится сжать голову обеими ладонями. Но вскоре все стихает и, кроме шепота несильного ветра, ничего нельзя услышать, будто природа притаилась и теперь наблюдает за парой, чтобы узнать, что они будут делать дальше.

Грейс все также уверенно перепрыгивает с одного камня на другой, стараясь держать равновесие при помощи разведенных в сторону рук. Иногда она придерживает идущего позади Харви за рукав пальто, чтобы он в случае чего не поскользнулся, потому как совершенно не обращает ни на что внимания и идет механически, без какой-либо мысли. Снова эта пустота и безжизненность, которые уже успели хорошенько поднадоесть девушке, накормленной иллюзией надежды на изменения. Пока она шагает вперед, думает, что должно было такого случиться, чтобы разрушить человека на мелкие частицы и оставить от него лишь пепел, сухой и мертвый, как и сама симпатичная оболочка парня, в глубине которого скрывалось сердце, что еще отбивало медленный ритм и качало загустевшую алую кровь. Но все эти размышления бесполезны, у Грейс не находится ни одной догадки.

Оказавшись на противоположной стороне берега, совсем близко к плакучей иве, что выглядела вблизи более загадочной и привлекательной, словно манила к себе своей таинственной аурой, девушка проводит парня к самому стволу, где снега было намного меньше, чем в остальных местах. Тот по-прежнему закрыт в себе, точно страус, который прячет голову в песок, чтобы избежать опасности, так и Харви вмиг выстраивает сотни новых стен, которые Грейс предстоит сломать. И сломать их сейчас, в самом важном месте.

Пока девушка осматривается вокруг и восторженно вздыхает, парень приближается к стволу и встает перед ним на колени. Глаза его неприятно щипит от подступающих слез, которым что-то мешает выйти наружу, а в горле образовывается громадный ком из недосказанных и непроизнесенных когда-то ранее слов, вместе с ними смешиваются и те, что должны были прозвучать на похоронах Бенджамина, слившись в одно необходимое прощание. Но это прощание не слетает с уст Харви, оно сидит в израненной душе и поддерживает ее, как аппарат для поддержания жизни, стоит ему выйти, как последний отстроенный парнем замок преданной любви и вечной дружбы, потерянных чувств и лишенного смысла сгинет, оставив после себя лишь развалины. Оно отзывается в недрах парня, когда на стволе он замечает вырезанных два человечка. Те держатся за руки, и на лице их сияет улыбка. Они не остаются и без внимания Грейс, которая до этого расхаживала вокруг ивы и наслаждалась пейзажами, сейчас она присаживается рядом и, несмотря на то, что холод сковывает ее ноги, проводит кончиками пальцев по картинке. Что-то сначала останавливает девушку, она боится, что Харви схватит ее снова, как тогда, когда обнаружила в комнате синтезатор, но этого не происходит. Парню не до этого, он прислоняется головой к дереву и жалобно стонет, как бы от боли и каких-то внутренних страданий, тех, что стремится познать Грейс, дабы забрать их тяжесть себе и освободить парня от мук. Ее сердце сжимается от безысходности. Ведь узнать о грузе прошлого она может лишь тогда, когда Харви позволит ей проникнуть в свое сознание и поделиться сокровенными тайнами.

Она осторожно кладет руку ему на плечо и тихо шепчет, так, что, кажется, стих даже ветер. И лишь ее ласковый шепот раздался по лесу.

-Выпусти то, что держишь в себе. Знаешь...Птицу нельзя держать в неволе, ей будет плохо, и со временем она совсем зачахнет, но если выпустишь ее и одаришь свободой, тогда она споет тебе такие великолепные песни в знак благодарности, что ты сам подивишься, почему не сделал этого раньше. Так для чего ты удерживаешь свою? Она будет несчастна до конца дней, разве тебе ее не жаль? – девушка тыкает пальцем в грудь парня и задумчиво наклоняет голову вбок, - у меня тоже есть птица, такая большая и несчастная, но мне удавалось выпускать ее несколько раз. Правда, без нее было так плохо, что я запирала бедняжку обратно. Что если мы выпустим своих птиц навсегда? Думаю, нам станет гораздо легче, и мы избавимся от чувства, которое давит сверху и не позволяет легким наполниться воздухом, потому что оно забирает нашу свободу.

Не смотря на Харви, Грейс поворачивается и садиться так, чтобы прижиматься спиной к стволу. Она поправляет под собой пальто и садится на него. Затем, сделав из ладони козырек, присматривается к тому берегу, от которого они ушли сюда, и продолжает говорить монотонным и спокойным голосом. Все так же стоя на коленях, парень внимательно вслушивается в каждое слово, чтобы ничего не упустить, лишь ее голос пробуждает в нем что-то, что обычно спит внутри, какие-то новые эмоции и ощущения.

-Я выпушу свою птицу именно здесь, достаточно подходящее место для нее, не думаешь? Хотелось бы вновь познать, каково живется без нее, - ее томный взгляд скользит по серебристой воде и останавливается на обрыве, где все льдинки и палочки исчезают, упав куда-то вниз, - сделаем сегодня день отпущения всех трудностей, оставим их позади и направимся куда-нибудь вдвоем. Знаю, ты меня на дух не переносишь, но говорят, что бывает полезно открываться людям, резко появившимся в самый худший период твоей жизни, потому что они – твои ангелы-хранители.

-С чего ты взяла, что я тебе не переношу?

-Хочешь сказать, что это не так? С первого дня нашего знакомства я разглядела твою неприязнь к людям, которая в последствие превратилась в боязнь привязанности. Ты думаешь, что раз кто-то хочет с тобой дружить, то это огромная трагедия и теперь придется открываться кому-то новому, ты боишься что то, чем можешь поделиться, отпугнет людей. Не так ли? Я могу ошибаться, но все твои действия, взгляды, прикосновения и слова говорят мне об этом.

Она искренне улыбается лишь концами обворожительных губ, и взгляд ее полный гармонии и душевного покоя, золотисто-карие глаза, отражающие в себе все очарование, спрятанное в этих тонах, и белоснежные кудри, сливающиеся с блестящим снегом, и крохотные веснушки, рассыпанные по всему смуглому личику, все сродняется с той природой, с теми голыми кустами и деревьями, ярким солнце, которое выглянуло из-за мрачных облаков. И лишь заметив это родство, отражающиеся в девушке образы прекрасного и высшего, былое перестает казаться чем-то чужим и холодным. В изумлении парень поворачивается лицом к тому, что всего несколько секунд тяготило его и доставляло неудобство, появившееся после долгого времени. Почему-то от какой-то нелепой фразы про птицу, что-то в нем отозвалось и испарилось. Неужто бесследно пропал замок, что висел на цепях, в какие было окована юная душа, что собиралась с силами пройти до этого все девять кругов ада, мучаясь и разрываясь на куски....

Водопад вновь стал источником счастья, и место под ивой открыло свои распростертые объятья и выглядело так же, как и раньше, когда во всей красе когда-то сиял беззаботный мальчишка по имени Бенджамин, когда он бегал по поляне, спал под плакучей ивой, пока та прятала его в своих роскошных кудрях, и напевал песню во время плетения венков для лучшего друга. Камни превратились в добродушных великанов и опять звали к себе, ожидая, когда по ним начнут прыгать дети, и вода радостно журчала, сверкая под лучами внимательного солнца, которое частенько приглядывало за ребятней. И все, вдруг, преобразилось до неузнаваемости. И Грейс тоже. Она как будто ощутила вкус свободы и, зажмурившись и скорчив забавную рожицу, подставляла лицо к небу, чтобы то озарило ее и представило перед Харви в том виде, в котором была когда-то девушка. До того, как душу девичью затрепали голодные демоны, поджидающие в самых укромных и незаметных углах непредсказуемой судьбы.

Вот только сейчас она кажется настолько знакомой и привычной, что у Харви возникает ощущение родства и душевной связи, будто их тела были крепко-накрепко связаны между собой невидимыми нитями, которыми сплела их жизнь. Точно им было суждено встретиться в лифте больницы, неожиданно заявившись в жизнях друг друга, встретившись взглядами: недовольный и равнодушный. Два уничтоженных человека, чьи пути сошлись недалеко от обрыва, где им обоим суждено погибнуть, упав вниз и прочувствовав последний глоток свежего воздуха, наполненного свободой и облегчением, чтобы затем снова разбрестись по уголкам необъятной темноты, в которой блуждают потерянные души в поиске бесконечного покоя. В которой им суждено отдыхать около миллионов лет, привыкая к дружелюбной темноте, где не скрываются монстры и жуткие образы – страхи маленьких детей, нет, там спокойно и уютно, как в теплой постели ночью. Именно судьба захотела подарить обоим возможность освободиться от того, через что не должны проходить дети, да и взрослые, чтобы хоть как-то скрасить их печальное существование, которое намеренно подготовила для них жизнь. Не то ради шутки, не то от скуки, непонятно.

Дует ветер. И вместе с собой несет снежинки, падающие с неба в медленном и неспешном вальсе, обдувает хрупкую и ранимую кожу девушки, которая тут же краснеет. Грейс потирает ладонями щеки, глуповато улыбается, и эта мимика напоминает Харви его покойного друга. Они вновь сливаются в один образ, предстающий воплощением невинности и девственной красоты, будто в них поселилась частичка леса. И каждое ее плавное движение принадлежит на самом деле другому человеку, вот только она об этом не знает. Девушка разводит и сводит носки ботинок, смахивает со штанов снег и строит столь дивный взгляд, что у парня ненадолго останавливается сердце. Эта схожесть с Бенджамином медленно убивает его, словно упоительный яд, которым он только рад отравится, поэтому в больших количествах потребляет еще и еще, пока тело болезненно не сводит. Он не понимает, почему эта девушка, точная копия друг, появилась в его жизни сейчас. Его голову покидают самые разные мысли, но только одна крепко цепляется в сознании и старается привлечь к себе внимание, но отрицание ее не позволяет Харви сосредоточиться. Он старательно пытается избавиться от нее, но нельзя избавить от правды, от того, на что тебе указывает твоя же судьба, которая навязчиво посылает ее тебе и удерживает внутри, чтобы ты, наконец-то, обратил свое внимание. А правда совсем проста. Грейс – необходимая замена, посланная самой судьбой, то маленькое чудо, что является всем нуждающимся в нем, то душевное дополнение, без которого существование теряет «сияние». Тот яркий свет, который позволяет видеть вещи иначе, более цветными и привлекательными, чем они кажутся, когда ты утопаешь в собственном вязком болоте из мыслей, мелких трудностей или крупных, смысле, который ты потерял и не можешь обрести. Возможно, никакого смысла и нет, но ты так зацикливаешься на том, что его необходимо иметь, ведь иначе твоя жизнь – пустая трата времени, которое можно скоротать лишь с помощью учебы, работы, домашних дел, забот, общения, удовлетворения каких-то незначительных потребностей. Но что если необязательно жить для чего-то, что если достаточно лишь ярких красок и палитры эмоций, этого будет хватать для приятного существования в свое удовольствие? А может, хватает и одного человека, вокруг которого начинает крутиться твой мир, и ты полностью поглощаешь его, желая заполучить то, что может пробудить в тебе этот человек. Он заменяет тебе смысл, он поддерживает состояние твоего сердца.

Эти размышления преследует парня, но он так старательно пытался их выгнать из своего сознания, лишь бы не позволить им поглотить себя, что увлекся. И лишь сейчас, когда они настигли сзади, он осознает, как ошибался, когда убегал. Они буквально придавили его к земле и вжали в нее так сильно, что послышался хруст ребер, грозящих вот-вот сломиться, как и тот величественный замок, построенный для души парня. Его острая верхушка тянулась до этого до самой луны, что озаряла своим тусклым светом тернистый лабиринт и кровавые качели, и опустошенный двор, и ту фигуру, что стояла за высоченными стенами, что бежит теперь к входу, успевая изредка рассмотреть тени, блуждающие вокруг и услышать их протяжные песни, наполненные каким-то горем и сожалением. А теперь все рухнуло и сгинуло во мраке, и одна только хрупкая фигура по-прежнему бежит, уже не оглядываясь по сторонам, но все также освещенная луной, будто воплощает ее своим тонким и аккуратным образом.

Проходит пару минут, прежде чем Грейс поднимается с земли и с какой-то детской и наивной забавой хихикает при виде ругающихся друг на друга птиц. Те скачут по веткам; одна пытается убежать от другой.

-Гляди, прямо как мы. Ты тоже частенько убегаешь, и тогда мне приходится тебя догонять, - она натягивает шарф повыше, чтобы прикрыть побледневшие губы, каждая трещинка которых напоминает морозный узор на окне, и протягивает парню руку, - прогуляемся вдоль водопада?

Харви не отвечает, но берет девушку за протянутую руку и, переплетая свои пальцы с ее пальчиками, они устремляются к берегу, чтобы спуститься по нему вниз, куда уплывают прозрачные льдинки, посыпанные сверху горкой снега, будто заботливо укрыты пушистым одеялом. Они шагают почти синхронно, нога следует за ногой, и оба следят за тем, чтобы не сбиться. Все с каким-то пленительным упоением замирает, желая посмотреть на двух печально-счастливых людей. Такое странное сочетание эпитетов, но так понятно описывающее и Грейс, и Харви, и их третьего наблюдателя, что продолжает жить в одном из них, продолжает дышать чужими легкими, и видеть другими глазами, и говорить более высоким и мягким голосом.

Не желая слушать тишину, девушка решается добиться своего и выведать все, что только позволит парень. Она обдумывает несколько вопросов и прогоняет последнюю каплю сомнения, ведь не что сегодня не может пойти не так. Вдвоем они договорились выпустить своих птиц, а значит, им необходимо быть откровенными.

-Так, что случилось здесь? Что хранит в себе твоя птица и о чем слагает песни?

-Какая ты все-таки любопытная, - посмеивается Харви, придерживая Грейс за талию, пока та прыгает по большим и маленьким камням, лежащих на границе, между сушей и водой.

-Это не ответ!

-А это не вопрос.

Девушка недовольно хмурится. И, кажется, будто небо стало покрываться серыми тучами.

-Ты мне ответишь?

-Что?

-Харви!

-А? – с издевкой в голосе переспрашивает парень.

Обиженная и расстроенная, Грейс освобождается от хватки Харви, и неожиданно поскальзывается на влажном камне, из-за чего теряет равновесие и, беспомощно махая руками, наклоняется назад. Еще бы немного и девушка упала прямиком в воду, но парень успевает обхватить ее руками и прижать к себе. На секунду они оба застывают, смущенные и покрасневшие. Растерянные взгляды сменяются более пристальными, повисшая ненадолго пауза прекращается. Побелевшая от страха Грейс заливается бордовыми оттенками и дрожит всем телом от пережившего волнения, она нервно сглатывает застрявший в горле комок и уже собирается освободиться из объятий, потому как обида все еще пылает огнем в груди, но не успевает. Опьяненный этим дивным моментом, Харви неожиданно для самого себя стремится вперед, преодолевая всего несколько сантиметров, он заглушает в себе громкое биение сердца и звон в ушах, коснувшись своими губами губ девушки. Они на мгновенье соединяются в страстном поцелуе, и этот миг длится не меньше, чем вечность для каждого, будто за это время успевает многое измениться, мир переворачивается и вращается в каком-то непонятном танце, следуя ритму бешеных сердец. Но парень прерывает наслажденье, отрезвленный наконец сигналами разума. Он медленно отрывается, испытывая сожаленье, но что-то подсказывает ему о неправильности и бездумности решения. Хоть эмоции сопротивляются, да и тело не желает слушаться, Харви все равно не обращает ни на то, ни на другое внимания, опускает девушку на землю и спешит отойти, чтобы избежать напряженной паузы. Ему неловко смотреть на потерянное и одновременно огорченное выражение лица Грейс, которая в свою очередь прибывает в шоке и легкой, такой окрыленной эйфории, заполняющей низ живота, где обычно селятся бабочки.

Пнув ногой крохотный камушек, парень первый прерывает повисшую тишину, желая как можно скорее извиниться за свою глупость. Но девушка не позволяет ему это сделать. Поравнявшись с ним, она опирается на его плечо, кладет на него же тяжелую от раздумий голову и облегченно вздыхает. Будто недавний поцелуй освободил ее от части мыслей, и теперь она могла дышать полной грудью и вернутся к теме разговора, от которого парень так ловко ушел.

-Хочешь я первая расскажу о своем прошлом, раз тебе тяжело? Покажу, так сказать, пример.

-Я не заставляю тебя этого делать, - он опускает взгляд на девушку, и то поразительное сходство с Бенджамином сейчас особенно заметно проявляется. Ведь когда-то парень также любил опираться на друга, мечтая вслух о чем-то порой нелепом и несуразном, но звучащем так уверенно, что это можно было бы принять за гениальные мысли не менее гениального человека.

-А я и не говорила, что заставляешь. Я сама изъявила желание, - она прячет руки в пальто и, нащупав раскладной нож, сильно сжимает его в ладони, так что белеют костяшки, - но нам нужно найти более подходящее место, где мы могли бы устроиться и все обсудить.

Девушка секунду молчит, после чего тон ее голоса меняется на более серьезный.

-Пообещай, что поделишься всем тем, что тебя тревожит. Мне, правда, важно помочь тебе, хочу, чтобы ты снова улыбался, но не натянуто, а так, как самый счастливый человек на земле, и чтобы твои глаза сияли ярче звезд, и тебе больше не приходилось прятаться от людей, чтобы наша встреча запомнилась тебе надолго, даже если в конце мы разойдемся. Как ты говорил? Некоторые люди перестают бояться дождя и выбрасывают свои зонты на дальнюю пыльную полку. Тогда позволь мне стать радостным зонтом, который уверен в том, что его хозяин не просто не боится дождя, он с большим удовольствием под ним гуляет. Думаю, это обещание не трудно сдержать?

Вопрос Грейс растворяется в воздухе, но она, кажется, и не требовала ответа. Она сказала это больше для своего успокоения, чтобы снова внушить себе ложную надежду на хорошее будущее, на измененный конец пути, где ее будет ждать что-то новое. В очередной раз она улыбается и делает это так, будто и конец света – неплохое завершение, будто в ее силах спасти весь мир от разрушения и мрака, будто все в этой жизни не сплошное дерьмо, а лишь незначительные случайности, которые меняются в зависимости от твоего выбора. И неважно, что ты выберешь, главное верить, что даже неудачное решение принесет сладкие плоды, которые непременно можно будет вкусить и напоить ими свою требовательную душу. Эти золотистые глаза, напоминающие заветные драгоценности, проникают в тебя и точно выворачивают наизнанку...Так ощущает себя Харви, когда девушка в последний раз смотрит на него, прежде чем они оба спускаются вниз. Ближе к тому месту, где оканчивается водопад.

Чтобы не стоять, они усаживаются на пеньки, приготовленные как будто специально для них, что размещены неподалеку от водопада, ближе к небольшой открытой поляне. Только сейчас парень замечает, что ветер немного усилился, стал более беспощадным и ледяным, чем днем, да и небо уже начинает окрашиваться в темные тона, потому как солнце норовит спрятаться за горизонт, уступив пост луне. Скоро придется возвращаться назад, домой. Не радует и тот факт, что дома ждет недовольная Кассандра, которая наверняка пыталась несколько раз позвонить парню, но он по своему обыкновению не берет трубки. Ведь некрасиво прерывать прогулку с человеком, отвлекаясь на телефон.

Разговор начинается, почти, сразу, как только Грейс находит удобное положение и, выставив вперед ноги и уперевшись руками о пень, устремляет свой взгляд вдаль. Она очень сосредоточенно, и брови ее слегка приподнимаются, когда слова слетают с обворожительных губ.

-Что ж...Мое детство наполнено различными воспоминаниями, как пазл с мелкими деталями, вот только весь он был каким-то невзрачным и непривлекательным. Такие иногда дарят детям, знаешь, когда они мечтают о цветной картинке с какими-нибудь зверушками, а в итоге получают это – пазл в виде пейзажа Нью-Йорка или что-то в этом роде. И тогда им приходится несколько часов проводить на полу, находя каждые несколько минут новые позы, потому что ноги затекают, чтобы собрать его. Вот только тебя не всегда радует результат. Так вот мой пазл был сложным и нравился мне лишь по началу. А потом все разрушилось, в одну секунду. Он оказался сломанным, мои усилия потрачены впустую. И я осознала, что все счастье, которое я могла ощущать каждой клеточкой тела, превратилось в прах, оно растворилось в жестокой реальности, разбилось, как волна о скалы. Какое-то время мне казалось, что и вовсе нет, что люди придумывают его, чтобы хоть как-то разбавить свою жизнь, затмить однообразие яркой вспышкой, ослепляющей тебя на время, чем ярче она, тем дольше ты видишь лишь белое полотно в глазах. Заслоняющее собой невежество, боль, алчность – все пороки нашего мира, разрастающиеся со скоростью света, того, что называют мимолетным счастьем. Поэтому его у нас немного, и каждый старается насладиться хоть капелькой его. Но стоило мне повстречать тебя... - девушка сглатывает подступающие слезы и закусывает нижнюю губу, чтобы скрыть болезненную улыбку, - во мне зажегся свет, и он такой долгий, что я боюсь его лишиться, боюсь, что снова паду во мрак и затеряюсь в нем уже навсегда.

Грейс делает небольшую паузу между своим рассказом, чтобы набрать побольше воздуха в легкие и не задохнуться от нарастающей внутри паники.

-Мы ведь собирались обсудить то, что нас тревожит, верно? Я не только боюсь лишиться тебя, есть кое-что еще. И оно куда значительнее и крупнее, чем кажется на первый взгляд. Если бы это был всего лишь пазл, я бы не была так разбита и уничтожена, точно все пистолеты устремились в мой висок, дабы нанести удар, и единственное, что успела сделать, это спрятать за ладонью свою наивную, детскую душу. Моя семья развалилась на моих глазах, они оставили меня одну наедине с тираном, с тем, кто наслаждался юными глазами, вздернутой грудью от тяжелого дыхания, горькими слезами и ровными порезами на тонких ножках и запястьях. Он буквально пожирал меня взглядом, мой собственный отец и мой собственный кошмар во плоти. Его излишнее внимание селило во мне неуверенность, страх, ненависть к себе. И я терпела этот чудовищный ужас, пока моя мать и сестра нашли возможность сбежать, куда подальше. Но почему? Почему они не забрали меня?! Может, тогда бы я не стала такой, какой являюсь сейчас.

Голос срывается, переходит на крик и тут же резко затихает. С солеными ручьями слез сбегают по щекам отвергнутая душой прожитая боль и птицы свободной глас, и сгусток темноты, что после многих лет впиталась в плоть и кровь. Но не успевают они скатиться до подбородка, как Харви утирает их пальцами. Он осторожно скользит по лицу девушки руками, защищая ее нежную кожу от замерзания, не дает влажным следам застыть на холоде. Почему-то именно в этот момент парень чувствует себя намного ближе к девушке, чем до того, как она открылась ему, вывернула душу наизнанку и отдала в фактически чужие руки, чтобы те сделали хоть что-то: согрели, уничтожили. Неважно что. Она просто доверила ему себя, тем самым будто стянула их сердца еще несколькими нитями меж собой. Ей удалось сделать то, что не могут многие другие, жертвовать собой и отдаваться человеку целиком без раздумий о последствии, отворять ему ставни в свои глаза, где теперь можно утопать круглые сутки, а не только тогда, когда стекло в них становится невероятно прозрачным. В них, как в кинотеатре можно смотреть фрагменты, на всех из которых изображена маленькая, оставленная на произвол судьбы девочка, протягивающая свои руки ко всему, чему желает привязаться ненадолго, чтобы заглушить чувство одиночество. Теперь Грейс перестала быть для Харви приставучей «незнакомкой», которая так отчаянно добивалась его внимания. С этого дня он готов быть с ней рядом, пусть и без обещаний о будущем и о чем-то большем, что для них недостижимо, этого тоже вполне достаточно. Ведь и сам парень не представляет, как оставит ее после всех сказанных ею слов. Дело даже не в жалости.

На миг застывшая Грейс возвращается из мыслей и хриплым голосом произносит слова, что наполняют ее с того дня, как она шла к себе домой от больницы, после разговора с Харви об их неминуемой смерти.

-Молю тебя, помоги мне убедиться в том, что моя мама и сестра счастливы, прежде чем для нас обоих все закончится.

-Помогу.

-Что? – девушка заглядывает парню прямо в глаза и ищет там что-то похожее на усмешку или ложь, но он совершенно серьезен и уверен в данном им обещании.

Он не повторяет для нее еще раз то, что произнес ранее, лишь обращает свой взгляд к водопаду, внизу которого пенится вода и разбивается о громадные камни. На его лице появляется легкая улыбка, но она не предвещает ничего хорошего. Эту улыбку прекрасно знает Грейс, что уж скрывать, она и сама так улыбалась недавно, когда вся тяжесть вмиг отпустила ее разум, все, вдруг, превратилось в легкое перышко и мигом улетело вдаль, когда девушка осталась одна наедине с обликом смерти в виде бурлящей воды. Именно тогда тебе становится так хорошо, как никогда, и ты предвкушаешь момент, который навсегда лишит тебя возможности дышать, двигаться, говорить, касаться чего-то и любить кого-то, заменив это все сырой землей и деревянным гробом, в котором обязательно будет уютно гнить. Вот, что испытывает Харви. Заподозрив это, Грейс осторожно касается его руки и накрывает ее своей ладонью. Их пальцы сплетаются, затем они оба глядят друг на друга и оба дрожат.

-Думаешь, сможешь пережить все ужасы моей жизни, о которых я тебе поведаю? – спрашивает парень с волнением в голосе. Он сжимает руку Грейс в своей, и мысленно надеется, что она откажется от своей идеи, и ему не придется делиться всем сокровенным. Но даже за небольшой промежуток времени он прекрасно изучил ее привычки и познакомился с ее упертостью, от которой у него на шее вздувались вены и он грозно шипел, надеясь избежать всего этого, поэтому понимает, что у него нет шансов. Ему не сбежать снова, потому что Грейс закрыла проход за собой, как только проникла в его душу.

-Смогу. Ради тебя я вынесу все, что угодно. А главное...Приму тебя любым.

Смелость и уверенность застывают в ее золотистых глазах. Она никогда до этого не казалась такой сильной, потому что прятала весь свой внутренний мир – лабиринт чувств, где частенько терялась.

***

Успокаивающая мелодия, доносящаяся из ноутбука. Ароматный и крепкий запах кофе. Оставленная на столе малиновая беретка и бальзам для губ со вкусом персика, потертые и изношенные кожаные перчатки и ключи с брелоком в виде алого сердца. Тусклый свет лампы, падающий на расправленную кровать, где лежит парень, свесив половину тела с кровати, и сидит смеющаяся девушка, запрокидывая периодически голову назад. Их лица при таком освещении кажутся чересчур бледными и неестественными, как у мертвых. Но выглядят они куда лучше, чем раньше, более оживленными и эмоциональными, будто кто-то вдохнул в них жизнь, но ничего такого не было, они сами стали такими. И все благодаря вечеру в лесу под надзором луны и ее приспешников - звезд, которые внимательно следили за парочкой, пока те, делясь друг с другом самым важным, сидели возле водопада на холодной земле и опускали руки в ледяную воду, что морозила им руки. Они вместе плакали, кричали и шептали, наполняя лес шорохами, всхлипываниями и шумами. А затем, уставшие и свободные, поплелись домой с дырами в груди, где заперты когда-то были птицы – безжизненные и серые, как весь мир, они освободились вместе и окрасились в необыкновенные цвета прошедшей осени. Наполнились огненной краской пылающей и пестреющей в каждом крохотном пере, после чего благополучно, под звуки ласковой Земфиры, испарились за горизонтом, где встречаются луна и солнце, и, обменявшись пламенным приветом, расходятся, кто куда.

Теперь обоим легче, но не забыть всего того за один несчастный миг страданий многолетних, поэтому они пообещали друг другу быть рядом лишь «сегодня». Но оба понимали, что это «сегодня» может затянуться на несколько дней, пока двоим не удастся принять все то, что несли их души на себе, страдая и обливаясь кровью. Оставалось всего-то смириться с тем, что у них нет времени бежать друг от друга, чтобы проверить получится ли разорвать нити, которыми их прочно пришили, нет времени отрицать надобность общения, которым ни один не может насытиться в полной мере и все требует еще в любое время дня и ночи, нет времени на пререкания и лишние слова. В запасе всего месяц прежде, чем оба дойдут до приписанного конца, созданного кем-то, но не Грейс и не Харви, им только суждено увидеть его. Вцепившись в друг друга и осознав, как важно иметь опору, паре наконец удалось принять свое предназначение – встретить последний рассвет и проводить последний закат, утонув в сиянье гордой и величественной луны.

За вечер и ночь, за все прошедшие часы Грейс и Харви приняли несколько решений. Первое, касаемо проекта, было принято, почти, сразу. Вся эта история с детством девушки так тронули парня, что он смог после всех возмущений и недовольств ни задаться вопросом, почему мать и сестра так обошлись с маленькой девочкой? Неужели им было совершенно все равно, несмотря на то, что они каждый раз старались провести с ней время, даже тогда, когда отец-тиран запрещал это делать из-за ревности к младшей дочери и своеобразной любви? После рассказа создалось впечатление, что все трудности семья преодолевала именно ради того, чтобы наладить судьбу крохи, обрадовать ее любой мелочью, лишь бы вызвать на детском личике ту бурю положительных эмоций, сравнимую с множеством ярких петард, взрывающихся громко и неожиданно, и после которых с неба падают цветные звездочки. Ведь по этой причине Грейс так зависима от кратких, но счастливых моментов жизни, что кроют в себе то незаменимое настоящее счастье, она так привязана к паузам, позволяющим застыть в какой-то миг, чтобы прочувствовать всем своим нутром бурю, позволить ей разлиться по телу, по венам. И разве эти старания могли закончиться тем, что мать и сестра, прежде веселившие девочку, дарящие ей совместные минуты, что превратились в мечты и тут же рухнули, иссохли и рассыпались в девичьих руках, бросили Грейс на пути, где ее поджидали и ветки, и камни, о которые она спотыкалась и падала, разбивая колени? Нет, Харви не верил, что все это было напрасно. Конечно, он не мог утверждать этого, но селившиеся внутри сомнения он гнал с такой уверенностью, будто ему была известна вся правда. Потому он предложил совместить проект, целью которого было невероятное открытие, сделанное студентами, с поиском ответом на главный вопрос: «Как сейчас живут твоя мать и сестра? Не жалеют ли они о содеянном?». Несмотря на многочисленные раздумья и пустоту в сердце, напоминавшую о себе фантомной болью, потому как раньше это дыра была хоть чем-то и как-то прикрыта, девушка решилась на огромный шаг. Убедив себя в том, что рядом с Харви можно вынести и всю гнусную правду ее семьи и пережить болезненную трагедию, и услышать признание, произнесенное излюбленным голосом. Ведь парень давал какую-то странную, но сильную уверенность в себе, будто являлся источником сил и терпенья, хоть и сам нуждался в том же.

Вторым решением стал договор о том, что между парой не может быть никаких серьезных отношений, вплоть до выражения чувств. Их нужда друг в друге обусловлена лишь тем, что оба они не справляются поодиночке и потому используют дружбу в качестве опоры, которая поможет дойти до конца. На это оба согласились без раздумий, хоть в голосе каждого прозвучало непривычное ни для Грейс, ни для Харви еле заметное разочарование. Будто это было чем-то важным, но теперь не имело смысла, потому что было вычеркнуто из их жизни.

8:45

Девушка медленно поднимается с постели, растягивая руки в стороны, чтобы как следует размять затекшие конечности. Она делает над собой небольшое усилие и встает, натягивая вниз юбку горчичного цвета. Парень все также лежит с прикрытыми глазами, верхняя часть его тела опущена на подушку, а нижняя свисает с кровати. Его черные ресницы спутались, а потрескавшиеся губы в край пересохли, измученный и утомленный, он недовольно мычит. И все потому, что он, как и девушка не спал ночью. Последних сил не хватает даже на то, чтобы приподняться и испить воды из стакана, мирно стоявшего на прикроватной тумбе, поэтому он указывает на него пальцем, затем наводит себе на рот и что-то невнятно бурчит. От чего девушка хохочет. И смех ее до того ангельский и дивный, что парень тоже улыбается, складывая руки в замок на животе.

Он приоткрывает один глаз и, щурясь, снова повторяет просьбу уже более разборчиво, но из всего этого Грейс понимает только одно слово.

-Пить! – заметив, что девушка никак не реагирует, Харви приподнимается на локтях и злобно пыхтит, напоминая тем самым морщинистого старичка из библиотеки, - ну же, Миллер, пожалуйста. Или ты желаешь, чтобы я умер от жажды?

Грейс послушно движется к тумбе, демонстративно виляя своими широкими бедрами, выставив вперед руку и согнув ее в локте, изображая официанта. Она делает самое доброжелательное выражение лица, слегка приподнимает уголки губ и поднимает стакан с водой. Не обращая внимания на хохот Харви и на то, как он изворачивается на постели, девушка, сама еле-еле сдерживая смех, подает ему напиток и, учтиво поклонившись в приседе, макает пальцы в воду и брызгает ей прямо в парня.

-Я подумала, вам надо освежиться, - не успевает она порадоваться своей гениальной подаче, как падает вниз. Харви резко притягивает ее к себе и усаживает рядом.

-Вы, мадам, дерзите.

Он оставляет растерянную девушку сидеть, а сам подходит к окну и распахивает шторку, чтобы увидеть, что творится на улице.

Снаружи тихо, многие еще спят в своих домах. Лишь одинокий ветер гуляет по длинным освещенным фонарями улицам, подхватывая с собой снег, укрывающий дороги. Темнота постепенно отступает, отпускает из своих объятий город, уступая место свету, который уже мелькает где-то на горизонте, где встречаются луна и солнце. Прошло несколько дней с тех пор, как возле домов стали образовываться сугробы, и теперь они гораздо выше и крупнее. И в них со вчерашнего вечера виднеются небольшие следы и вмятины – последствие игр детей. Все привлекает своим таинственным очарованием. Парень замечает, как клочок газеты слетает с лавочки и несется по земле вперед, он следит за ним взглядом, пока тот не застревает в снегу. Тогда он усаживается на подоконник и обхватывает колени, чтобы поместиться целиком. Его резкая переменчивость настроения напрягает, стоящую в другом конце комнаты, Грейс, но она старается не подавать виду. Вместо этого девушка подходит к дверному проему и, замерев в нем на несколько секунд, выходит из комнаты, потому как в голове ее проносится мысль о том, что парню необходимо побыть в одиночестве. Она и так гордится тем, как он старался не сорваться и не сбежать, и как он сохранял приветливость рядом с ней, чтобы не обидеть своей грубостью, мелькающей изредка в голосе. Но у него, как и у обычного человека, наступает предел, когда необходимость в общении переходит на достаточный уровень и, почти, на грани между зеленым и желтым цветом, предупреждает об опасности. Грейс оставляет его, позволяя вкусить сладость одиноких минут, и сама замечает, как ноги подкашиваются от усталости. Она впервые вдоволь наговорилась.

Усевшись на ступеньку, она облегченно вздыхает, и краешки ее губ слегка приподнимаются в улыбке. Она слегка наклоняется, кладя голову на свое плечо и подперев щеку руками. Впервые за долгое время ей так хорошо, особенно от того, что ей удалось приблизиться не только к собственному счастью и исполнению желания – поладить с Харви – но и к самому парню. Все еще не верится, что девушке удалось разрушить крепость и пробраться через тернистый лабиринт, подобравшись к замку, который обвили алые розы залитые кровью, осталось всего-то войти внутрь и найти своего принца где-то наверху. Но вместе со счастьем приходит и тоска. Уныло сжимается внутри сердце, когда в голове девушки возникает не позабытый и неизменившийся образ сестры – ее белокурые длинные пряди и блеск в глазах, привычка закусывать нижнюю губу от стеснения, любовь к нежным оттенкам и детская наивность, смешанная со строгостью и слишком взрослыми пониманиями мира, приторный аромат духов с нотками жасмина, впитавшийся в кожу и волосы, миндалевидные глаза, которые девушка так не любила, и романтичные платья, составляющие, почти, весь гардероб, как у героинь из романов.

«Каково тебе сейчас, в другой стране, вдалеке от нас? Надеюсь, ты все также ласкова к людям, читаешь французские романы и ведешь себя так, как подобно девушкам во времена девятнадцатого века, ведь ты так ими восхищалась все детство. А что насчет зефира, сладкого и воздушного, я бы с удовольствием съела его с тобой», - Грейс утирает скатившуюся слезу и, отругав себя за свою излишнюю эмоциональность, спешит спуститься вниз, запретив себе предаваться воспоминаниями.

Снизу ее встречает Кассандра, которая буквально светится. Расхаживая по кухне в строгом изумрудном платье, она поправляет прическу, которую, по всей видимости, сделала в салоне, и спешит к девушке, чтобы поскорее принять ее в свои объятья. Обводя все вокруг взглядом, Грейс замечает на столе сумочку, возле стола стоит собранный чемодан, а сверху на нем сложен темно-синий кардиган, женщина непривычно взволнованная и в движениях ее читается нервозность; она то поправляет накрученные локоны, то бегает взглядом по тому, что осматривает девушка, а иногда неловко потирает шею. Она не спешит обнимать Кассандру, наоборот, отходит чуть назад, делая неуверенные шаги. И что-то в доме кажется ей не таким, словно он опустел и потерял ту необыкновенность и уют, что приобрел, когда женщина следила за порядком в нем.

Грейс обходит стол, проводя по нему пальцами, как бы стараясь найти в нем то, что она нашла, когда в первый раз пришла сюда, то радушие, с каким ее приняли, но все в этом доме будто бы окрасилось в серый. Игнорируя вопросы, девушка медленно опускается на стул, погруженная в свои мысли. Конечно, она уже догадывается, что может произойти, наверняка Кассандра скажет, что уезжает и что собирается построить семью с Итеном, что теперь она будет приезжать лишь на праздники, такие как Рождество или День Благодарения, чтобы привезти подарки и провести время, упомянет и то, что Харви достаточно взрослый, поэтому сможет жить один. Потом она начнет привозить детей, делать вид, будто не оставили парня наедине с его проблемами или, если быть точнее, не бросила его на распутье судьбы. Вот только Грейс знает, что приезжать будет не к кому, дом в конец опустеет, обретет печальный вид и закроет свои двери для всех, кто захочет повидаться с его хозяином, потому как тот давно будет разлагаться в могиле. И ее слезы и извинения не будут услышаны, ведь мертвым этого всего не нужно. Девушка и не замечает того, как к ним на кухню спускается Харви. Он также задумчив, как и несколько минут назад, когда сидел у окна с поджатыми коленями.

Парень замедляется на последних ступенях, когда видит странную картину перед собой: тетушка держится за чемодан, осматривая в последний раз кухню, к которой успела привязаться, Грейс потирает ладони, уставившись на стол, пока по лицу ее стекают слезинки. В голове проносится мимолетная мысль, но он не задерживает ее, потому что не хочет не о чем думать, все и так достаточно очевидно. Он разочарованно хмыкает и движется к тумбе, где спрятаны все сокровища бывших жильцов в виде крепких напитков. Тогда Кассандра устремляется вперед, но оказывается отвергнута. Харви выставляет вперед руку, опустив вниз взгляд.

-Я все объясню, милый. Мне правда жаль, - она не договаривает, потому что парень перебивает ее.

-Жаль? К черту твою жалость, тетя.

И только когда он поднимает на нее совершенно пустые, безжизненные и разочаровавшиеся глаза наполненные горькими слезами, лишь когда он жалобно всхлипывает, сдерживая болезненный крик внутри, в душе, когда он краснеет от злости. Кассандра и Грейс замирают, обе растерянные и напуганные. Парень сжимает ладони в кулаки, прикусывая губу до крови, по его телу пробегает тремор и на шее проступают вены.

Сейчас он напоминает девушке себя, ведь он так же, как и она, оказался расстрелян с тыла пулей, что принадлежит родному человеку, уничтожен и растоптан. И вид его настолько жалостный и беспомощный, что ей невольно хочется броситься к нему, но ноги превратились в вату, а голос неожиданно пропал.

Словно гром, звучит его голос, раздаваясь по всей комнате.

-Собирай свои вещи и сбегай. Снова. Как и после смерти родителей, беги без оглядки, давай. Чего ты ждешь?! – он со всей злости пинает чемодан, так что тот отъезжает назад к самой стене, вылетев из рук Кассандры, - всех похоронила и продолжаешь с этой глупой улыбкой на лице бежать куда-то. Не волнуйся, я дам тебе возможность приехать в этот дом еще раз, тогда то ты и повеселишься.

Харви на миг замолкает, но все-таки договаривает.

-На моих похоронах.

Слезы застывают в его глазах, а голос под конец предательски срывается. Он направляется к выходу, сунув руки в карман. Его свирепый взгляд в последний скользит по Кассандре, прожигая насквозь, его серые глаза кажутся намного темнее, будто в один миг чернеют, как грозовая туча, в них сверкает молния. И от беззвучного раската грома женщина неловко съеживается, по уголку ее глаза стекает слеза, точно первая капля дождя.

Парень покидает дом. На душе у него бушует ураган, способный разрушить все что угодно на своем пути, он разрастается изнутри, сметая с пути все лишнее; им правит гнев, сильный и неподвластный, прожигающий вены. Позволить себя чувствовать – ошибочное решение. Спустя столько времени контроль над эмоциями исчез, потому как контролировать было некого, а теперь... Невозможно сдержать в себе все, что копилось в душе на протяжении стольких лет, просто невозможно запереть бурю за несчастной дверью, не получится спрятать все в душе, когда-нибудь и ее бесконечное пространство переполнится, и она распахнет свои врата, разрушая и себя, и своего владельца. Харви мчится вперед, не замечая вокруг абсолютно ничего, не бегающих вокруг детей, которые стреляют друг в друга снежками, не проезжающих машин, не красоты умиротворенной природы. Тонкая кофта, в которую парень одет, пропускает через себя леденящий холод, и тот пронизывает все тело от верха до низу, но тот даже не обращает внимания, он в не себя от ярости. Распущенные волосы развивает ветер, да и слезы давно замерли на щеках, стянув кожу и покалывая ее.

Завернув за угол, стоящего на конце улицы дома, Харви останавливается. Он прислоняется спиной к стене и медленно скользит по ней вниз, пока не оказывается на земле. Блуждающие в голове мысли пропитаны ненавистью и ядом, они отравляют сознание парня, не позволяя разуму вступиться за Харви и помочь ему посмотреть на ситуацию ясным и осознанным взглядом. Одна за другой внедряются глубже в разум, затуманивая его, и напоминая парню о том, как он ничтожен и что жизнь не терпит таких, как он – изгоев – она специально изнуряет его грешную душу и заставляет питать ненависть к себе и своим решениям, будто бы существуют более правильные, чем принимает парень. Ее выходки и «сюрпризы» норовят разломать Харви пополам, словно тростинку, ради развлечения и шоу, ведь какой цирк без представления. Веселее, когда акробата ждут трудности, когда ему приходится делать такие трюки, от которых у всех зрителей перехватывает дыхание. И только воспоминание о Грейс, всплывающее где-то далеко, для того, чтобы показать Харви, что не так уж и плохо существовать, что наслаждение кроется не всегда в успешной карьере или семье, достаточно золотистых глаз, ослепительной улыбки, нежной кожи, прикосновения к которой вызывают мурашки, и поддержки, что предоставляет девушка. Все это, как глоток свежего горного воздуха - отрезвляет, приводит в чувства, греет душу.

Сплошная тьма, застелившая и окутавшая сознание, рушится, когда через нее пробивается яркий луч света. Но предательство тети намного плотнее. Потому как доставляет огромное количество боли. Харви ежится от холода, он обнимает свои колени и упирается лбом в руки. Изо рта выходит белый, теплый пар и тут же растворяется в воздухе. Парень все задается вопросом, почему. Почему даже после потери всей своей семьи Кассандра не остается здесь, рядом с тем, кто все еще живет и дышит, кто был и остается тем незначительным кусочком большой семьи. Почему она без оглядки убегает вдаль, бросаясь то в путешествия, то в объятья мужчин, лишь бы никогда не вспоминать об этом месте, не знать его и не бродить вновь по его окрестностям. Почему не забирает Харви с собой и элементарно не предупреждает об уезде, что вынуждает ее бросить его в одиночестве так резко. На эти вопросы парень никогда не получит ответы, да и нужны они ему? Он привык терять людей, так что случилось в этот раз.

В конец замерзнув, парень поднимается с земли, стоя на ногах из последних сил. Стоит ему сделать шаг, как на него что-то накидывают. Не сразу подняв взгляд на возникшего перед ним человека, Харви щупает то, что на него накинули, и понимает, что это пальто. Он резко поднимает голову и видит перед собой Грейс. Она смущена и потеряна, взгляд ее встревожен и напряжен, но эта по-прежнему она, та девушка, которая в очередной раз его спасает, это точно она, в своей юбке горчичного цвета, когда-то белых ботинках потрепанных временем, черных колготках и бежевом пальто, в малиновой беретке и на губах у нее наверняка еще остался персиковый бальзам. Резко разгорается желание прижаться к ней, как можно крепче, вжаться и раствориться в объятьях, втягивая носом полюбившийся аромат духов, уткнуться в мягкие волосы или распробовать все-таки бальзам на вкус, скорее всего, он маслянистый и останется на языке, но это почему-то забавляет. Вместо исполнения хоть одного желания, парень говорит кроткое и сухое «спасибо», после чего движется в неизвестном ему самому направлению. Его тянет куда-то вперед, дальше, лишь бы не возвращаться обратно в точку возврата, где больше ничего не ждет, кроме боли и страданий, даже Кассандра успела сбежать оттуда. Теперь она бежит туда, где ждет всех точка невозврата, когда-нибудь они все будут там, все развеяться по воздуху или оставят свои облики глубоко под землей, в которой они начнут умиротворенно разлагаться в тишине, прислушиваясь костлявым ухом, как птицы поют свои похоронные песни на тонких ветвях деревьях, меняющихся с каждым последующим временем года, как и обстановка на кладбище, но не как мертвые с пустыми глазницами. Те навсегда убаюканы гробовой колыбелью в деревянных ящиках.

Грейс плетется рядом, она не менее задумчива и отстранена, и это делает ее сейчас особенно привлекательной и загадочной, будто она все та же «незнакомка», обиженная и обитающая в мире, который никогда не воплотится в реальность, та самая, с которой столкнулся Харви в больнице. Не было ни секунды, когда мы наедине с парнем девушка не думала об их неожиданной связи, о встрече в лифте и разговора в университете. А вечер возле больницы... Она потирает покрасневший от холода нос и вжимается в шарф, замечая, что Харви так и не натянул на себя пальто. Преодолевая смущение и пряча свои румяные щеки, Грейс осторожно касается пальцев Харви, крепко-накрепко вцепившихся в черные джинсы, чтобы не напугать его, но он все же вздрагивает. Ее пронизывает непонимающий взгляд, который сменяется тем позабытым и изменившемся со временем безразличным и безжизненным, от которого у девушки невольно пробегают по спине мурашки. Такой Харви ей явно не нравится. Но она понимающе относится к утренней ситуации, поэтому, несмотря на внутреннее разочарование, берет инициативу в свои руки и помогает парню надеть пальто. Она управляет им, пока не закручивает на его шее свой шарф, от которого веет чем-то сладким и приятным, и не отходит чуть-чуть назад, чтобы полюбоваться своей работой. Затем девушка забавно наклоняет голову набок и слегка улыбается, также очаровательно, как и всегда. Колеблясь от различных чувств, смешавшихся в единый коктейль с неразборчивым вкусом: не то гадким, не то слащавым, Харви произносит несколько слов, сохраняя при этом монотонность и холодность.

-Давай я провожу тебя до дома. Не стоит гулять полураздетой, - он начинает стягивать с себя девичий шарф, но Грейс его останавливает.

-Оставь его себе, пожалуйста.

-Посмотри же, у тебя вся шея оголена. Глупая, заболеть захотела?

-Сам ты глупый. Между прочим это не я в тонкой кофте на улицу выбежала! – девушка надувает от обиды губы и быстрым шагом направляется к той улице, на которой стоят их дома. Она сердится, но не сильно, скорее, для вида.

Харви торопится догнать ее. И когда, поравнявшись с девушкой, обращает внимание не ее красное лицо, усмехается.

-Такая же надутая, как в нашу первую встречу. Злюка жуткая.

Эта фраза заставляет девушку остановиться, подхватить с земли кучку снега и кинуть ее прямиком в лицо парню. Попав четко в цель, она широко улыбается и начинает пятиться, чтобы, если что, успеть убежать. Но следующий шаг оканчивается полным провалом. Она спотыкается и падает прямиком на асфальт, издавая жалобный стон.

Парень спешит на помощь. Зря. Холодный снег рассыпается по его лицу, когда попадает в нос. Медленно таит и оставляет влажные следы под глазами. От недовольства Харви фырчит и потряхивает головой, чтобы оставшиеся частички снега слетели вниз. Затем он подхватывает из ближайшего сугроба пару комочков и запускает их в девушку. Та снова надувает свои пухлые губки и строит сердитую рожицу.

-Лежачего не бьют! – она переворачивается на живот и, не обращая внимания на то, что ее юбка намокает, как и пальто, принимается ползти, как толстая и неповоротливая гусеница. Отталкиваясь ногами, девушка медленно продвигается вперед, пока парень зажимает рукой рот, лишь бы сдержать громкий хохот. Но Грейс выглядит чересчур смешно, чтобы не посмеяться с ее дурачества. Поэтому по всей улице раздается самый искренний, самый заливистый и солнечный смех Харви, которому удивлена не только Грейс, но и он сам. Ему давно не удавалось так смеяться, в полную силу, испытывая настоящую радость, а неподдельную, ту, что вырывается неожиданно, но менее правдиво.

Они оба глядят друг на друга и на секунду замирают, чтобы насладиться моментом. Тем самым, который частенько ловит Грейс, чтобы прочувствовать всю прелесть своего существования. Ту, что позволяет впитать в себя счастья всеми частичками тела, что ничем незаменима. Не замечая вокруг себя прохожих, спешащих по своим делам или просто прогуливавшихся по улице вдоль домов под кружащиеся хлопья снега, которые только начали спускаться с неба из несчитанного количества сероватых туч, парень молча стоит, перебирая пальцами нитки на кармане пальто, что начал отрываться, а девушка лежит на снежном ковре и смотрит на небо.

****

Дом одаривает Кассандру прощальным взглядом, он неторопливо провожает ее до самого забора с какой-то печалью и тоской. Его голубизна, вдруг, тускнеет, как и обнаженные кусты, словно поникшие и высохшие окончательно. Женщина преодолевает расстояние от крыльца до калитки, затем ненадолго останавливается, чтобы втянуть носом побольше воздуха и осмотреть родные края, в которые ей больше не хочется возвращаться, потому что здесь больше нет прежнего уюта. Осталось лишь прошлое поглощенное безжалостным временем, убившим все то, что когда-то было здесь. Все, что любила Кассандра. Со смертью отца исчезла и прежняя атмосфера. Теперь этот дом такой же пустой и мертвый, как и тот, в котором раньше жила небольшая семейка, которую женщина навещала по праздникам, чтобы подарить подарки своему любимому племяннику в виде новой машинки на пульте управления или журнала с супергероями, а также обрадовать его лучшего друга – лучезарного мальчишку с пшенично-золотистой копной волос, словно поле пшеницы, освещенное солнцем – проведать родителей, не молодеющих с годами. Мертва и земля, что держит на себе Кассандру, она будто пропитана всеми несчастьями и болью, тем, что женщина так старательно избегает. Она, как и в детстве боится смерти, особенно смотреть ей в глаза. Именно поэтому не находит лучшего способа, как прятаться в других уголках мира, бежать по извилистым путям, что есть мочи...Жаль только все они ведут к одному, туда, где суждено ей видеть несчастного и грустного мальчишку, с пустым взглядом и дырой в сердце, с желанием встретиться с близкими, которые так резко покинули его, оставив в мире одного.

«Они бросили тебя, Харви...А я бросаю тебя, милый. Мне жаль, что я не могу поступить иначе», - говорит про себя Кассандра. Поправив шелковый шарф на шее, она закрывает калитку и движется к подъехавшей машине Итана.

Мужчина подмигивает ей, но у женщины слишком омерзительное настроение, чтобы отвечать тем же весельем. Она обходит машину с другой стороны и открывает дверцу. Прежде чем окинуть салон взглядом или сесть в него, Кассандра отводит взгляд вдаль. И тут замечает вдалеке Харви и Грейс. Они стоят возле друг друга и хохочут – им хорошо вместе. Смахнув со щеки слезинку, женщина все-таки усаживается и тут же отворачивается к окну, ясно показывая Итану, что она не настроена на разговор.

Машина трогается с места и начинает удаляться от дома, от места скопления боли и трагедий. Хотя, может дело вовсе не в доме, но Кассандра не хочет об этом думать, ее ждет дорога в счастливое будущее, в жизнь наполненную любовью. И это единственное, что должно занимать женщину, когда перед ней открывается чудесный вид: снег покрыл и объял весь город в свои объятья, он спрятал под собой каждую стоящую на парковке машину, крышу чужих домов, деревья и кусты, заботливо укрыл лавочки, засыпает идущих людей. Сквозь сгусток светло-серых облаков пробивается несколько солнечных лучей, они светят так ярко, что женщина слегка жмурится. Тревожное трепетанье сердца не дает покоя. Обычно бегство давалось ей проще, но сейчас мысли мрачным комом заполонили голову. Чтобы избавиться от них Кассандра принимается массировать веки с закрытыми глазами, но ничего не помогает. Тогда она решает поискать подходящую для длительной поездки мелодию, чтобы успокоить нервы музыкой, но и это никак не действует на нее. Расслабив плечи и постаравшись найти удобное положение, она ощущает разгоревшуюся за один несчастный миг тревогу и раздражение. Вина все еще гуляет по ее голове, закрадываясь в такие воспоминания, в которых быть не должна, она выворачивает их наизнанку и пропитывает целиком и полностью.

Итан, замечая волнение любимой, старается предпринять что-нибудь, чтобы выведать причину ее беспокойства.

-Уверена, что в порядке? Мы можем обсудить все. Если ты, вдруг, передумала, ничего страшного. Нью-Йорк может и подождать, вернемся обратно и поживем пока у Харви, думаю, он не будет против. Там хватит места на всех, да и жить будет веселее, начнем готовиться к Рождеству. Милая? – мужчина, оставив лишь одну руку на руле, проводит другой по щеке Кассандры, но та резко вздрагивает.

-Ты можешь ехать молча? Харви сам справится, - произнося эти слова, Кассандра замечает, как фальшиво они звучат, и как дрожит ее голос. Она нервно поправляет прическу, приглаживая выбившиеся пряди, трет кончик носа и кладет руки себе на колени, чтобы успокоиться наконец.

Справиться ли Харви на самом деле? Скорее всего, он ненавидит ее всем сердцем и проклинает на чем свет стоит, за то, что она такая трусиха. Он прав. Она не нашла в себе силы устоять крепко на месте, потому что смерть это слишком страшно, потому что когда теряешь всю семью тебе хочется ухватиться за кого-то другого, чтобы не утонуть. Кто-то добровольно утопает, кто-то спасает себя сам, а кто-то просто Кассандра, беспомощный и жалкий, неспособный тащить себя к тихому берегу самостоятельно, цепляющийся за любую щепку, чтобы хоть на миг задержаться над водой для нескольких глубоких вдохов. На удивление женщина прекрасно понимает чувства Харви, ей было также обидно помогать отцу собирать вещи из их старого, крохотного домика, стоящего неподалеку от винодельни, чтобы переехать куда-нибудь подальше лишь потому, что дух жены преследовал мужчину, он сходил с ума от ее ласкового голоса, звучащего в уголках жилища, и томного образа, блуждающего по коридорам в ночное время. Чаще всего возле комнаты бедного внука. Тот тоже слышал бабушку, она частенько заглядывала в его ночные кошмары, в которых он старался спасти ее, но все было тщетно. Жаль только отец так и не признался в проделках своего разрушенного разума, он ссылался на то, что Харви нужно более подходящее место, где он смог бы найти друзей, гулять по вечерам и кататься на старом, поцарапанном велосипеде, веселиться и забыть про ужасы своего детства. Но это было не более, чем отговорка, и отец, и Кассандра оба это понимали, но не ничего не предприняли. Каждый бежал от чего-то своего, позабыв обо всем другом, окружающем мире, знакомых, собственных мечтах и воспоминаниях, а главное бежали от Харви. Этот мальчишка потрепанной несправедливостью и жестокостью жизни был брошен с самого начала, но никому в голову не приходило, что он несчастен, что ему нет дела до переезда и взрослых проблем, его не интересовали глобальные проблемы мира и вымирание животных, он просил всего каплю любви, а вместо этого его одарили букетом страданий и боли. Он пережил то, чего не выдержал бы никто из его семьи и даже после этого нашел в себе силы продолжить улыбаться, потому что его реанимировала Грейс. И тогда, надеясь от поддержку единственного живого человека – тетушки – он вновь был отвергнут.

Женщина виновата поджимает губы, задерживая слезы. К горлу подступает тошнота, так мгновенно, что ей приходится приказать Итану остановить и вылететь пулей из машины. Свежий воздух помогает прийти в себя, но не до конца. Перед глазами предстает взгляд Харви, полный слез и...Сожалений? Только сейчас женщина вспоминает, как смотрел на нее племянник несколько минут назад. Он жалел о чем-то очень сильно, будто во всем невыносимом ужасе была его вина или в том, что из всех родных именно он остался жив. Этот взгляд ей так знаком. С этим приходит и осознание, женщина прокручивает в памяти утро, когда она приехала домой и столкнулась с негодованием Харви, ведь тогда он дал понять, что не будет продолжать страдание и в ближайшее время оборвет череду смертей.

Испуганная, Кассандра судорожно вытаскивает из сумочки мобильник и дрожащими пальцами набирает заученный номер. Прислоняет к уху. Раздаются долгие гудки. Еще. И еще. Женщина смачно ругается на все, что только можно. Выглянувший из машины Итан непонимающе оглядывает любимую.

-Что случилось, черт возьми? Может, скажешь? Кассандра!

Она предупреждающе показывает в воздухе указательный палец и шипит. Но когда с другого конца телефона доносится совершенно спокойный голос вперемешку с грубым тоном, женщина дает волю эмоциям. Перед глазами мелькает жизнь, словно фильм, длиною в бесконечность, злая и жестокая, перемешанная черно-белыми и яркими цветами в зависимости от фрагментов, и Харви в ней тот луч света, что запечетляет камера. Чересчур светлый и ослепляющий, но при этом манящий.

-Да? – как только парень это произносит, раздается недовольное шипение, по всей видимости, Грейс. Она просит его быть более приветливым.

-Я хотела...Хотела узнать, как ты? – на самом деле Кассандра хочет сказать другое, совсем другое, кричать о своей любви к нему, о сожалении, о том, что она готова сделать для него что угодно, чтобы загладить вину, но эти слова застревают комом в горле и царапают его изнутри.

-Если только для этого, то я предпочту обсудить с Грейс наши планы.

На другом конце слышится глухой удар, а затем шепот парня и девушки. Кассандра застывает в ожидании, выпуская изо рта клубы пара и прикусывая кончик ногтя. Она изрядно волнуется, так что тело содрогается от каждого вдоха и выдоха и напрягается еще сильнее, напоминая натянутую струну, которая грозит вот-вот порваться.

-В порядке. Я в полном порядке. Ты уже уехала? Хотя не отвечай, мне незачем это знать.

-Нет, мы успели проехать всего квартал, - женщина всеми силами старается проглотить ком, который все также мешает спасти свое счастье, приблизиться к тому, от кого она на протяжении всего времени старалась держаться на три шага назад. И так каждый год. Все дальше и дальше, - Извини меня.

-Что? – удивленно переспрашивает Харви. И в его голосе снова играют нотки горечи и сожаления, как в момент ссоры дома.

-Извини меня, если сможешь. Я знаю, что много чего натворила, знаю, что отстранялась от тебя, когда твои родители погибли. Уже тогда я боялась того крохотного младенца, лежащего в кроватке и строившего забавные рожицы, потому что не готова была брать ответственность за тебя, слишком молода и неопытна. Но кому-то бы пришлось тебя воспитывать. Это сделали твои бабушка с дедушкой, а когда постепенно не становилось и их, я лишь приближалась к своему страху. Неизвестность страшила меня и преследовала. Я бежала и до этого, бежала после одной смерти от последующих и от тебя. Мне казалось, что ты не заслужил такую тетю, она не научит тебя чему-то и не подскажет, как правильно жить, она не поможет в трудный момент и не покажет, что нужно чувствовать, когда у тебя кто-то умирает. На похоронах твоего друга я отчаянно пыталась перебороть свои сомнения, но все было тщетно. Ты был так разбит и потерян, что мне становилось все больнее и страшнее. Зато я знаю одно, ты справился сам. Каждый бы позавидовал твоей силе воли, умению двигаться дальше. И как бы ты не отрицал тот факт, что невольно преодолеваешь все расстояния и сжигаешь за собой мосты в прошлое, это так. Мне удалось убежать далеко от начала моего пути, но не от тебя. Но только сейчас ближе к концу пути я осознала, что не хочу больше двигаться без моего любимого племянника, я готова. Готова утирать твои слезы, когда тебе плохо, зашивать тебе вещи, готовить завтраки, обеды и ужины, терпеть твой несносный характер, ругаться на то, что ты слишком поздно пришел домой или что с кем-то подрался, объяснять почему небо голубое и трава зеленая, повторять изо дня в день, что люблю тебя. Люблю до бесконечности и обратно. И если ты возненавидишь меня всей душой, не захочешь видеть и забудешь навсегда мое имя, я пойму и приму. Ты заслужил сжечь с мостами и меня, потому что всю свою дорогу и кидала в тебя спички, но они вечно тухли, не долетая. К сожалению, нам не изменить жизнь «до», но мы всегда в ответе за наше «после», мы создаем его из всего, что имеем и хотим иметь.

Женщина делает паузу, чтобы отдышаться. Слова потоком лились из нее, освобождая пространство внутри. Стало намного легче. Ее напуганная птица покинула свою клетку и устремилась туда, где будет ждать счастье, но вопрос лишь в том, долетит ли оно?...

-Не нужно стесняться своих страхов. Все мы чего-то боимся. Кто-то жутких образов в темноте, кто-то безобидных и не очень насекомых, а я боюсь двух вещей: услышать еще хоть раз от Эрвина слова, которые больнее острого ножа терзают трепетное сердце и, разрывая его на куски, твердят тебе о том, что умер твой любимый человек, и потеряться в безграничном небытие, так и не повидавшись с теми, кто зажег во мне первый огонек, научил петь колыбельные, чтобы успокоить безжалостную вьюгу в душе, и показал, для чего мы все преодолеваем такой невероятно длинный путь под названием «жизнь». Думаешь, я еще увижу их блестящие улыбки и горящие глаза, которые пробудят во мне не просто тусклый свет огня, а что-то большее, например, целое пламя? Надеюсь, его будет достаточно, чтобы объять меня целиком, как это делал Бенджамин, когда глупо танцевал, а потом наваливался на мое плечо, будто был пьян, чтобы обнять. Надеюсь, он наделит меня своим теплом, как это делал волшебный плед бабушки. И надеюсь, он сожжет меня полностью, как боль от потери дедушки. Вот чего я боюсь. Ты тоже боишься, только иного, и в этом нет ничего такого. Необязательно преодолевать страх, главное научиться с ним жить и совладать. Я поверю тебе. Один раз. Но у тебя не так много времени, чтобы что-то предпринять, - Харви хмыкает, и этот звук напоминает женщине усмешку, не злобную, вовсе нет, а наполненную какой-то уверенностью и лаской, - мой дом – твой дом. Вот только ужин сегодня с тебя, если вернешься до вечера. Мы с Грейс хотим ту курицу, которую ты готовила в день вашего с ней знакомства. И Итена позови.

-Я успею, я...Я уже бегу, Харви, - запинаясь, твердит Кассандра. И спешит закончить вызов, чтобы поскорее сесть в машину и вернуться обратно.

****

Blue Parkway

Лис-Саммит Медицинский Центр

Солнечные лучи проникают прямиком в темный кабинет, освещенный лишь настольной лампой, которая сдвинута, почти, на край стола из-за огромного количества папок и листов, сваленных в одну кучу. Они просвечивают сквозь закрытые жалюзи бирюзового цвета. С приоткрытой форточки тянет свежим, морозным холодом, пробирающим насквозь. Мужчина слегка ежится от холода и, потирая плечо одной рукой, тянется второй к большой запачканной чашке с непонятной мутной жидкостью, еле напоминающую кофе. Это больше похоже на окрашенную воду, да и на вкус довольно гадкое и мерзкое, поэтому мужчина сперва морщится, когда делает глоток, но вместо того, чтобы жаловаться, он ставит чашку обратно и спешит взглянуть на время. Настенные часы весели напротив на стене, стрелки которых бежали чересчур стремительно, словно время норовило поскорее утечь и не оставить после себя ничего, кроме воспоминаний о прошедшей половине дня.

«Уже час. Скоро начну собираться, в этот раз точно», - произносит про себя Эрвин, прежде чем привскакивает на месте от удивления, когда громко отпирается дверь в кабинет и вваливается его неуклюжий экстерн - Мелисса. Она неожиданно выпускает из рук стопку документов, таких же, какие лежат на столе у мужчины, и тут же отпускает пару едких словечек, от которых у Эрвина на лице расплывается замученная улыбка, обнажающая его зубы и собирающая у края губ набор морщинок. Девушка мигом бросается все собирать.

-Мистер Дуглас, вас звал доктор Смит, просил передать, что пациент не дождался завтрашней операции. Он умер около пятнадцати минут назад, если быть точнее, то в 12:44. Сожалею, - девушка понимающе кивает головой и ставит перед Эрвином стопку, которую ей, наконец-то, удалось собрать. Она проводит пальцем вдоль стола, после чего тихо кашляет, чтобы привлечь внимание доктора, так как тот заметно помрачнел и поник. Обычное дело для врача, который не смог помочь пациенту. Мелисса не раз видела мужчину в таком состоянии, поэтому формулирует наиболее подходящую фразу, пока он не закатил истерику.

-Вам лучше пойти домой, развеяться. Не все в наших силах, доктор, порой смерть несправедлива, она отбирает у нас самых сильных. И все же...Возьмите выходной, вы работаете уже которые сутки, это может повлиять на ваше здоровье. Вон какое лицо бледное, - она уныло вздыхает, - Фу, как вы можете пить эту гадость, давайте я угощу вас чем-нибудь получше. Хотите?

-Как я просто уйду домой, зная, что Николас умер? Ему было всего 19, черт возьми! Возьмите выходной вместо меня, Мелисса, и угоститесь хорошим кофе, не упускайте свою молодость, кто знает, что случится, - мужчина резко отъезжает на стуле и встает, чтобы покинуть кабинет, но девушка задерживает его.

-Нам никогда не спасти тех, кто уже умер. Но пока они живы, мы должны помогать им бороться, - сухо отвечает Эрвин и выдергивает свою руку из хватки Мелиссы.

Ты недоуменно похлопывает ресницами и отходит назад, чтобы не разозлить доктора еще больше. Делать нечего. Он никогда не изменит своего мнения, а она и не то, чтобы очень хочет его переубедить, учитывая, что каждая попытка заканчивается неудачей. Но она любит испытывать судьбу, поэтому делает это в последний раз. Так, чтобы просто убедиться в уверенности мужчины.

-Поэтому вы оставили умирать внука вашего друга? Он разве мертв?

В эту же секунду глаза Эрвина наливаются кровью, он в ярости. И злит его совсем не то, что Мелисса об этом узнала, а от безысходности. Он ведь и вправду бросил мальчишку, не предприняв больше ничего, чтобы хоть как-то ему помочь. Тот покидал его кабинет совершенно пустой, потерянный и маленький, метаясь в коридорах безысходности. И никто. Никто. Не подсказал ему дорогу.

А ведь у мужчины была не только возможность, но и желание. Все-таки они всегда были дружной командой, несмотря на частую угрюмость Харви, постоянные брови – домики, придававшие его недовольной и якобы сердитой гримасе более весомый вид, или привычка уходить в себя, зацепившись за мысль, которая перетекает в другую, а та во вторую и так далее. До сих пор Эрвин, как свои пять пальцев помнил встречи с дедушкой парня, как он восхищался внуком и гордился тем, каким способным и умным мальцом растет этот будущий гений. И ни один из них тогда не мог представить, каким Харви станет и что сохранит неизменным в себе, чем продолжит или начнет любоваться, будет ли он помнить историю про печальную и преданную луну, которую его дедушка придумал спонтанно, глядя как-то на небо в темное время суток, сможет ли переехать когда-нибудь в любимый Нью-Йорк. Что был для него так дорог и важен, пока ему с другом не пришлось окунуться в кошмар насилия и жестокости. Станет ли он теперь гениальным пианистом? Ведь Харви так нравилось исполнять по семейным вечерам различные этюды и отрывки, написанные им самим, с каким-то восторгом и трепетаньем, подпевая инструменту несколько нот, а может слов, которые неожиданно приходили в его просторную и неизведанную голову, от чего Бенджамин пищал, словно пятилетний ребенок, радующийся игрушке на Рождество от Санты.

И не хочется ли ему испробовать крем-брюле, что так любил раньше? Борется ли он все еще, как пять лет назад...Эта мысль преследует Эрвина до тех пор, пока он не выскакивает из кабинета с курткой в руках, весь вспотевший от волнения и покрасневший от волны эмоций, окатившей его после слов Мелиссы. Он знает – она ни в чем не виновата и говорит правильные вещи, но ему стыдно признаваться в своей слабости. В том, что он смог бросить разгульную жизнь, но не смог сдержать обещание, данное другу, оставил парня в беде и продолжил заниматься делами в больнице, проводил операции и ни на секунду не задумался о том, чтобы проведать его, узнать, все ли у него в порядке. И жив он вообще? Напуганный своим же вопросом, Эрвин мчится к выходу больницы, задевая по дороге каталку с белой простыней, под которой лежит тот самый парень, что не дождался помощи и сгинул прямо на койке в окружении тесных и отвратительных стен, крохотной тумбы и увядшего цветка на ней, подаренного его девушкой две недели назад. С тех пор она не заявлялась здесь, да и больше незачем. Мужчина поспешно извиняется и спешит в главный холл, где собралась целая толпа пациентов, многие из них общались со своими родителями или друзьями, был и те, что сидели по углам в одиночестве, а кого-то уже уводят на улицу, домой. Но Эрвину некогда оглядываться по сторонам, кажется, будто перед глазами все затуманено.

От такой спешки у мужчины кружится голова, и сердце предательски стучит в висках, он переводит на секунду дыхание, замедляясь, чтобы не врезаться лицом в дверь. Затем хватается за ручку и тянет дверь на себя, та поддается и открывается. Отставляя больницу – место, которое служит Эрвину укрытием от многочисленных бед и проблем, от осознания того, что он не имеет семьи и ему незачем спешить домой, ведь никто не будет ждать его, никто не приготовит ему любимый ужин, не встретит на пороге и не обрадуется долгожданному возвращению, не назовет отцом и не поспешит в крепкие объятья, а главное никто не скажет ему, что он дорог и важен. Все потому, что его дом пуст и печален, он чем-то напоминает мужчину, старый и непримечательный, с многочисленными недостатками, кажущийся непривлекательным и неприметным. Зато в больнице Эрвина всегда ждут пациенты, они нуждаются в квалифицированном специалисте, который поможет им побороть трудности жизни для того, чтобы вернуться домой, туда, где их ждут. Им спокойно, когда он рядом, когда уверяет, что сделает все, что в его силах и даже чуточку больше. И когда все налаживается, со слезами на глазах люди бросаются к любимым, обходя стороной спасителя, словно он не заслужил благодарности, словно спас их именно Бог и никто иной.

А ведь он мог иметь семью, двоих рыжих мальчишек и красавицу жену, которая бы перебирала его волосы своими тонкими, длинными пальцами, расположившись у него на груди всем телом. Она бы напоминала ему о расцветающей молодости, о том, как великолепна была юная любовь. И мужчина бы не мог оторвать от нее свой взгляд, вечно цепляющийся за изящные и неповторимые черты женского лица, за умение обворожительно подмигивать и корчить рожицы, вызывающие в нем самый искренний смех. Дети бы бегали по дому, разбрасывая свои игрушки и играя наверняка в какую-нибудь войну, они бы прятались за подушками, точно это их укрытие и бегали по кухне, мешая матери накрывать на стол. Но все мечты разрушились еще давно, когда рыжеволосая красавица с грохотом хлопнула дверью после того, как влепила Эрвину смачную пощёчину, и прокричала в последний раз его имя на улице добавив что-то вроде: «Я ненавижу тебя, Эрвин Дуглас, черт возьми». И все почему? Потому что он стал бы плохим отцом? Нет, он просто оказался однажды не в том месте, не в то время и в итоге остался один, потому что был «не тем» человеком. Всего-то.

На улице с ревом и свистом бушует метель, снег точно льется с неба, а ветер так и норовит что-нибудь снести. От его жестокости и грубости Эрвину приходится защищаться лишь шарфом и капюшоном от куртки. Он старается спрятаться, но снежная буря продолжает сдувать его с правильного пути, пуская хлопья снега прямо в лицо. Нащупав в правом кармане куртки пальто телефон, он крепко обхватывает его пальцами, чтобы не уронить. Но непогода не позволяет набрать нужный номер и в итоге мобильник вовсе отключается от холода, оповестив своего хозяина перед этим, что разрядился.

-Черт, - ругается Эрвин и оглядывается на очертания здания, из которого он только что выбежал и которое теперь было почти не видно.

Ветер делает несколько сильных рывков и пускает в лицо мужчине острые льдинки, повреждающие его кожу. Он несчастно морщится, и тогда по щекам стекает несколько слезинок, вызванных болью. Разрываясь от выбора: переждать метель в больнице или продолжить путь к Харви, мужчина потирает ногу об ногу и прикрывает на пару секунд глаза. Совершенно растерянный и одинокий он стоит посреди тропинки, где сейчас нет больше ни единой души, и мечется из стороны в сторону, прокручивая все решения своей жизни, которые всегда приводили его к плохому концу, оставляли его несчастным и опустошенным, одиноким и ненужным. Не то он делал неправильный выбор, не то закрывал на третий выход из проблем, что скрывало от него собственное сознание, убеждающее мужчину в том, что это наихудший вариант для них, ведь тогда придется столкнуться со своими страхами лицом к лицу. А Эрвин никогда не был смелым, когда дело касалось прошлого, настигающего его из года в год.

***

Пламя свечей спокойно тянется вверх, в каком-то необыкновенном танце и ритме, оно все время изгибается. Стоит резкому порыву пролететь в его сторону, как тот на мгновение потухает и вновь загорается с двойной силой. Неспеша с какой-то особенной осторожностью Грейс подносит к огню трубочку, на которую минуту назад насадила мягкий нежно-розовый зефир, но она оказывается не такой уж и прочной. Трубочка с треском гнется, и лакомство падает прямиком на свечу, потушив пламя. Потерпев неудачу, девушка огорченно поджимает нижнюю губу и хмыкает, показывая всем своим видом, что ей не очень-то и хотелось поджарить зефир с нескольких сторон, чтобы тот растаял и превратился в нечто более вкусное. Она подпирает ладонью подбородок и поглядывает в сторону Кассандры, которая с радостным видом складывает чемодан в небольшой комод в коридоре. Женщина забирает последнюю часть вещей, выложенных ею только что, и подает их Итану, что в свою очередь торопится доесть свой сэндвич, чтобы тот не успел остыть. Ему не приносит удовольствие подобный процесс разложения вещей по своим местам, но все же он не меньше любимой рад, что все обошлось и семья снова воссоединилась. Пускай все и было на грани разрушения, главное, что все смогли устоять и преодолеть падение крыши, которая и до этого имела многочисленные дыры, пропускающие через себя весь яд и желчь гнилого мира.

Итан заталкивает в рот кусок хлеба с ветчиной значительного размера и, что-то промычав Кассандре, уходит относить поданные ему футболки. На что женщина приподнимает одну бровь от удивления, а потом отряхивает руки и обращает свое внимание на приунывшую в край Грейс. Та от расстройства уже начала ковырять ногтем стол и периодически вздрагивать – наверное, это из-за нервов, все-таки случилось много всего, что помотало нервную систему девушки.

-Все в порядке,милая, может что-то случилось? Я готова сейчас же отставить подготовку к ужину и заняться терапией по поднятию твоего настроения! Только кивни, я достану лучшую английскую соль для ванны, у меня еще остался пакетик с прошлой поездки в Нью-Йорк, там великолепный магазинчик, – женщина подходит ближе и усаживается на ближайший к девушке стул, – или тебе хочется отдохнуть? Ну же не молчи, золотце.

Она протягивает к ней руку и с искренней нежностью проводит по девичьему лицу, огибая подбородок и приподнимая его так, что девушка обнажила свои глаза – зеркало души, которое способно передать все,что скрывается внутри, только если оно не разбито и не потресканно, иначе отраженье будет нечетким,а может и неправдивым. Но даже это не помогает обратить взгляд Грейс к себе, она приковала его к гладкой поверхности стола,к линиям на нем, созданные природой и доработанные человеком, они движутся в каком-то неопределенном направлении,сливаются друг с другом, следуют своему пути,расходятся и вновь продолжают двигаться от одного края к другому,в точности,как люди. Иногда потерянные, иногда в отношениях или без них, устремленные к успеху и разочарованные в проигрыше они также блуждают по путям судьбы в надежде найти ту,что приведет их настоящему счастью, но есть и такие, которые создают себе дорогу сами, усердно прокладывая ее собственными руками или возлагающие из крови,плоти и боли. Грейс проводит пальцем по одной из линий, что движется сначала одна, потом сливается с другой и в конце обрывается. Рука ее невольно начинает дрожать и к горлу подступает ком из слов и сожалений,из боли и страданий, из пребывания – смесь жизни и смерти, где не чувствуется не то и не другое, вместо этого держится ровно на середине. Так можно описать всю жизнь девушки. Пребывание. Участие в неудачном кино, где жертвой кинематографа становится она сама, чтобы испытать на себе извращенную фантазию сценариста, воплотить образ его убогих фантазий.

Ей приходится сделать над собой усилие, чтобы выдавить хоть пару слов, как выжимают последние капли сока из смятого лимона. Она натянуто улыбается, в то время как ее взгляд тревожно метается по столовой, избегая пристального взгляда Кассандры,которая в свою очередь обеспокоена.

-Все отлично,- она нервно сжимает потирает пальцы, неожиданно побелевшие, – Харви скоро спуститься, что-то его долго нет?

Женщина тут же оживляется. Она наклоняется чуть вперед, так чтобы ее ответ был слышан только Грейс, и с осторожностью шепчет прямо на ухо.

-Думаю, мы потеряли его.

-Что? – девушка испуганно вздрагивает и отодвигается на стуле назад,намереваясь вскочить с места и кинуться на верх по лестнице в комнату,чтобы увидеть, жив ли Харви,не сделал ли он ничего с собой, на месте ли все острые предметы, отсутствуют ли следы крови и не повесился ли он. Фраза буквально заставляет Грейс примерзнуть к месту,несмотря на то,что в душе ей хочется кричать и делать что-то, лишь бы не сидеть на месте после таких слов.

Заметив страх в окаменелом выраженьи девушки Кассандра спешит ее успокоить. Мало ли,что она успела придумать себе всего за несколько секунд их молчания. Женщина демонстративно подзывает девушку пальцем,подзывая наклонится поближе, после чего договаривает.

-Он растворился в музыке,я уверена,в какой-нибудь ночной сонате или этюде. Знаешь,я плохо разбираюсь в творчестве Бетховена, Сати,Моцарта, все это далеко от меня, к сожалению, – она всего на мгновение застывает на стуле, будто воспоминания разом смыли с нее все, обнажив перед совершенно незнакомым человеком,вот только это совсем не вынуждает ее стесняться,кажется,что наоборот, женщина рада поделиться что у нее на душе. Может,это из-за разговора с Харви? Кто знает. Но Кассандра определенно счастлива. Если бы только можно было видеть, как от человека исходит неимоверно яркий свет,все бы давно ослепли, потому что нельзя просто так проигнорировать по-настоящему довольного человека. Он так и привлекает к себе внимание,притягивает светлой энергией и передает всем по частичке,пока она снова не закончится,и он не впадет в период "пребывания", угнетая здравый смысл темными мыслями и горечью тоски,прожигающей насквозь. Болезнью ноющего сердца тоже можно заразить, но обычно такая вещь более личная и интимная, корень ее запрятан в самой глубине. И выдернуть такой сорняк бывает ох как не просто. Грейс прекрасно это известно,- если тебе удастся мельком столкнуться с вибрациями,исходящими из-под танцующих кончиков пальцев Харви, если ты уловишь мелодию крайне дивную и душевную,точно вкусный лекарственный сироп для сердца вдребезги разбитого, успей запомнить то мгновение на несколько лет. Селятся во мне сомнения,бесспорно,что не спроста вы с Ви сошлись. Он парень замечательный и ты не девушка,а мечта, жаль судьба так не посчитала и не пощадила вас. Ты подумаешь, что я не в своем уме, поехала головой несчастная к стольким годам, может и так. Но мне спустя столько лет удалось научиться отличать звон колоколов от падения осколков разбитого стекла,милая. И ты не звучишь, как колыбельная или церковные песни колоколов.

На кухне появляется Итан,что неожиданно выходит из дверного проема,ведущего в часть дома, где располагается комната дедушки Харви и вторая ванная комната. Он осознает,в какой неподходящий момент заявился,так что хватает по дороге со стола наполовину пустую бутылку Coca-Cola и спешит удалится обратно, чтобы немного вздремнуть перед тем, как его любимая начнет командовать и давать распоряжения,касающиеся ужина. На самом деле,мужчине вовсе хотелось бы заказать еду из ресторана, дабы не заморачиваться так сильно, но совместное приготовление ужина для Кассандры – традиция. Он не смеет ее нарушать.

Оставшись снова наедине друг с другом, девушка и женщина переглядываются,а затем обращают свои взгляды на верх, на лестницу, на стену, за которой в своем личном пространстве, созданном музыкой души, находится Харви. Наверняка он,как и раньше, прикрыл от удовольствия глаза, а боль, выливающаяся струей в сонаты и этюды, отзывается неимоверно громким звоном стекол, будто те разом падают в одно место в комнате,создавая опасную зону. Зону, в которой Харви – ураган, разрушающий и без того полуразрушенные мосты к прошлому, по ним уже нельзя пройти, вернуться обратно. Его там никто не ждет и никто не позволит ему что-то менять.

-Помни мои слова. Тебе и вправду необходимо услышать это. Когда-то на семейном ужине Харви играл для всех, кто ему дорог и каким-то чудесным образом забирал всю грусть и переживания, легким прикосновением мелодии он менял наши жизни:мою, его дедушки, друга,бабушки. Уверена, тебе он тоже сможет помочь. Но есть лишь одно условие...Не бросай его, как это сделали все мы. Пусть он еще посветит для кого-то, сколько сможет.

Кассандра выстраивает пальцами знак бесконечности и выставляет руки вперед,чтобы Грейс обратила на нее внимание. Чуть склонив голову,она сквозь подступающие слезы улыбается уголками губ,и морщинки тут же собираются вокруг, добавляя женщине еще лет пять к и так

измученному виду. Волосы кажутся Грейс седее обычного, а кожа шершавее,словно время заметно стерло их до мозолей. Да и изнутри женщины исходила другая энергия, которая раньше скапливалась в одном месте – страхе,а теперь ей было позволено разгуливать,где вздумается,перетекая с одной вены в другую, переливаться лучезарным сиянием в душе и снова блуждать в потаенных местах. Кассандра стала намного сильнее душевнее. Но отражение в ее зеркале стало менее отчетливым из-за многочисленных трещин,даже Грейс не могла без особых усилий видеть в женщине что-то живое,бурлящее и яркое, лишь оттенки серого и унылого.

Поднявшись со стула и поправив изумительное платье, которые до сих пор не было снято и повешено обратно в гардероб для более важного события, Кассандра оглядывает всю кухню: тумбы,столешницу, шкаф для посуды и раковину, каждая мелочь, которая позволила приблизить женщину к чему-то чересчур далекому в жизни, когда она впервые спустя долгое время переступила порог отцовского дома, позволила себе постучаться в прошлое со словами:"Я на минутку...Нет, на целую вечность". Когда она потревожила племянника,успела снова все ему испортить, а потом вернуть его в меньшей степени. Потому что именно она бросила мальчика в очередной раз, отвергла, хотя могла укрыть в объятьях, убедить в том,что мир способен на сочувствие и что можно обойти точку невозврата, не поворачивая при этом назад.

-Спеши к нему скорее,милая,- женщина повторяет последнее слово, точно надеется,что это как-то пробудит Грейс от состояния прострации, вынудит взбежать наверх к будущему, которое пока может существовать для нее,- мы с Итеном съездим за продуктами,а потом займемся ужином. Так что не теряйте!

С этой фразой женщина скрывается за углом, оставив на столе небольшой клочок бумаги. На нем ровным каллиграфическим почерком выведено имя "Харви". Грейс осторожно, будто боясь, что он исчезнет,касается записки, но что-то в ней противится и заставляет оставить ее на месте. Она поднимается с места и неуверенно шагает к лестнице, преодолевая дрожь в теле. Как отреагирует Харви на то,что она вторгнется в его личную жизнь? Скорее всего он будет недоволен,так и скажет девушке. Но что страшнее,он может быть также зол, как в тот раз,когда потерял сознание. И страшен он был вовсе не в гневе, а в том состоянии – бледный,потный и молящий о помощи – в котором сомкнул свои глаза. Однажды, Харви сделает это навсегда,и тогда Грейс точно сойдет с ума. Ей никогда не удастся забыть ни его самого,ни его улыбки, равнодушия,боли,слез,крика,прозрачных глаз и откровений. И того самого – первого поцелуя, что он подарил лично ей, оставив частичку себя на девичьих губах. Разве возможно забыть того,от кого голова идет кругом лишь при воспоминании, ноги превращаются в вату,а разум застилается густым туманом. Застеснявшись своих же мыслей, Грейс потирает покрасневшие щеки и делает шаг вперед. Первая ступенька. Вторая. Третья.

Девушка стремительно шагает вперед с замираньем сердца. Ступени словно исчезают под ней, возникает ощущение, что она летит вперед без опоры под ногами. Там совершенно пусто, нет ничего. И кажется, что можно упасть только придет осознание, но Грейс упорно игнорирует страх и шорох уходящих позади ступенек.

Когда перед девушкой возникает дверь, приходится остановиться.

***

Теплые лучи солнца слепят глаза. Они настойчиво сверлят со спины, разогревая футболку болотно-зеленого цвета с принтом какого-то забавного героя. Вокруг достаточно шумно и многолюдно, большие столпотворения в некоторых местах улицы, протянувшейся вдаль до самого парка, где уже гуляют парочки за руки и присматривают за своими детьми ответственные родители, там женщина громко кричит, разводя в стороны украшения, которыми торгует не первый день, повторяя каждому проходящему мимо человеку, что они непременно поднимут настроение их второй половинке, - затрудняют ход. Все движется в разные стороны: толпа юных туристов двигается направо ожидая удивительных зрелищ и достопримечательностей, трое ребят на скейтбордах катятся прямиком вниз, взвизгивая от доли адреналина, бурлящего и разогревающего им кровь в жилах, а милая девушка с собачкой и вовсе спешит в соседний переулок, потягивая бедняжку за поводок так, что та еле передвигает крохотными лапками, тяжело дыша и изредка чихая, сморщив пушистую мордочку. Хорошенькая на вид собачонка, по всей видимости, Йоркширский терьер виляет приветливо хвостиком, пока Бенджамин не пододвигается к ней с фотоаппаратом, чтобы запечатлеть то, как она изучает окрестности знакомого города и пихает любопытный нос в клумбу, тогда животинка разрывается воинственным лаем и вынуждает парня отойти, а хозяйку чуть не выронить от испуга телефон. Она слегка грозит «злюке» - так прозвал собаку Бенджамин – пальцем и, подхватив ее на руки, сбегает вниз по ступеням и вновь принимается в свой путь. Харви всего на долю секунду позволяет себе отвлечься, чтобы задуматься о спешке проходящих людей по делам, о красоте сегодняшнего солнечного дня и о том, как великолепен Нью-Йорк в такие житейские насыщенные дни во время движения. Сзади него кто-то быстро прокатывается на велосипеде, так близко, что Бенджамин едва ли успевает предотвратить аварию. Схватив парня за локоть, он тянет его на себя и невольно жмурится, будто врезаться должны именно в него, а не в друга. Эта простая, но милая картина вызывает у Харви восторг, он ухмыляется от того, что Бенджамин по-прежнему держит глаза закрытыми, а нижнюю губу закусывает так, что с нее стекает капелька крови, огибая подбородок и переходя на атласную шею. Он осторожно смахивает капельку и треплет парня по голове, лохматя его волнистые, выгоревшие на солнце волосы. Они проникают сквозь его пальцы и оказываются достаточно мягкими.

-Думаю, у той собаки они не такие восхитительные... - вылетает само собой изо рта Харви, но он не смущается и не пытается сменить тему, ему нравится говорить бессмысленные глупости рядом с Бенджамином. Тем более им всего четырнадцать – роскошный возраст, не правда ли? Да и время отличное, чтобы болтать с другом всякую ерунду.

-Конечно, она же не пользуется моим шампунем! – гордо заявляет Бенджамин, выставив правую ногу вперед. Он задирает голову к небу и тычет в него пальцем, - гляди, какое облако.

Он стоит так около минуту, пока Харви все-таки не поднимает голову, состроив для глаз защитный козырек одной рукой. Пытаясь разглядеть в белых овечках что-то необычное, парень крутится на месте. Но все тщетно. Его фантазия не так разнообразна и широка, как у его друга, который задрал голову так сильно, что она была готова вот-вот отвалится.

-Ну же, видишь?

-Иногда мне кажется, что у тебя галлюцинации. Я абсолютно ничего не нашел на этом небе, - Харви недовольно хмурится, но заставляет себя еще раз взглянуть наверх. В этот раз он замечает отчетливый небесный замок. Он движется очень плавно, будто его поставили на самый прочный плот и пустили по реке.

-А мне кажется, что ты зануда.

За свои слова Бенджамин тут же получает несильный толчок в бок. Он охает от неожиданности, а затем скрещивает руки на груди. Глядя на Харви невинными глазами и светлой улыбкой, парень выглядит так, будто задумал что-то грандиозное, будто до этого ему еще не приходило ничего поразительного, чего бы с другом они не делали, будто это их первая безумная идея. Бенджамин указывает пальцем куда-то вперед и надеется, что Харви что-нибудь скажет. Но тот не понимает намека и просто стоит столбом, ковыряя носком кроссовка плитку асфальта.

Тогда Бенджамин подходит к нему чуть ближе и показывает уже более четко, по крайней мере, до Харви доходит, что от него хотят. Цель виднеется впереди, в центре входа в парк, яркая и громкая, женщина ходит вокруг своего прилавка и зазывает к себе туристов и местных, теперь придумывая небылицы о силе ее кулонов.

-Хочешь купить какую-то безделушку? – уточняет Харви.

-Нет, парные амулеты с красивыми камнями, будем носить их, как талисманы удачи. И они всегда будут напоминать нам о Нью-Йорке. Вот так повесишь их в комнате, будешь смотреть и мечтать о том, чтобы еще хоть раз вкусить сладость этих улиц, вдохнуть аромат свежих постелей в номере и коснуться того, фонтана в парке. Как тебе идея?

-Пустая трата времени и денег, - недовольно фыркает Харви и уже собирается отойти в сторону к прилавку, на котором заметил кое-что поинтереснее талисманов и всякого шаманского «бреда», его взгляд цепляется за различные украшения для музыкальных инструментов. Больше всего ему нравится ремень для электрогитары с необычным узором, вышитым красной ниткой, на фоне желтых и оранжевых зигзагов. Как только парень протягивает к нему указательный палец, чтобы затем обратиться к продавцу, Бенджамин перехватывает его и тянет в то место, где они должны приобрести нечто важное, что скрепит их дружбу несчастными бусинами или камушками, подтверждая в очередной раз, как сильно друзья любят друг друга. Нечто, придающие и первой встрече на винодельне, и прогулкам по горкам и площадкам, и первым ссадинам на коленках одинакового размера, и историям о будущем и выдуманном, и драке за вкусный пирог бабушки иной смысл, более значительный.

Дорожка, ведущая к лавке причудливой женщины в лохмотьях и своеобразных башмаках с каблуком, оказывается наклонной. И за счет этого позволяет парням набрать скорость. Оба держатся за руки и мчатся вперед, боясь не успеть, словно торговка может неожиданно исчезнуть. Больше всех боится Бенджамин, он несется с приоткрытым ртом, чтобы успевать иногда хватать им по глотку воздуха, который стремительно выходил из легких с каждым выдохом. Светлые волосы липнут к вспотевшему лбу, и покусанная губа слегка распухла, что уж говорить про резкие спазмы в левом боку – все это так и старается помешать парню торопится, но он и не намерен обращать на такие мелочи внимание. Люди вокруг кажутся чересчур медленными и нерасторопными, все прогуливаются, улавливая в секундах удовольствие, пока два сумасшедших подростка летят вниз по тротуару, в надежде, что их сердца не остановятся к тому времени, как они достигнут цели.

Заприметив из далека своих покупателей, женщина радостно хлопает в ладоши и странно покачивается с одной на ноги на другую, как будто припрыгивая. И стоит тем приблизиться к ней, та тут же кидается к шкатулкам и платочкам, в которых завернуто все самое лучшее. Она раскладывает перед мальчишками весь ассортимент, и на лице ее сверкает улыбка почти до мочек ушей. Жуткое и одновременно захватывающее зрелище.

-Берите что душа пожелает. Встаньте вот так, напротив, - женщина помогает парням встать напротив амулетов и прижать одну руку к области груди, где отчетливо слышится биение сердца, а другую руку она просит выставить вперед, - если почувствуете тепло, значит ваше!

Первый свое украшение выбрал Бенджамин, так что теперь, стоя возле Харви, он светится ярче солнца, будто старается ослепить всех вокруг. Он жмурится, как довольный сытый кот, и прижимает украшение к себе.

-Ой, как хорошо, ой, как замечательно! – повторяет вновь и вновь торговка до тех пор, пока Харви не указывает на кулон с изящным сиреневым аметистом. Он уверенно кладет его себе на ладонь, а затем сжимает. Кажется, что парень сбредил в компании Бенджамина и его странных привычек, потому что под пальцами и правда становится тепло. Наверняка, самовнушение – такими мыслями отделывается парень. Приблизившись к Бенджамину, он осторожно перекидывает руки через его плечи и усиленно старается застегнуть на шее кулон. При виде старательного лица и высунутого языка парню становится смешно, он заливается смехом, обнажая свои белые острые, как у кота, зубы. После чего проделывает тоже самое с украшением, которое выбрал для Харви.

-Вместе навсегда? – Бенджамин протягивает Харви мизинец, и тот неожиданно меняется лице, уголки его губ впервые за утро приподнимаются. Парень отвечает тем же, подносит мизинец, и они сцепляют их.

-Вместе навсегда, - повторяет Харви.

Харви делает шаг назад, но пальцы не разъединяет, хотя в глазах неожиданно начинает темнеть. Ноги предательски подкашиваются, а затылок пронзает адская боль, будто кто-то обдал его кипятком. Завалившись назад, парень вот-вот грозится упасть, шатаясь из стороны в сторону, но кто-то продолжает крепкой хваткой держать его за руку и тянуть на себя. Все сильнее и сильнее его дергают вперед, в надежде поднять, но тело наотрез отказывается слушаться. Оно одновременно ватное – потому что с ним невозможно совладать, не чувствуется ни одна конечность – и при этом крайне тяжелое, будто набито не ватой, а кирпичами. Еще секунда, и его от земли отделяет всего один несчастный метр. И почему-то больше никто не пытается ему помочь. Хватка ослабла и кажется его запястье и вовсе отпустили. Парень жмурится, ожидая предшествующее падение. Но это бессмысленно, потому что мир и так окрашен сплошной черный цвет, без просветлений и намеков хоть на какой-то свет.

Это конец?

Кто-то резко толкает его в спину, от чего он вздрагивает. Такой толчок мог снести бы кого угодно с ног, но Харви он, наоборот, поставил на ноги. Точнее на усадил обратно на стул. Парень и не заметил, как оказался в комнате, сидя перед синтезатором. Внутри него расстилается странное чувство дереализации, точно его тут нет, это чистой воды обман. Не его тело, не его побелевшие пальцы, которыми он ухватился от страха за инструмент, все было совсем не так, да и комната явно не напоминала те, что ему удалось повидать в Нью-Йорке.

Находясь в неизвестном трансе, Харви оборачивается назад, где кто-то по-прежнему продолжает держать его ладонями за спину. Они теплые и слишком маленькие для рук Бенджамина. Это точно не он. Но какое ужасное совпадение: девушка, стоящее перед ним, запыхавшаяся и бледная, в точности, как и Бенджамин закусывает нижнюю губу не то от неловкости момента, не то от нервов. Приходится, как следует, встряхнуть головой, чтобы осознать реальность. Харви у себя, а Нью-Йорк далеко, очень далеко, ему бы не удалось туда так быстро добраться. Всего лишь воспоминания, не более. Причем вызванные излюбленной мелодией друга. Какое же странное восприятие музыки спустя столько лет.

-Ты не поранился, все хорошо? – еле выдавливает из себя Грейс, преодолевая нарастающую внутри панику. Только что перед ней стал падать со стула Харви, настолько неожиданно и резко, что она побоялась не успеть помочь ему. Лишь внутренние силы, вызванные страхом, позволили рвануть вперед и судорожно выставить ладони, чтобы задержать обессилевшее грузное тело.

Смутившаяся ситуацией, девушка на секунду представила все возможные исходы событий и ответы недовольные и напуганные Харви, который скорее всего будет сильно зол на нее за то, что она вот так ворвалась к нему в комнату, подслушала, как он играет, хоть и успела услышать лишь крохотную часть чего-то необычайно великолепного прежде, чем произошло резкое падение. А может он, наоборот, поблагодарит ее за то, что та предотвратила травму спины или головы, ведь парень приземлился бы назад, ударившись об пол или о часть кровати, если бы пролетел на пару сантиметров. Но вариант с благодарностью Грейс отметает так быстро, что находит еще долю секунды спросить себя, как такое могло прийти к ней в голову. Харви хороший и воспитанный парень, он не стал бы ругаться на нее и обязательно сказал бы "спасибо", но не сейчас, а несколько лет назад, когда с ним был его лучший друг. Неужели тому человеку удавалось совладать с характером этого заносчивого и упертого чудака? Сложно поверить в то, что кому-то Харви разрешал быть рядом, без умолку болтать и таскать за собой, не давая закрыться в комнате. Но тогда ему и не надо было бы закрываться в комнате и прятаться не только от других, но и от себя самого, в основном от собственных чувств и мыслей, которые цеплялись внутри и проходили туда обратно, нанося глубокие порезы и увеличивая их глубину. Грейс мало известно о неком Бенджамине, лишь пару его привычек и манеру говорить, Харви лично показал ей, как друг выражался в тех или иных моментах. В любом случае этот человек мастерски владел умением найти общий язык с любым и не надоесть энергичностью, переполнявшей его ровно в той же степени, что и девушку.

Подавив в себе страх и осознание того, что он был застигнут в момент обнажения воспоминаний, Харви отчаянно пытается подняться со стула. Передергивается и вновь хватается за пробелы памяти, парень совсем не помнит, как дополз до дома, как убедил Грейс в том, что в порядке и как доволочился до двери комнаты, не помнит и того, каким образом синтезатор вдруг появился перед ним. Неужто поддался эмоциям и достал покрытый многолетней пылью инструмент "счастья", которое так долго оставлял за шкафом, чтобы тот не мешал и не ковырял лишний раз рану, разрывая плохо наложенные швы. Наверняка виной стала боль, именно она звоном отдается в ушах, отрезвляя и вынуждая напрячься, вызванная недавним разговором с Кассандрой. На удивление парня не волнует, где в сию минуту находится женщины, даже если ее пятки сверкают за километры отсюда, в каком-нибудь Париже или Техасе, он не намерен бросаться к ней под ноги и просить о совместном будущем. Его нет. Нет будущего. Оставленный на столе стакан приходится очень кстати, Харви тянется к нему, чтобы утолить жажду, но резко возвращается к реальности и замечает, что Грейс терпеливо ждет ответа на свой вопрос. Он демонстративно крутится перед ней и выставляет каждую конечность вперед по очереди, чтобы она лично могла оценить его состояние. После этого парень подхватывает стакан и, осушив его полностью, облегченно вздыхает и снова наполняет грудь воздухом, будто ждал этого целую вечность. Вместо едкого замечания или укора девушка разочарованно шумно выдыхает через ноздри и усаживается на край кровати. Свои уставшие и покрасневшие глаза она протирает тыльной стороной ладони, а затем роняет стоящий в метре от нее стул, внезапно выкинув ногу вперед со всей накопившейся яростью. Тот отлетает в бок и задевает Харви, но парень никак не реагирует на выходку и более того слегка усмехается, когда его взгляд становится мрачным и пристальным, прикованный к виду из окна, в котором замечает хромающую до жути знакомую фигуру. Она движется нерасторопно, видимо из последних сил, правая ступня загибается в другую сторону, как бы отдаляясь от всей фигуры в целом, плетясь позади. Засыпанный снегом и мокрый человек останавливается перед входом в дом Дэвисов и интуитивно поднимает голову наверх, чтобы взглянуть в окна, выходящие на ту часть улицы, где он стоит. В неподвижной и маленькой фигуре Харви узнает Эрвина, его прищуренные от улыбки глаза, недельную щетину и красный нос, и сжатые губы. Их взгляды встречаются и каждому по своему становится неловко, но тепло, в области сердца что-то стремительно тает, напоминающее льдину, образованную из-за горечи и тоски крайней встречи. У нее был слишком жестокий и грубый конец, и оба друга признают это, стоя на таком приличном расстоянии, будто оно никак не мешает.

Наконец, Харви устремляется к выходу из комнаты, чтобы по скорее впустить гостя, тоже делает и Эрвин, он прикладывает не мало усилий, дабы доковылять до двери, пока не упал в кучу снега и не сдался, обесценив мучительное время преодоления погодных условий. Передвигая ногу одну за другой, он погружает каждую в глубокий сугроб. И наконец-то стряхивает с капюшона накопившейся снег, чтобы войти внутрь, когда дверь перед ним растворяется и в ней показывается высокая фигура парня. Его костлявые пальцы с силой цепляются за ручку, а сам он кажется похудел от бесконечного стресса и переживаний. Эрвин сразу замечает острые скулы и потемневшие круги под глазами, которые придают невероятно болезненный и мертвенный вид. С их крайней встречи прошло не так много времени, а кажется будто не меньше года, не иначе, не может же человек за пару недель превратится в такое. По крайней мере, его взгляд выглядит куда более живым и подвижным, метаясь из стороны в сторону и осматривая доктора с головы до ног, является ли это заслугой той миловидной девушки Эрвин не мог и предположить. Зная характер Харви, наверняка он сделал все, чтобы она отвязалась и усвоила, что тот не намерен носиться с дружелюбным личиком, как мальчик на побегушках, и гулять ежедневно большой компанией по магазинам или другим развлекательным. Как бы он не довел ее до срыва, это вполне было бы в духе Харви, в подборе выражений парень не скупился, наоборот был щедр, жесток и беспощаден. Одно слово и кто угодно будет рыдать, спеша удалиться от него, как можно дальше, только бы никогда не видеть и не встречаться с холодным и безразличными глазами, пожирающими тебя точно опасный и безжалостный хищник, умело пользующийся своими способностями и привилегиями.

Правда, в данный момент, стоя в тонкой, не спасающей от холода футболке и рваных черных потертых джинсах, которые еле-еле держались на талии, в согнутой позе и с потрепанным внешним видом, с раскрытыми от неожиданности глазами и окровавленными губами Эрвин не замечал в нем и капли опасности. Скорее напуганный маленький зверек, загнанный судьбой в угол, искал защиту в ком-нибудь, кто на секунду казался на горизонте. Вот кем предстает Харви. Не рассчитывая на свои жалкие умения подбирать слова и правильные выражения, которые могли бы помочь Эрвину исправить ситуацию и завязать необходимы разговор, мужчина раскрывает объятья и не успевает сделать и шагу, как Харви все понимает и бросается вперед. Как стрела. Он обхватывает Эрвина, и тот ощущает, как тонкие пальцы сжимают его куртку, как яро и крепко тянут на себя, боясь ослабить хватку хоть на немного. Дыхание парня учащается и выходит из привычного ритма, он старается схватить носом воздух, но тот словно исчез, тогда он утыкается лицом в плечо мужчины и знакомый аромат, купленных на ярмарке духов, вызывает резко подступившую тошноту. Он делает рывок в сторону, но Эрвина не отпускает. Желудок болезненно скручивает и сворачивает так, что крик от невыносимой боли застревает где-то в горле и не выходит наружу. Не смотря на то, что мужчина шокирован, ему удается взять себя в руки и поддержать Харви за плечи, чтобы ему было удобно нагнуться по ниже и не запачкать никого из них. Лишь когда парень сплевывает кровавый сгусток со слюнями в ближайший сугроб, Эрвин находит в себе смелость что-нибудь произнести. Раньше он не мог бы связать и двух слов, как тогда, когда любимая женщина прогнала его из дома, но теперь совершенно иная ситуация, и от него тоже кое-что да зависит.

-Подняться сможешь? Так, я отпускаю тебя, – Эрвин помогает Харви выпрямиться и встать прямо перед ним, замечая, что парень все еще держит его куртку, как спасательный круг. Из-за этого необычного приветствия мужчина не сразу замечает в дверях хрупкую девушку, с которой они встретились в коридоре больницы, он до сих пор помнит ее красные глаза и царапины на лице, сделанные ею же во время панической атаки, она тогда тоже выглядела по-другому, до жути грустной и безжизненной. А теперь на ее щеках виднеется легкий румянец и губы намного розовее, точно роза в саду напротив больницы раскрыла свои лепестки и обнажила красоту.

-Грейс, верно? – не дожидаясь ответа Эрвин протягивает девушке руку в знак приветствия, – рад видеть, вы не перестали принимать таблетки?

-Не ожидала вас увидеть, вот уж счастье! Конечно, я пью их строго по расписанию, – уголок губ девушки одобрительно приподнимается, но она тут же переключается на Харви, когда он издает непонятный хрипящий звук.

-Во время ты, у нас по планам семейный ужин, а потом останешься переночевать в моей комнате, я лягу на диван.

Парень радушно приглашает Дугласа войти, затем делает то же для Грейс, а затем следом за ними входит в дом и перед тем как закрыть дверь оглядывается в поисках машины тетушки. Но не найдя ее, он спешит на кухню, куда уже прошли гости.

Как в первый раз доктор проходит взглядом по дому, отмечая им любую новую мелочь, которую до этого не видел. Когда Кристофер и Харви сюда заселились здесь творил кошмар, кучи коробок и пыли, паутины и грязи, не разобранной мебели и следы от ботинок повсюду, говорящие о безалаберности и наплевательском отношении рабочих, которые специально натащили побольше мусора.

"Свиньи" – ругается про себя Эрвин, разглядывая ступени, ведущие наверх. Теперь все они чистые и блестящие. Да и сам дом, как будто получив второй шанс, старается сиять и излучать великолепие, лишь бы не опустеть в скором времени.

Большего всего внимание мужчины привлекает старая фотография, на которой маленький Харви держит леденец на палочке в виде красного петушка, пачкая им область вокруг рта, смеется и держит за край платья гордую и недоступную Кассандру, на чьем лице навсегда запечатался ужас первой потери близкого человека и ответственности за ее совсем юного ребенка. На первый взгляд нельзя было различить ничего пугающего в выраженьи привлекательной дамы, но внимательное изучение позволило бы заметить, как она испытывает неприязнь и отвращение к несчастному ребенку, в то время как он ищет поддержку и любовь со стороны, где ее не планировали давать. Решив по скорее прекратить хождению по дому, Эрвин отворачивает фотографию в другую сторону и обращается к Харви, который уже сидит за столом, оперевшись головой на ладони. Грейс же стоит напротив, обхватив свою талию и устремив взгляд куда-то вдаль.

-Уверены, что я не помешаю на таком важном мероприятии? Одна просьба и я вернусь к себе, тем более мне нужно разобраться с пациентом, он...

Харви не дает Дугласу договорить, выставляет указательный палец вперед и отрицательно махает головой.

-Никакой работы. Забудь и побудь тут, – он прилагает много усилий, чтобы выдавить из себя то, что страшно произносить вслух, – в конце концов, дедушка не позволил нам попрощаться с ним на похоронах, велев сжечь его тело и отдать прах храму, в которой постоянно ходил. Так, давайте сделаем это другим способом, менее официальным и траурным...Если не против, конечно.

Харви обращается больше к Грейс, чем к Эрвину, потому что знает, что друг дедушки не будет против того, чтобы устроить прощальный вечер, а вот девушка из другой семьи может быть не готова к такому, да и кто они ей? Соседи, живущие через улицу, к которым она однажды постучалась в дверь, чтобы принести угощенье. Но стали ли ей кем-то больше, чем соседями за то время, что провели вместе? Харви не хотел отвечать на этот вопрос, потому что подобные мысли его пугали и вынуждали между тем думать о будущем и представлять, вырастет ли из простого общения что-то другое, или оно вот-вот подойдет к концу. А думать о будущем он не может, у него нет будущего, нет возможности начать с чистого листа и вырвать все другие, чтобы не загрязнять свой блокнот "жизни". И когда девушка все-таки встречается с ним взглядом, по спине его пробегают мурашки, как у тех, кто сталкивается с неизбежной смертью и смотрит в ее пустые глаза, когда она хохочет над самым ухом и издевательски пляшет, покачиваясь из стороны в сторону и шепчет: "Заберу тебя с собой, отобедаю душой, а на полдник в час покоя, наслажусь твоей кишкой". Жуткая строчка из песни, рассказанной когда-то бабушкой, повторяется у Харви в голове, прежде чем он вздрагивает.

-Я только за, но мне придется покинуть вас около семи часов. Отец вернется в восемь, а я должна быть дома заранее и подготовить все к его приходу, чтобы не было лишних вопросов и проблем. Ладно? – в голосе Грейс слышится нотки страха и отчаянья, она словно не предупреждает, а спрашивает разрешения. Осознав, каким тоном высказалась, девушка немедленно исправляет его, но делает только хуже, – в общем, я останусь на чуть-чуть и потом уйду. Вот.

-Конечно, мы не станем вас задерживать, мисс Миллер, – обращение приходится Грейс не по вкусу, потому что ее лицо кривится и искажается в убогой улыбке, точно услышала оскорбление в свою сторону. Эрвин все это время подбрасывает на ладони ключ, по всей видимости от своего кабинета, так как ключи от дома он ни при кои не доставал и не показывал, попросту не любил рассказывать о родных улицах и калитке, в разговоре не упоминал про то, что как обустроился, как украсил сад позади дома и как находит время на то, чтобы убраться, не пользуется ли он услугами уборщиц и домохозяек. Ведь жить в его возрасте без семьи – странное и непонятное дело для любопытных окружающих. Все проявления любопытства и интереса касаемо его жизни мужчина обрывал сразу и на месте, давая понять, что лезть к нему не стоит.

Он в очередной раз подкидывает ключ, и тот, почти, падает на пол, но Дуглас моментально ловит его другой рукой. Из-за своего занятия мужчина и не замечает, неприсущей для уравновешенной и сияющей Грейс, тревожности. Зато это замечает Харви, различая в выраженье и нарастающую панику. Ему не ясно, что из сказанных им слов вызвало у девушки такую реакцию, но следует как-то исправить это. Он собирается подняться с места, как из кармана Грейс раздается простенькая мелодия.

Как ужаленная, девушка уносится в соседнюю комнату, чтобы принять звонок. Она еще не взглянула на экран и не узнала, кто звонит ей, чтобы предположить, что именно от нее хотят, но уже знатно вспотела и распереживалась. Уединившись в тихой спальне, которая предположительно досталась временно Кассандре и Итану, Грейс вынимает из кармана мобильник и, громко дыша, прикладывает его к уху, игнорируя при этом высветившееся имя, потому что оно довело бы ее до предела, вынудило бы содрогаться каждой частицей тела и всхлипывать от мысли, что она жалкая и беспомощная и что может только молчать в тряпочку и плакать в закрытой комнате, зажимая рот ладошкой. На другой стороне провода доносится ненавистный до глубины души тон. Высокомерный и приказной.

-Дорогая, ты дома? Бетти говорит тебе нездоровится и ты постоянно спишь, это так? – изображая заботливого отца, переживающего за свою дочь, мистер Миллер спрашивает с наигранной жалостью. Произнеси он это чуть по-другому, то Грейс подумала бы, что он насмехается, – Чего ты молчишь, малышка?

Малышка? Девушка покачивается на месте, зажав рот ладонью, чтобы сдержать подступающую тошноту, ту самую, которую сдерживала каждый божий раз, когда тиран давал ей новые "ласковые" прозвища. Они вполне могли подойти молодой паре, недавно начавшей отношения, что стараются скрасить свою юную любовь чем-то банальным и приятным, но совсем не подходило для общения дочери и отца. Разве такое может быть нормально, почему он так нагло и дерзко лезет в жизнь Грейс, желая знать и следить за ее действиями, манерами, словами, за всем, к чему когда-либо стремилась и стремится, чего добивается, как спит и дышит, зачем ковыряется ножом в сердце, крутя его туда-сюда, туда-сюда, проворачивая таким образом, как стрелки идут в часах, при этом оправдывается искренним желанием сохранить семью. Давно нет никакой семьи. Им обоим прекрасно известно, что за все совместное провождение ни один не стал счастливым, ни один не чувствовал себя в безопасности, все сражались за право жить и существовать в семье без опасности, которые то и дело создавал отец. Не потому ли мать и сестра сбежали?

-Простуда. Скоро пройдет, беспокоиться не о чем. Ты явишься в восемь? – как ей хочется, чтобы отец не нашел дорогу домой, захотел остаться среди молодых красоточек, кружащихся поближе к богатеньким мужчинам, чтобы завладеть частью их состояния, тогда бы он нашел замену дочери, посвятил какой-нибудь глупой девушке все время. Тогда бы не возвращался домой, не беспокоил Грейс. Но он никогда не разлюбит свою девочку, будет каждый день стараться закончить дела, дабы поскорее освободиться и вернуться домой. Неважно, захочет ли она вести беседу или читать ему, как раньше, главное он вновь увидит ее, узнает в ней свою жену и будет твердить, как они похожи, как обе прекрасны и хороши, что без них нет и не будет у него спокойной и счастливой жизни. Бред. Грейс зажимает уши в надежде, что его голос испариться и в сознании перестанут крутиться картинки, которые обычно напоминают людям о каких-то особенных моментах. "Любишь папу? А знаешь, как папа любит тебя? Он отдаст за тебя жизнь, убьет кого угодно, обними папу, а почитаешь мне на ночь?".

-Соскучилась по папе? – точно издевается, мужчина обращается к излюбленному – манипуляциям.

"Они бросили нас. Твоя мать и сестра предательницы, их жалкая сущность заключается в том, чтобы разрушать семью. Хочешь к ним, проваливай, давай, собирай свои шмотки, малышка". Крики эхом отдаются в голове. Удар. Еще один. Грейс намеренно наносит себе удар за ударом и треплет за волосы, хлюпая носом, она отчаянно старается заглушить голоса. Через секунду в другую часть комнаты летит телефон, он разбивается вдребезги прежде, чем мистер Миллер повторит свой вопрос, потому что так и не получил ответ. Запчасти разлетаются по комнате, и каждый девушка собирает в кучку, после чего начинает бить и ломать с новой силой, чтобы избавиться от зла. Ослепленная огненной яростью, затмившей ярким пламенем девичий разум, Грейс разносит в щепки единственное, что осталось, и вместе со злостью приходит спокойствие, приятное и дивное, оно растекается по всему телу вперемешку с усталостью. Оставшиеся силы девушка тратит на то, чтобы разлечься на ковре в виде звезды и дышать, редко, но глубоко, наслаждаясь каждой крупицей поступающего кислорода. Ее грудь едва вздымается и вновь опускается, и так еще, и еще. Остается только сфокусироваться на размеренном ритме сердца, в миг освободившееся от негатива, пожирающего Грейс изнутри кусок за куском. Ей нет дела до того, что по запястьям струится кровь, впитываясь в мохнатый и уютный ковер, нет дела до гама за окнами прикрытыми занавесками и до того, что теперь она осталась без связи и возможности попросить о помощи Рокси или Фреда, да и они сами наверняка заняты учебой или тренировками, ведь скоро должны выступать на каком-то малоизвестном концерте с другими музыкальными группами, кто-то пообещал, что устроит друзьям великое будущее, освещенное прожекторами, которые обычно ставят на сценах, оглушенное яростными криками преданных фанатов и такое недосягаемое. Возникает ощущение, что нужно вырасти не меньше, чем на несколько сотен сантиметров, чтобы оно стало чуть ближе и до него можно было коснуться хотя бы кончиками пальцев. Но Грейс верит в глубине души, она загорается надеждой, что когда-нибудь увидит своих друзей перед огромным количеством публики, купающихся в лучах славы, они будут раздавать автографы и встречаться с отважными любителями своей музыки, которые будут со всех ног бежать на встречу с ними, жить в доме побольше и наконец-то поженятся, потому что не представляют своей жизни друг без друга, они поражены и отравлены стрелами любви и теперь обоим не сбежать, потому что только Рокси может вылечить Фреда и только Фред может вылечить Рокси. И сейчас, лежа на полу и позволяя будущему забрать себя, повезти на лодке по реке событий и возможностей, Грейс не может остановиться тянуться к недосягаемому, тыкать пальцем наугад в одну из сторон, где может очутиться, что-то наполняет ее страстью к испытанию судьбы. Именно это она делает всегда, всегда, когда боится оглянуться или задержаться на месте, потому что тогда начинает казаться, что тебя поглотит неизбежное, накроет волной и будет поглощать и задерживать в воде так долго, сколько захочется судьбе. Вот только что-то подсказывает, что пора перестать чувствовать себя мелкой рыбешкой, которая безысходно вращается в морской пучине, повинуясь погодным условиям и частому шторму, что то и дело угрожает ее несчастному существованию. Почему не стать целым судном, передвигающемся по поверхности воды, чтобы утолить жажду приключений и неожиданных исходов тех или иных событий, всего-навсего ухватиться за штурвал обеими руками и не выпускать его, даже если когда-нибудь настанет время потонуть.

Больше всего Грейс боялась до этого говорить о своей неминуемой смерти, которую она сама себе записала в список важных дел на Рождество. За всю жизнь она не могла выбирать самостоятельно что ей делать, куда ходить, чем начать питаться и чем заняться в свое свободное время, чтобы разнообразить юность, убегающую так быстро, что если обвить ее веревками – не получится удержать и на долю секунды. За штурвалом стоял отец. Его грозный и повелительный образ напоминал Посейдона, противиться которому было равносильно добровольной и бессмысленной смерти в пытках и мучениях. И как бы здравые мысли не стучались к Грейс, она отрицала их, считая сущим грехом, убегала, сверкая пятками, не жалея принести в жертву все, что имела. Чуть только стал виден конец впереди, как мысли догнали девушку и заставили попятиться назад для противостояния с собственными страхами. Может, для этого она и столкнулась с Харви – он стал помощником капитана, заложником моря и морских существ, давно обнаживших свои острые клыки, которыми они впились в парня и раздирали его, но издевательски медленно и мучительно, чтобы он ощущал разрыв всех своих мышц, слышал хруст собственных костей и истекал кровью, каплей за каплей. И ее задачей было спасти их обоих и преодолеть море, добравшись до лучшего уголка мира, что утаили подальше от живых и мертвых, чтобы ни единая душа не могла оставить первые следы на жемчужном песке и сорвать сочные плоды вечного Баньяна, познать величие из того ничего, которое людской глаз не замечает и отчаянно игнорирует. Там бы им непременно было хорошо. Под палящим и не щадящим солнцем, наедине со свободным ветром, раздувающим легкие крупинки песка и цветущую зелень, он бы убаюкивал шепотом в ночь и будил свистом, напоминающим птичье пением, утром.

Первой в голову пришла мысль о Нью-Йорке, именно о нем, даже после случившегося, заставившего душу Харви угаснуть и рассыпаться пеплом внутри, он не мог отзываться сухо и безэмоционально, как о чем-то менее важном в его жизни. Одно упоминание о погибшем друге вызывали в нем смертельную бурю, готовую истребить все живое в мире, он багровел и расцветал, необычайная ясность озаряла его лицо и ужасающая боль пронзала и его, и того, кто слушал о неком Бенджамине. Та боль была хуже любой другой на свете, она отравляла улыбку парня, которая была бы способна дарить людям то великое из ничего, поглощала краски жизни, потребляя из всего, что Харви не пытался бы воскресить из мертвых, духовную энергию. Его боль напоминала чуму, пожирающую на своем пути все, что попадется, и больше всего от нее страдал сам Харви. Но Нью-Йорк был по-настоящему чудом, так показалось Грейс, когда она с упоением и замиранием сердца слушала про сказочные улицы налитые светом фонарей и вымощенные камнем дороги, и веселящее звучание "New York, New York" Франка Синатра, раздающееся с пластинок, и комнатушки в отелях, в которых Харви частенько угощали удивительным "Черным лесом" с насыщенном вкусом вишни, и красочные магазины, и приветливые прохожие, и цветочные девушки. Однажды друзьям удалось повстречать группу девушках в платьях, напоминающих лепестки различных цветов, их прически были украшены веточками с плодами и цветами: розами, орхидеями, подсолнухами. Их изящность поражала меньше, чем рассказ Харви. Возникало ощущение что он вот-вот взлетит с места и понесется в знакомые края, чтобы напоследок набрать легкими побольше Нью-Йоркского воздуха и вместе с ним аромат свежих только что испеченных круассанов с различными начинками: с малиной, клубникой, голубикой и ванилью.

"Но разве это вся причина, по которой меня так тянет туда?" – задает себе вопрос Грейс, не замечая, как подходит к окну и задерживает взгляд на противоположной улице. Отсюда не видно ее дом, ставший за несколько лет золотой клеткой, где есть все, но ничто не может осчастливить тебя пока ты блуждаешь по комнатам в поиске своего счастья. Его попросту там нет. Счастье Грейс унесли мать и сестра, когда благополучно собрали чемоданы и замели все следы своего существования. Всего пару часов изменили кардинально жизнь девочки так, что со временем ей приходилось напрягать память, обхватывая пропитавшиеся родным запахом вещи, чтобы не забыть образ матери и сестры, не заменить все прошлые воспоминания мыслью о том, что их и не существовало вовсе, и что это были детские игры разума, который тогда отчаянно старался ухватиться за что-то хорошее. Сейчас дом по-прежнему стоит точно клетка посреди пустой комнаты и лишь теперь есть Харви, который может эту клетку разрушить и достать оттуда маленькую девочку. Вот чем они похожи. Два напуганных и брошенных ребенка, не потерявших надежду на то,что кто-то спасет одного из высоченной башни, что расположена далеко в другом мире и построена так, что на нее всегда падает взор печальной луны – она словно сочувственно кивает и говорит: "Я все понимаю. Но мой свет не способен разрушить прочные стены, зато способен осветить путь твоему спасителю" – а кто-то спасет второго закрытого в клетке наедине со смертельно опасным зверем – он постоянно облизывается и мерзко шепчет: "Я съем тебя и не позволю кому-либо забрать тебя у меня. Ты принадлежишь только мне и станешь моим лучшим десертом". Благодаря тому, что заключенные находятся друг напротив друга, у них есть шанс спастись вместе и скитаться по миру, прежде чем их тела загорятся ярким пламенем, объяв все кругом, и, воссоединив две истощенные раненные души в одну целую. После чего они непременно рассыплются прахом, оставив за собой тропинку к свободе. Может...Как раз на улице Нью-Йорка?

Представляя, что открывает дверь в будущее, Грейс выходит из комнаты. На лице ее не возникает ни одной эмоции, кроме ослепительной улыбки, когда Харви замечает кровь, стекающую с тонких запястьев. Выставленной вперед ладонью, она просит его оставаться на месте, а сама поспешно направляется поближе к Эрвину, который в свою очередь замер возле прохода на кухню, зажав в зубах зубочистку и покручивая ее пальцами во рту. Он не шарахается от девушки и не задает лишних вопросов, сразу касается запястьев и осматривает повреждения, чтобы принят необходимы меры. Затем кротко кивает Харви и требует поставить чайник, да налить всем по кружке ароматного чая, за которым уже можно будет что-нибудь обсудить, но точно не то, почему Грейс вышла из комнаты довольная с поврежденными руками.

****

Семейный ужин помнится смутно не смотря на то, что девушка покинула его совсем недавно. Она не помнила, каким образом добралась до двери, как попрощалась со всеми, заключив каждого в свои объятья, не помнила как перешла дорогу и на пороге своего дома встретила встревоженную Бетти. Та долго хлопотала вокруг, предлагая то свежевыжатый апельсиновый сок, то теплую пижаму, которую женщина нагрела специально к приходу хозяйки, в конце концов она закончила возиться Грейс, когда та переоделась и притворилась захворавшей. Голова была забита другим, ответом Харви на ее предложение слетать в Нью-Йорк, и он был довольно неоднозначным...Или если быть точнее – плохим. Он засел так прочно, что ни о чем другом девушка больше не смогла думать и провела в вечер, как в тумане, вполуха слушая бурные обсуждения доктора, тетушки Харви и Итана, размазывая по тарелке еду и вечно пропадая где-то в себе. Пелена спала, когда она забралась на подоконник у кровати и поджала под себя ноги, этому поспособствовала погода на улице, именно она привлекла внимание девушки. Огромными хлопьями снег валил с неба, выстраивая сотый слой, который накладывался поверх глубоких сугробов, звезды искрили сверху, как будто исполняя вечерний танец на фоне темно-синих занавес, приплясывал и растущий месяц, покачиваясь вперед назад, в отличие от полной луны он излучал более ясный и оживленный свет, точно молодость была ключом к его необыкновенному свечению. И чем моложе он был, тем живее казался. А сегодня, прикрытый серебристой пеленой облаков, он был еще и таинственным, и недостижимым, и заколдованным. Улица была пуста и одинока, растворялась в объятьях мрака, когда он четко по положенному времени заступил на пост. Сейчас все то же самое.

Отец должен выехать с работы в скором времени, заехать по пути в кафе, чтобы заказать там еды на вечер и после заявиться на пороге с фальшивой улыбочкой и заученными фразочками. А потому Бетти наверняка кружит на кухне, прибирая и натирая все до такой чистоты, чтобы хозяин не смел придраться и к пылинки, она ловко орудует моющими средствами и тряпкой. Если бы не "болезнь", то Грейс с преогромным удовольствием помогла бы женщине закончить тяжелый день вдвоем, завлекая разговорами о чем-то незатейливом, но вместо этого приходится чахнуть в четырех стенах, томясь ожиданием и нарастающим страхом. "Почему он сказал нет? Не хочет ехать со мной или причина в другом? Что же мне не удается разглядеть", – Грейс обиженно надувает губы и вскакивает с подоконника, сперва она обдумывает идею забежать в домашнюю библиотеку, но отметает эту идею, потому что так она выдаст и себя, и Бетти. Вряд ли отец согласится с тем, что плохое самочувствие можно излечить шедеврами французских писателей, которые его дочь взахлеб читала, стоило ей выучить французский. Девушка задерживается возле ванной комнаты, сомневается, но в конечном итоге заходит, решая умыться и отвлечься. Но событие вечера продолжает следовать за ней.

"Чай уже был готов, когда Эрвин замотал бинтом запястья Грейс, ранение были не большими, но прекратить кровотечение – было дело обязательным. На самом деле девушка не чувствовала боли возле порезов, руки на удивление не сводило, так что она могла бы проходить и так, но перечить Дугласу не стала, чтобы не портить вечер, он ведь пришел не капризы ее выслушивать, а наладить отношения с Харви. Так что Грейс не будет до самого конца встревать в их разговор, вдруг тогда узнает что-нибудь еще об этой семье. Когда она усаживалась за стол, Харви нервно бродил по кухне, от одного конца комнаты к другому, руки его были скрещены на груди, а брови нахмурены. Он точно знал, что Грейс скажет ему что-то важное, и теперь только и ждал, когда она будет готова начать. Ждать не пришлось, девушка сделала крохотный глоток и, убедившись в том, что чай чересчур горячий и что выпить она сможет его не раньше, чем через минут десять, она наклонила голову набок и боязливо тихим тоном высказала свое предложение. На него Харви ответил так быстро, что даже не дал ей закончить до конца, оборвав на слова "мне было бы очень приятно..". Понять, что парень не доволен сказанным, более того зол, не составило труда. Перекошенное острой болью и разочарованием лицо его напрягалось все сильнее и сильнее, пока вена не запульсировала на левом виске. Он судорожно запустил пальцы в густые волосы и взъерошил их, подбирая в это время нужные слова.

-Нет. Ты хоть понимаешь о чем просишь? – на еле слышное "да" Харви пнул дверной косяк и скривился от боли, пробежавшей от стопы до колена. Это помогло прийти в себя, и он заговорил чуть спокойнее, в своей привычной манере – отчужденной и холодной, – мы не полетим туда, даже если будешь молить на коленях, я не для этого с тобой всем делился. И видимо мне стоит пожалеть об этом.

-Но ты же любишь Нью-Йорк! – умоляющим голосом взвыла Грейс и тут же осеклась, подпрыгнув на месте от резкого движения Харви. Он за мгновение встал перед столом и наклонился поближе к ней, устремив покрасневшие не то от слез, не то от ярости глаза. Точно зверь парень следил за тем, как она дрожала, сдерживая горечь, которая обожгла горло и защипала нижние века.

-Вон. Вон из дома, выметайся. Не хочу тебя видеть, – от явного безразличия девушка встала в ступор. Как в такой момент ему удается отключить все эмоции? Растерянно отодвинувшись на стуле, Грейс укусила себя за кулак, метая взглядом то на Харви, то на Эрвина, который привстал с места, чтобы вмешаться если что. Но Харви сам успокоился, вернее остался равнодушным и молчаливым на весь вечер. Впоследствии он не проводил Грейс до коридора, но поедал ее пустым взором, пока она не отвернулась".

Упираясь ладонями о раковину, Грейс изучает содержимое шкафа,вернее, все, что осталось после долгого использования. Несколько склянок с шампунем, гелем для душа, пенка для умывания и еще немного косметических вещичек, которые помогали маскировать синяки и кровавые подтеки, очень полезно, когда живешь с монстром с клеймом – потенциальная угроза жизни. Затем девушка сметает с полки косметичку и вынимает оттуда все необходимое, чтобы придать своему виду болезненность и красноту. Пальцем она растирает красные тени на нижнем и верхнем веке, затем находит толстую кисточку и создает с помощью нее и белесой пудры такой цвет кожи, будто умерла и теперь бродила по дому, например из-за сладкого предвкушения мести. По привычке пушит кудрявые волосы и затягивает их в низкий хвост, чтобы выглядеть максимально по домашнему и просто, чтобы у отца возникло ощущение, что она только-только поднялась с кровати, желая отужинать в его компании. Совершенно случайно Грейс обнаруживает пятно на любимой пижаме, подаренной Рокси ей на прошлое Рождество, она хранила ее как святыню, а теперь на ней красуется жирное пятно непонятно чего. К счастью, стоило Грейс смочить его теплой водой, как оно послушно поддалось и сошло с ткани, не оставив после себя и следа. Напоследок девушка проверяет, все ли она убрала и сделала, но в зеркало так и не смотрит, вернее, даже избегает в него смотреть, дабы не заметить там свое отражение.

С облегченным выдохом, с которым Грейс покидает ванную комнату, ее отпускает и часть усталости, медленно растекающейся по туловищу, становится легче и проще. Основной груз позади, сброшен. Остается достойно выдержать конец дня и с чистой совестью нежиться в кровати, свежей и прохладной после того, как Бетти проветрила комнату. Было бы неплохо уловить завтра момент, когда она сможет отправиться в университетскую библиотеку, где сможет связаться со знакомым матери и познакомиться с местами Нью-Йорка, чтобы примерно понимать расположение улиц и отелей. Пускай Харви не согласился сегодня на ее авантюру, она все равно уговорит его. На ужине она не нашла в себе смелости высказаться на этот счет, но сдерживать недовольство его поведением долго не получится, при всем уважении к Харви девушка не намерена прогибаться и следовать его желаниям, потому что сама же твердо заявила стать лучше. Тем более Грейс надо разбираться с учебой, статус главы студ. совета к ней сам не придет, а значит нужно поднажать, приложить все имеющиеся усилия. Она сделает это без помощи Харви, раз тот не хочет ни в чем участвовать. Растирая виски, Грейс несколько раз проговаривает слова поддержки, подпитанные неутолимым желанием рвать и метать все, что движется, лишь бы добиться успеха.

На первом этаже доносится оглушительный удар. Кто-то хлопает дверь с такой силой, что она могла бы разлететься в щепки, возможно, так и случилось, Грейс не видела, но от страха рванула к постели и поджала под себя ноги. Во избежание слез она заткнула уши и постаралась сосчитать до десяти. Следом за ударом до комнаты долетает сердитый возглас, тот, кто пришел явно перебрал с алкоголем, он ронял что-то тяжелое до тех пор, пока не отворил дверь в комнату Грейс. Щелчок. Девушка натягивается, как струна, готовая в любую секунду разорваться и протянуть жалостливый резкий звук, быстро обрывающийся в глубокой тишине. Ее стан выпрямляется, как по рефлексу, и только кричащий ужас комом застывает где-то посередине горла, так и не зазвучавший. Внутрь вваливается настоящее животное, бородатое, отвратно пахнущее и потное. Оно издает звук похожий на поросячий писк и выставляет вперед заплеванную кем-то туфлю. Омерзительная вонь, прожигающая до тла легкие и въедающаяся в недры желудка, провоцирует желчь, и та стремительно поддается наверх, но Грейс торопливо сглатывает ее и ни чуть не кривится, хотя очень хочет сорваться с постели и ринуться в объятья белого друга. Давно ее так не потряхивало от проникающего в разум страха, тот уже столько времени не подавал сигнал тревоги, который вырывается из груди и разъедает сердце мучительно, словно выедает по кусочку ложкой, ковыряя нервные окончания и вены, скорее, скорее, не оставить бы и крошки. Переходя в глубины сознания, тревога ловко проскальзывает в самые подноготные воспоминаний и глухим стуком отдается в ушах, затем касается мозга и ласково, как бы дразня, обескураживает жестоким спазмом, от которого все в миг сжимается, когда озверевший молчанием монстр делает шаг навстречу. Его разодранная штанина в области колена и заблеванный пиджак выглядят крайне плачевно, но девушка не придает этому значение, она и без того прекрасно осознает свое положение, еще когда тот поднимался она уловила еле различимые от обычных движений те особенные, иной темп шагов и чересчур громкое, хрипящее дыхание. Долгожданный отец вернулся, пьяный до беспамятства. Завтра он, как и в остальные подобные случаи, не вспомнит, что делал, что шептал собственной дочери, как касался ее и как угрожал, порядочно волоча за волосы вдоль комнаты или даже дома. Он не изменит теплого и наивного взгляда по отношению к ней и не упрекнет себя в неправильном воспитании и подходе к ребенку, отделавшись фразой: "Никто не идеален", – он продолжит звать Грейс по утрам на совместный завтрак, проверять, с кем она общается и с кем гуляет, продолжит просить читать и ездить с ним на встречи с важными владельцами фирм, вынуждая приглядываться к состоятельным и приятным, манерным зрелым мужчинам, за которых отец мог бы выдать ее замуж. И почему она не несется сломя голову за матерью и сестрой? Почему Грейс так изнуряет себя, добровольно запирает в клетке с монстром? Дрянь. Наружностью в отца. А что если и внутренне? Да, она такой же монстр, она пугает мать и сестру, поэтому они истошно кричали по ночам во снах и просыпались в холодном поту. Она заслуживает погибать каждый раз здесь. Нельзя позволить себе помешать им жить счастливо, работать и ходить куда-то после работы, в поисках развлечений от безутешных мыслей, наслаждаться трогательной всепоглощающей красотой природы и всем, всем тем, чем способна поделиться жизнь в попытках унять потребность в душевном удовлетворении несчастных людей. Из раздумий Грейс вырывает слабый смешок отца, он как будто знает, о чем она думает и желает подтвердить, что ей не суждено заполучить и части того, что может дать благополучная жизнь. Он как бы соглашается с ней, что мечтать о недостижимом – так эгоистично.

-Милая, я соскучился, – заикаясь на каждом слове, мужчина насмешливым и наглым тоном открыто выражает свои намерения, и девушке не приходится и задумываться, чтобы отличить оттенок ненависти и любви, сплетенных меж собой, – почему ты не встретила папу? Капризная, неблагодарная девчонка, разве для этого я кормлю тебя и терплю в своем доме, для этого ты тратишь мои деньги и нервы?! Ох, золотые нервы, они дорогого стоят!

Он осекся, словно осознав смысл своих слов. Но это и на мгновение его не задерживает, покачиваясь, мужчина вновь приближается на пару шагов. При этом прячет за спиной руки и расплывается в улыбке, прищуривая глаза, как кот, когда Грейс вскидывает излюбленный для него ужасающий взгляд. Она пробует отодвинуться назад, ближе к тумбе, где держит пистолет, на случай если будет грозить что-то опасное, но все тело сковало невидимой нитью и стянуло до хруста, так, что и пальцем не пошевелить.

-Я спрашиваю. Значит, отвечай, – срывается на крик, но в этот раз остается стоять на месте.

Девушка не предпринимает попыток ответить, потому что язык точно пропал, да и рот не намеривает открываться, будто его склеили.

-Бетти хлопотала возле тебя весь день, она не смогла вылечить тебя? Или отрезала тебе язык? Тогда может мне вырезать ей глотку...О, да, я достану для нее свой охотничий нож, помнишь такой, ты игралась с ним в детстве, прежде чем я при тебе разрезал тушку оленя. Эти детские рыданья и припадки, крики и сожаленья, каким чудным ребеночком ты была, все в тебе было мило, не скрою своего удовольствия. Любил я наблюдать за тобой с террасы, проходя взглядом по всем твои умиленным чертам и изгибам, по утомленным глазам, ресницам, на которых, словно жемчужины, собирались прозрачные слезы, по чуть приоткрытому рту и сжатым от злости, побелевшим губам. Милая, Грейс, моя малышка...За что ты так мучаешь своего папу?

И без того уродливое выраженье искажается безумьем и леденящей душу улыбкой до ушей, от которой мурашки должно быть не просто пробегают, а вонзаются в кожу острым лезвием. Предугадывая наперед действия папаши, Грейс выставляет руку вперед и закрывает ей голову, сомкнув глаза с такой силой, что голова невольно начинает кружиться, она вжимается в постель и последнее, что слетает с ее губ – еле слышная молитва. Удар. Мягкая плоть расходится, уступая наточенному острию ножа, молниеносно проникающему в предплечье, он плавно входит, минуя кость, каким-то необыкновенным чудом, и алая кровь украшает его позолоченную рукоятку, создавая волшебное сочетание. Густые капли огибают локоть и немедленно спешат вниз, впитываясь в плотную ткань пижамы и оставляя на ней темные разводы, после чего разливаются по бледной мертвенной коже. Пожелтевшую и одновременно с этим оробевшую, Грейс приводит в чувства металлический вкус, пришедший вперемешку со слюной, действует как на дикое животное, вбрасывает адреналин, и от него же спазмы, подающиеся в мозг, учащаются. Что-то изнутри требует вырваться, защититься и напасть в ответ, только не сдаваться и не позволять нанести еще один удар. Она отталкивает растерзанной рукой отца, но его туша тяжела и к тому же, он ожидал реакции, поэтому стал наваливаться на нее еще до того, как ей пришла мысль отомстить, впервые в жизни дать отпор, потому что столько лет послушно склонять голову надоело. И чудовищная боль отголоском раздается вдоль предплечья, пронзает плоть насквозь и превращает в нечто тошнотворное и поганое, не похожее на прежнюю изящную руку, навсегда изуродованное шрамом, а может это и вовсе окончательные минуты, когда у Грейс есть рука, которой она когда-то касалась шершавых страниц книг и мягких волос Харви, колющейся травы и матери с сестрой, дорогих вещей и себя...Она когда-то прикасалась к себе, пока внутри не стал разрастаться ком ненависти и страданий, в зеркале девушка отражалась в точности такой, как ее нынешняя рука – жалкая, ни на что неспособная, пугающая. Не теряя времени чудовище цепляется за кофту пижамы и разрывает ее, почти не прикладывая усилия. Вот оно. Сейчас отец, как и прежде, изуродует каждый сантиметр тела, коснется его зверскими лапами, возбудит в потаенных углах сознания образ молчаливого ребенка, когда замкнувшегося в себе, шарахающегося от скрипа половиц, после прелюбодеяний отца, который так хотел выразить любовь к дочери, показать, каким должен быть настоящий мужчина и кого ей следует выбирать в будущем. Ночные кошмары, панические атаки, многочисленные порезы на теле, когда-то Грейс срезала с себя частицы кожи, в надежде увидеть разодранную плоть и проверить, жива ли она или все ей чудится, все не более, чем пелена ада, застилающая разум ради безумных игр с неокрепшем мозгом бедного дитя. Но воссоздать такого монстра было нереально одиннадцатилетней девочки, у которой только-только начинала формироваться дивная женская фигура. Она была слишком юна, слишком хороша, словно дикий, нетронутый никем, девственный цветок уникальной красоты...Она должна разрастаться и крепнуть, чтобы ослепить однажды весь мир и породить целый сад – стать его главным украшением, чтобы наполнять красками и ароматами двор того, кто был бы достоин любоваться ее сиянием в лучах ласкового солнца, но...Красавице досталось чудовище. И оно не сорвало цветок, оно уничтожило его.

-Не сопротивляйся. Папа до конца жизни будет любить тебя, разреши ему любить тебя, принцесса... – точно змея шипит мужчина и разрывает следом за кофтой штанину.

Как бы избавляя Грейс от представления в первом ряду, он выдирает с усилием нож, и от того невыносимая боль обжигает предплечье, что девушка не успевает издать крика, который только сейчас готов был разодрать горло, лишь бы вырваться со всем застоем мучений. Окружающая среда тут же застилается черной пеленой и не оставляет перед глазами ничего, даже ухмыляющееся лицо отца с сумасшедшей улыбкой, оно лишь отпечатывается в памяти. И Грейс проваливается в бездну, полностью вверяясь ей, как самой лучшей подруге, единственной, которая в подходящий момент уберегает от зрелища, которое не способен пережить не один человек.

****

Раз люди кончают самоубийством, значит, существует нечто, что хуже чем смерть. Поэтому-то и пробирает до костей, когда читаешь о самоубийстве: страшен не тощий труп, болтающийся на оконной решетке, а то, что происходило в сердце за мгновение до этого. (Симона де Бовуар)

Университет.

Пятница, 1 декабря.

10:05.

Пару дней Харви не мог связаться с Грейс, она не отвечала на телефон, не читала сообщения, не давала никаких вестей. Целую ночь он провел в одиночестве наедине с душераздирающими мыслями, которые пожирали его изнутри, ликуя и торжествуя, чего только они не делали, как только не выплясывали и не крутились. Беспощадные и жестокие, каждые по-своему терзали остатки сердца, точно стервятники, пронзая острыми клювами. Харви не знал, куда деваться от них и какими путями блуждать, чтобы замести следы своего существования, поэтому оставался на месте, сидел на заснеженном крыльце дома Грейс, разглядывая, как зажигался и тух свет в окнах. И ни разу в одном не заметил он знакомой тени, которая бы хоть немного сгладило беспокойство его, которая бы убаюкала взволнованное сердце и позволило ощутить прилив умиротворенности и ласки. Но все было тщетно. Снег безжалостно заметал улицы и пугал прохожих, объединяясь с разъяренным ветром, который от смертной тоски и грусти не находил себе покоя ни в одном углу, не под одной крышей. Вся природа бушевала и противилась переменам, будто поддерживала таким образом Харви, хоть и с ним не была приветливой и снисходительной, наоборот гнала уйти в дом, грозилась свалить его с ног любыми погодными условиями. Но он стоял на своем и продолжал скитаться вокруг крыльца, то огибая дом в попытках уловить или углядеть подругу по несчастью, то проводя часы на лавке. Пару раз к нему выходила миловидная женщина с выраженьем крайне дружелюбным, предлагая испить чашку чая, дабы не сгинуть прямиком на улице, лицо ее было сплошным пережитком трагедий, каждая морщинка особенно изгибалась на щеке или на лбу, изображая любопытные крючки, а тоненькие губы собирались в единую складочку, в то время, как глаза обеспокоено вечно удерживались за вход в дом, две светлые бездны, где не за что зацепиться, будто все, что случалось с ней давно было проглочено и переварено в широтах безграничной души, лишь там хранились дорогие оттенки воспоминаний. В первую встречу Харви разрешил себе искоса изучить незнакомку, но в следующий ее выход уже не поднимал глаз и не реагировал на добродетельный поступок. Он кротко и благодарно кивал, и все же не принимал горячий напиток, несмотря на упоительный соблазн и сердитое урчание желудка, который готов был принять, что угодно, уверяя себя в том, что нельзя вот так доверять незнакомым людям, хоть они и семья Грейс. Раз она возвращается сюда в припущенном настроение с опаской и нежеланием, задерживаясь постоянно у входа прежде, чем войти внутрь, значит это неспроста. Прошло не так много времени с их знакомства, да и у Харви не было никакой задумки сближаться с девушкой, замечать ее повадки и вообще говорить, и все-таки это произошло, сквозь прострацию и отстраненность что-то в нем тянулось к ней, в надежде ухватиться. Не уж то маленький ребенок, которому не хватило родительского тепла?

Не менее обеспокоенная происходящим, Кассандра убедила Харви поехать в университет на тот случай, если вдруг Грейс окажется там. Одоленный сомнениями, парень в конечном итоге махнул рукой в сторону тетушки и поспешил на автобус, который вот-вот должен был подъехать к остановке. И сейчас он движется вдоль улицы, как и прежде, не обращая на окружающий его мир внимания. Он бы огляделся будь тут Грейс, потому что своим позитивом и бесконечной энергией она невольно всех, кто находится рядом, заставляет засиять, обратить взор к тому, что ты не замечаешь в повседневной бурной жизни, когда передвигаешься от дома, до работы, от работы, до дома. Ничто не цепляет тебя и не побуждает улыбаться без причины, пока ты следуешь точному распорядку, плану или впадаешь в неосознанную цикличность взрослой жизни, тебе некогда обернуться назад, чтобы узнать, что сзади находится неплохое место для отдыха, что посреди тротуаров растет и борется за жизнь невероятное молодое дерево, окруженное выхлопными газами и мусором, оно сохраняет невозмутимость и тянется к верху, и ему удастся достигнуть высот, с которых оно будет наблюдать за людишками и порой прятать некоторых под своей кроной от дождя, а между магазинчиками, ближе к соседней улице есть кладбище улиток. Подумать только, кому пришла в голову затея создать небольшой виноградный сад, чтобы отдавать честь столь незаметным созданиям, причем с такой важностью и соблюдением всех правил церемонии, как и у настоящих людей. Харви и забыл это место, а ведь когда-то Бенджамин предлагал ему свершить доброе дело и принести улиткам букетик полевых цветов в знак благодарности за их отважество. Отважество и улитки? Безумное сочетание. Но они, как и то дерево борются за свою жизнь, в отличие от людей, которые принимают все дары природы и человечества, как должное, за что не надо бороться, что можно забрать в том количестве, на которое только рассчитана человеческая жадность и алчность. "Как жаль, что улиткам не делают памятники, как и другим существам...", – неожиданно проносится в голове у Харви, когда он останавливается перед автобусом. Он уже собирается зайти в него, как голос в области души выказывает протест и намекает ему, что он должен пройтись пешком и сделать это так, чтобы не упустить важные детали, которые грели ему сердце раньше, и которые со временем смыли с себя ту красочность, которую им придавал Бенджамин. Как бы ни было больно, боль способна притупиться, уступить очередь мгновенью, тому, что так любит Грейс, она бы отдала за него оставшееся время, выделенное себе на прощанье с миром, лишь бы мимолетно пропустить через себя частичку хорошей жизни, заслуженной, чтобы уйти без огорчения. Ведь поэтому взлетная полоса у самолета белая? Он начинает сложный путь, и как бы окружающие факторы не влияли на его полет, как бы не старались вывести из исправности его двигатели и как бы не сбивали с пути, он вновь приземляется на белую полосу. Так пусть Харви окончит, наконец-то полет. Дойдет до конца подвешенной веревки, по которым шагают акробаты, как хотел его дедушка. Его внутреннюю борьбу резко прерывает водитель автобуса.

-Молодой человек, вы садиться будете?

Вместо ответа Харви разворачивается на пятках и со всех ног несется с остановки. Он и своим ходом доберется до университета. Неважно, опоздает он или нет, все равно не будет присутствовать на парах и делать вид, будто ему интересно, почему все в этом мире подчиняется законам и что поможет спасти мир человеческий от внешних угроз, слишком тошно ему уже только от мысли об этом. Ему всего-то нужно убедиться, что Грейс в порядке,что ее легкие по-прежнему исправно функционируют, и она закончит своей полет.

Перебегая дорогу на красный свет, Харви ощущает страх, животный страх, вызванный инстинктом самосохранения, который точно красная лапочка загорается и подает сигнал в мозг. Но при виде приближающихся машин он бесследно гаснет и лишь теплом разливается на душе, будто только что не было его и намека на то, что парню может стать страшно, когда дело заходит до смертельно опасных действий. Разодранная в клочья и помятая душа отзывается радостным воплем, на который только способна спустя столько лет, она подает признаки жизни и тем самым вызывает в выраженье Харви неуловимую искру – подобными озаряется светлое печальное лицо Грейс, когда их взаимоотношения с парнем доставляют тот пик удовольствия от простых незамысловатых слов, искренних взглядов и невинных, боязливых прикосновений, когда она обнажает настоящую личность и становится той луной, на которую Харви готов глядеть вечно, чтобы каждый раз ловить оттенки нового света.

Одна улица сменяется другой, множество магазинов похожих на всякие другие не вызывают абсолютно ничего, но Харви и не удостаивает их мимолетным взглядом. Он несется так быстро, поглощая морозный воздух, что тот обжигает легкие и воспламеняет их, обращая в пепел в моменты, когда парень переходит на ускорение и опережает неторопливых прохожих, на глазах льдинками застывают слезы, прилипая к коже и стягивая ее, от усталости путаются меж собой ноги, но ничто его не останавливает, а наоборот, побуждает устремляться вдаль, в университет. Ветер старательно подгоняет сзади и задорным свистом стучит в окна витрин, пугает завываниями зазевавшихся прохожих и поет, так звонко и чисто, задавая ритм танцующим снежинкам, как сольный певец и кучка уличных танцоров. Все это занимает полностью пустоту в голове, не давая проникнуть ни единой плохой мысли. Харви понимает, что может нагнать панику и лишнюю тревогу, разъедающую нервную систему мучительно долго, оставляя после этого разорванные остатки, выдумать такое, что убьет его раньше, чем он встретится с Грейс, будет накручивать его как пружину, чтобы он непременно лопнул в конечном итоге. Поэтому он несется вперед, не обращая внимания на пожар в легких, и не секунды не тратит на то, чтобы отдаться под контроль мелочным страхам, но и они не собираются сдаваться так легко. Они посылают картины насилия и сырого подвала, и Харви уже начинает ощущать привкус гадкой влажности и теплой крови. И ветер, словно дразня, парадирует давно забытый голос...Пока парень не добегает до конечной остановке. Автобус хоть и был быстрее, но пришел минут на семь раньше, чем добрался Харви, потому что студенты потихоньку начинали сходиться в группы, чтобы дойти до входа вместе, растворяясь в суматохе, шумной беседе и возгласах, а это означало, что приехали они относительно недавно. Огибая остановку, Харви делает последний рывок, оглушенный различным гамом улицы и задыхающийся. Он давно так не бегал и теперь не представлял, каким образом еще держится на ногах, да так стойко. Вдали парень замечает компанию девочек, с которыми Грейс стояла в первый день их знакомства. Вот она возможность отыскать ее. Он не находит взглядом девушку, но отчаянно торопится к толпе, надеясь на то, что из далека рассмотреть ее сложно, а вот вблизи он наверняка то уж сможет. Одетые как с иголочки, причесанные и идеальные, каждая девушка отдает напыщенностью и фальшью, их лакированные туфли и приторный аромат духов говорят за себя, они не уступают Грейс в излишней энергичности и болтливости и все же многого им не хватает, чтобы походить на бойкую лидершу. Заметив знакомого отчужденного приятеля подруги одна из них оживляется, и ее щеки загораются смущенным румянцем. Она чудным образом подскакивает к Харви, да еще и так близко, что тому не нравится, как неожиданно сократилось расстояние между ним и посторонними. Видимо, девушка замечает язвенную неприязнь, вспыхнувшую на лице парня, потому что опускает взгляд вниз и мешкается на месте, прежде чем начать разговор.

-Ты друг Грейс? – бросает она, в конце концов, чтобы замять неловкую тишину и дать себе немного времени для обдумывания следующего вопроса.

-Где она? – Харви вовсе не интересует, зачем эта особа обратила на него внимание и что сподвигло ее на разговор, но если она подскажет, видела ли сегодня Грейс, это будет очень кстати. Ради этого можно и потерпеть незнакомого человека.

Девушка, не ожидавшая услышать на свой вопрос встречный, обиженно надувает губы и угрюмо оглядывает собеседника, как бы изучая, представляет ли он из себя хоть что-то стоящее, чтобы продолжать беседу. Она издает звук похожий на фырчанье и подбоченивается.

-Если не знаешь, значит не хочет тебя видеть. Грубиян.

Приступ неконтролируемый злости побуждает парня схватить незнакомку за руку, сильно сжав запястье. Но одумавшись, он тут же отступает и ловит на себе озлобленный и вперемешку с этим напуганный до смерти взгляд карих глаз. Девушка не отвечает, лишь тычет указательным пальцем в сторону беседок, где студентам позволено проводить время в перерыве между пар и после них, там частенько делают группами проекты или домашние задания, обедают, собираются спортивные команды, пришедшие с тренировок. Харви не видел смысла задерживаться на территории университета без важной на то причины, поэтому никогда не осматривал целиком содержимое во внешней и внутренней части университета. А ведь это учебное заведение дедушка Харви выбрал из-за огромного дополнительного построения, обустроенного для командного спорта, например, футбола, который он обожал не меньше, чем сам внук.

Вымощенная дорога ведет непосредственно к беседкам из темного дерева и двум развилкам к учебному и спортивному корпусу. С утра тут немного студентов, да и кому охота в такую погоду высиживать тут: большая часть собралась возле входа, а кто-то уже благополучно проник в здание, чтобы заранее добраться до нужного кабинета или диванчиков, дожидаясь первой пары. Так что найти Грейс не составит труда. Такого мнения придерживается Харви, размеренно шагая по тропе и выискивая по всей территории знакомый силуэт, и подавляя при этом нарастающую панику. Ее подкармливает очередное разочарование, когда в беседках девушки не оказывается. Но зато поодаль, ближе к одной из развилок, парень замечает явное копошение в снегу. Небольшая фигура в горчичном пальто, в красных сапожках до колен, в малиновом берете и с собранными в косички белокурыми кудрями измученно тащит по земле небольшой рюкзак, крайне медленно преодолевая расстояние между спортивным корпусом и учебным. Почему-то от вида излюбленных вещей сердце Харви трепетно подлетает в груди, и он, не раздумывая ни секунды, срывается с того места, к которому сейчас чуть не прирос, и широченной улыбкой бежит на встречу долгожданной "незнакомке" из лифта больницы. И всего одно желание вынуждает ноги ускоряться до невозможности, а легкие открыть второе спасительное дыхание, в надежде,что они не будут биться в агонии через какое-то мгновение, а тело содрогаться от достигаемого упоительного наслаждения, передающегося сплетением общих нитей судьбы – услышать этот некогда надоедливый раздражающий голос ангела.

Грейс не успевает сделать больше шагу, как Харви с силой сжимает ее в своих объятьях, не желая отпускать, как будто она способна превратиться в пепел и рассеяться по ветру. Она широко распахивает от жгучей боли глаза и рот в безмолвном крике. За все дни пыток и мучений она не могла бы и пискнуть теперь, издать хоть какой-то нужный звук, чтобы дать понять парню, что объятья не лучшая идея на данный момент. Вместо этого девушка делает единственную попытку сжать пальцами пальто, но пронзительный выстрел в предплечье заставляет отказаться от собственной идеи и беспомощно обмякнуть в руках Харви. Не в силах больше сдерживать накопившиеся страдания Грейс разрешает судьбе распоряжаться с ней так, как тому суждено быть, лишь бы поддаться горькому океану и выпустить его из своих глазниц, как и всегда, когда девушка бывает расстроена. Но он пересох и земля под ним истощилась и прогнила, нет больше воды и нет огня, нет яркого солнца и звездных огней, и грибного дождя не видать за горами, на тех давно свалено так много, что им пришлось пустить трещины, дабы не разломиться полностью. Грейс и не помнит сколько часов истекала кровью, пока сердечная подруга дней ее наносила швы на растерзанное зверем тело. Бетти жалостно всхлипывала и изо всех сил сдерживала глухие рыдания, потому что мистер Миллер беззаботно проводил время в своем кресле напротив дивана, где при смерти лежала его дочь. Но помнит, как противна засохшая кровь на уголках рта, как безразлична разодранная часть руки, напоминающая кусок мяса для собак, как ненавистно нагота ее истощенного и использованного тела, которое согревает детское одеяло сестры, сохраненное прислугой. А какой невероятный и добрый аромат от него исходит, будто им продолжала укрываться Мэг в стуженные зимние вечера сидя возле камина и поджав ноги под себя, она наверняка вязала бы рукавицы для Грейс или теплые носки. Удар. Еще удар. Сломан нос или только кажется? Отец, скажи зачем? Колени подкашиваются. И утро на кафельном полу напротив белого друга. Бьется Грейс в припадке. И вот сейчас тоже самое. Девушка усиленно разжимает глаза, сосредоточиваясь на обеспокоенном голосе Харви.

-Кто это с тобой сотворил? – он одновременно выказывает поддержку и угрожает тому, кто так бесчеловечно покалечил полуживую Грейс, – только произнеси его имя и я...

-Замолчи. Ладно? – невольно срывается с алых губ. Фраза застывает между Грейс и Харви, и как-то тяжко повисает, будто опираясь на обоих всем весом.

Первая в себя приходит Грейс, насколько это возможно. Она решительным движением освобождается из хватки Харви, тот послушно поддается и не предпринимает ни одной попытки, чтобы удержать девушку. Но при этом подхватывает с земли промокший в снегу рюкзак и закидывает на плечо, не дожидаясь, когда это сделает Грейс. В ее плачевном состоянии лучше не таскать вещи, неизвестно, какие шрамы покрывают поверхность нежной кожи под толстым слоем одежды, достаточно замазанных пудрой синяков под глазами, заклеенного пластырем носа и обкусанных губ, на которых совсем не осталось живого места, так сильно они покусаны и разодраны. Однако, Грейс не согласна с мнением парня и более того готова упорно отстаивать свою возможность шевелиться, передвигаться и нести самостоятельно вещи. Склоняя голову набок, она упирается кулаками в бока и морщит лицо так, что брови соединяются в одну сплошную линию, а складочки на лбу напоминают волны моря.

-Верни, я не калека! – на наручных часах секундная стрелка преодолевает круг и мелодичное пиликанье оповещает о том, что до пары остается не больше пяти минут, – опоздаем же, ну.

Грейс раздосадовано пихает Харви в грудь и корчится от боли. От всей ее напыщенной уверенности и смелости не остается и следа, когда запястье опоясывают горячие пальцы парня, точно раскаленный браслет, и безразличие снова проступает в виде возвышенной стены из прочного льда, оно пожирает девушку еще скорее, чем ранее в доме у Харви, у кабинета, где проходили первые пары. В голове проносится навязчивое "Грейс Миллер не порти мое впечатление о тебе", затем сменяется незнакомой лучистой теплотой и возвращает обратно в реальность умиротворенный тон голоса.

-Мистер Сэнфорд будет читать долгую монотонную речь о том, как важно получать образование в наше время и как безответственны нынче студенты, раз дают волю лени и несобранности, опаздывают на необходимые лекции философии и рассуждения, почему тучи собираются в грозы и устраивают нам жалким созданьям Божьим взбучку, и что это не иначе как сам создатель, восседая на троне негодует на этих самых студентов. Так что советую поторопиться к началу, – соскучившись от личного пояснения ближайшего будущего Грейс, парень наигранно зевает. Его странная отчужденность, вернувшаяся спустя столько дней блужданий, заиграла по новому, теперь, когда изменилось и внутренние мироощущение, и нет необходимости выстраивать высоченные замки для уединения, довольно и ограждения, чтобы отогнать чуть подальше подобравшуюся ближе овечку, чтобы она не стала временным развлечением и удовлетворением некоторой скуки, а осталась неизведанным, таинственным зверьком, будто это и не овечка вовсе, а волк в овечьей шкуре. Сейчас она ощущается Грейс по-другому, когда столько было подарено надежд на сближение.

Лекция и правда вот-вот начнется. А опоздание на нее грозило для всех одинаковых наказанием – мучительно долгим рассказом о соблюдении дисциплины и всем, что никаким боком этого вообще не касалось. Так что оставалось смириться и пуститься со всех ног к кабинету, потому что две минуты не по какому договору не согласятся побыть вечностью. К сожалению.

-Идешь со мной?

-Нет. Пообещай, что мы встретимся на ферме Стоунхаус, в винограднике, недалеко от позолоченной лавочки со столиком и патефоном, надеюсь она до сих пор там стоит. Могу ли я довериться тебе?

-Конечно. Я буду там, как закончится учебный день. Но... – из-за неожиданности этого "но" Грейс прикрывает рот ладошкой, и все же завершает просьбу, хоть и тихо, – ты тоже мне кое-что пообещаешь.

Не дожидаясь ответа, она срывает с него рюкзак и натягивает на плечо.Вновь взбалмошная и энергичная, она игнорирует неприятные покалывания и, покачиваясь и прихрамывая, торопится к главному корпусу. Ей нужно преодолеть расстояние самостоятельно, потому что Харви не подставит свое плечо, не доведёт до лестницы и не постучится за нее, по той причине, что в глубине разрастается тревога ожидания и предвкушения встречи с одногруппниками спустя пару дней. Он проводит ее оберегающим взглядом, будто тот способен укрыть и спрятать. И мысленно разрывает тот пустой и бесформенный образ человека, нет, чудовища, которое навредило Грейс. Так нелепо бороться со своим же воображением, которое воссоздает различные вариации любого на основе доступа к хранилищу человека. Оно играет и обходит правила таким образом, что никому не придёт идея упрекнуть этакое растяжимое понятие в разрушении сознания.Напоследок Грейс посылает Харви воздушный поцелуй. Ее уносит толпа ликующих подруг, обволакивая со всех сторон, обхватывая бесстыжими руками и поедая любопытными глазами. Они поглащают горчичное пальто более стандартными оттенками пальто и курток, вместе с малиновым беретом. Наконец-то дождались момента, когда Грейс возглавит их небольшую компанию и поведёт за собой.Неужто скука овладела Харви за мгновение, что он стоял посреди улицы, втягивая ноздрями щекочущий мороз? Он разворачивается в противоположную входу сторону и спешит к другому выходу. Скоро подъедет автобус, направляющийся как раз по улицам, на одной из которых пустеет квартира, протираясь до дыр уже как несколько лет. Не исключено, что она могла достаться новым владельцам и наполниться какофонией семейной жизни или разгульной, учитывая все подворотни и излюбленные места завсегдатаев с широким ассортиментом крепкого, дурного табака и дешёвого виски, в который всегда жалеют посетителям целый шарик льда. Тем не менее Харви хотел бы верить, что квартиру не продали, и она по-прежнему принадлежит старому владельцу. Тогда он повидается с ней. Вспомнит, как бодрит аромат старинного паркета, прогинающегося под ногами, свежекупленная стопка газет с выделенными строчками с поиском работы, жженые спички, раскиданные по углам после использования, и ленты музыкальных касет.

11:13

Тихий протест в виде урчания в пустом желудке вынуждает Харви свернуть на Northeast Rice road, чтобы добраться до ближайшей закусочной "Taco Via", славящийся мексиканской едой. Многие расхваливали это место за всякую мелочь: приветливый персонал с вагоном терпения, достойного уважения, роскошный интерьер и семейную атмосферу, где всегда хочется задержаться на подольше и поддаться искушению, заказав салат "тако" и получить в подарок к нему сладкую газировку, смягчающую остроту услаждающим привкусом фруктов. Да и цены были на удивление привлекательные. Отличная возможность утолить голод перед свершением великого дела, и хорошая основа для скорой бутылочки белого вина, которое через несколько часов заполонит стенки желудка и разогреет его, скрасив тяжесть дня.

Первое впечатление закусочной складывается благодаря перламутровой ткани, которой обтянуты диванчики. Они переливаются меж собой, образуют непривычное сочетание цветов в интерьере. Розовые и голубые сиденья напоминают стандартные общепринятые цвета определения гендера, что-то вроде праздника, устроенного родителями перед рождением своего малыша, когда заказывают торт с неизвестной им начинкой, надувают шарики того же цвета и угадывают, какого пола будет их малыш. Удивительно бредовая затея. Так отзывается о задумке Харви, когда усаживается подальше в углу от остальных посетителей. В целом помещение выглядит светло и доброжелательно, но ни что в декоре не напоминает о Мексике, кроме вывесок с аппетитными блюдами. Парень готов удавиться слюной от разнообразия ассортимента, но берет себя в руки и заказывает буррито и газировку с манго, в надежде, что заказ будет подан скоро и не придется терять драгоценные минуты в забегаловке. На его безучастный вид официант в традиционной для мексиканских ресторанов и кафе красно-черной форме, состоящей из рубашки, прилежно разглаженных идеальных брюк, фартука, на которой крепился исписанный корявым почерком блокнот и черная гелиевая ручка, зеленой порк-пай и несоответствующих стилю перепачканных старых кед с резиновой пастью-подошвой, реагирует с выдержанным достоинством и доброжелательной ухмылкой. Видимо, здесь строго наказывалось непочтительное отношение к посетителям, так как официанты не позволяли себе обращение на "ты", произносили не больше, меньше, чем следовало, переглядывались друг с другом только тогда, когда отходили на пару метров от стола и поворачивались к клиентам спиной, чтобы те не уловили бесшумный вздох усталости или неприязни. Низкорослый, худощавый студент с противоположной стороны заведения взмахом кисти смахивает со стола блюдо и привлекает этим внимание задумавшегося Харви, своими криками он собирает на себе взгляды всех присутствующих и явно довольствуется успехом личного представления. Растягиваясь на сиденье, он забрасывает ногу на ногу и пощелкивает пальцами. От его нахальства официантка, проходившая в момент цирка возле стола, не опешила, а без промедления кинулась собирать осколки, разлетевшиеся по всему залу, блуждая голыми ладонями по полу и бесконечно много извиняясь, будто это она дерзко бросила тарелку и сидела теперь, как ни в чем не бывало. Второй работник, вылетевший откуда-то из-за стойки, отводит ее за плечи, чтобы та не смела убирать за засранцем, затем испепеляет гневным взглядом уже собиравшего вещи клиента и преграждает ему путь.

-Уберите за собой, мистер.

-Что ты вякнул? – агрессивно отпихиваясь, студент, выше работника сантиметров на двадцать, на его фоне смотрится настоящим громилой, причем тупоголовым. Вместо ответа на пол летит стаканчик с соком, и липкая жидкость застилает бежевый кафель, над чистотой которого видно стараются ежедневно.

-По-хорошему прошу, молодой человек, иначе вызову полицию и заявлю им, что вы творите беспредел.

Проглатывая накатывающийся страх и смахивая пот, работник твердо упирается на своем, и за это кто-то из зала начинает подбадривающе свистеть и хлопать. Волна людей тут же подхватывает поддержку, точно обезьяны копируют забавные рожицы и действия, считая стычку чем-то веселым. И через мгновение весь зал захлестывает какофония звуков; смешки, хлопки – все разрастается с невероятной быстротой. Но вот студент замахивается на работника, желая поскорее влепить ему долгожданную смачную пощечину и показать, что он не таково напал, как возгласы сменяются охами и удивлениями.

Хлопок. Ужас. Страх. И кровь. Струйки алого металла торопливо стекают по сальным губам. А любопытство зрителей не унимается сильнее, они лезут изо всех щелей, кто-то привстает на сиденьях, кто-то, вытянув шею, как жираф, пыхтит и лезет поверх остальных, углядеть бы такое зрелище утром буднего дня, когда мир поглощает рутина и обыденность, намереваясь увести людей в круговорот забот и обязанностей, после них в ненастья, подгоняя под плачь раздосадованной природы и гнев беспощадных погодных условий. Сейчас же все по-другому, нет смердящего офиса и привередливого начальника, душного кабинета и нечеловеческих условий. Сейчас какой-то парень сломал нос злобному студенту, напугал его до чертиков, и все это с чудовищным равнодушием. Ближний осколок прорывает жирную, свиную ткань, прогрызаясь глубоко и юрко, дабы нанести невыносимую боль и пробудить голос вовне. Студент делает провальный рывок вперед в попытке защитить свое задетое эго, но не рассчитывает возможности и встречается со стойкой в страстном поцелуе, от чего и без того сломанный нос рассыпается в щепки.

Без капли жалости или повиновения Харви достает из салфетницы с соседнего стола пару салфеток, стирает ими запачканный рукав свитера и оборачивается в сторону официантов, к которым, кстати, успел присоединиться третий, принимавший заказ у парня. Сначала он внимательно изучает причиненный громилой вред, после чего невинными глазами осматривает публику.

-Помочь убрать? Вы будете долго возиться сами, а мой желудок не собирается ждать.

Пребывая в замешательстве, мужчина не сразу находит слова, проверяя, не потерял ли он случаем умение разговаривать после шокирующего зрелища, но инициативу в свои руки берет официантка. Она признательно кивает и в знак благодарности требует второго официанта бесплатно подать Харви на завтрак все, что ему захочется, затем сгребает со обратной стороны охапку мусорных пакетов и кладет их на стол, закатывая рукава рубашки, чтобы приготовиться к уборке. Возвращается прежняя тихая обстановка,посетители берутся за недоеденные блюда и продолжают прерванные обсуждения, как ни в чем не бывало, с прежним энтузиазмом, позабыв про грубияна, который успел покинуть забегаловку, хромая и опираясь о стены, пока про него не вспомнили. Неизвестно каким образом он доберется до ближайшей больницы и что будет делать дальше, потому что осколок в ноге станет напоминать о себе в процессе передвижения, не даст избавиться от ощущения нестерпимой пытки, рвущей плоть и превращающей ее в нечто непонятное, напоминающее переработанной в мясорубке мясо, измоченное в свежей воняющей крови. Разве что ему удастся дойти до дома, если живет неподалеку, тогда первая помощь точно обеспечена.

Помещение словно разразила грозная молния, устремившаяся в наводящих порядок сотрудников, не раскрывая замысла растерзать их ударом, но и не тая его в недрах подсознания. Она пролетела незаметно, по всей видимости, осведомленная недавним недоразумением и готовая к бою с нарушением поставленных правил, которые жестоко регулировались и проверялись на соблюдение. Вид ее вызывал подноготный животный страх поражающий мозг работников, потому как все как один они застыли на месте – превратились в статуи под взглядом Горгоны – и не смели спровоцировать желание метать и рвать попадающихся под раздачу главы мексиканского кафе. Обтянутое худощавое тело ретро платьем изысканного цвета бедра нимфы, на фоне него смуглая кожа представляется темнее, чем есть на деле, пожалуй не привлекает специфическим изяществом, но живописное лицо, как те, что наблюдали за людьми с портретов Карла Брюллова, манит дивностью и соразмерностью пропорций, впалые глазницы контрастируют с округленной формой физиономии, тонкими ниточками, яростно побелевших и дергавшихся под воздействием перенапряженного нерва, прямым острым носом, намеревавшимся проколоть что-нибудь и собранными в пышный конский хвост власами расцветки мокко. Бейдж информирует о том, что представшую даму зовут Энрике Карденас, а внешний вид о том, что женщина само воплощение ходячего законопослушания и благоволения к таким же духовно богатым людям в пределах рамках норм дозволенного, вечно сдерживающих потенциал зачастую талантливых людей, так как строятся в семьях на фундаменте повиновения Фобосу – истинной панике. Она бы подошла на роль старой девы, целомудренной и требующей такого же подхода от других, у нее не было бы детей по причине: "Мне незачем порождать детишек в этот испорченный мир, которому грозит разруха, да и беременность испортит фигуру", – она бы попивала Jamesonв тумблере и зажигала сигару, при этом ни разу не делая затяжек и оставляя тлеть в пепельнице для вида, выносила бы по выходных мужу мозг и трепетала по чем зря нервы молоденьких домработниц. Именно такой она представилась Харви, когда он рассмотрел женщину с небольшого расстояния Не выдавая заинтересованности в особе, парень созерцает поникших официантов и других работников, приготовившихся к обрезу зарплаты и суровым условиям выживания. Энрике отвешивает молодому парнишке оплеух, от чего он шугается и роняет пакет с собранными осколками. После следует меццо-сопрано в сопровождении монотонного мычания и безэмоциональной оценки происходящего.

-Что я говорила про неуважение к гостям? Вы позорите честь моего заведения и вынуждаете меня прибегать к соответствующим мерам. Я оставила в кабинете человека, которой по щелчку пальцев отнимет у вас второй шанс и напомнит, какими ничтожествами когда-то вы были. Хочется выживать, а не жить? – вопрос звучит скорее риторическим, поэтому работники продолжают молча сверлить взглядом пол, – марш работать, что встали, как столбы. И приберитесь здесь.

-Постарайтесь сделать так, чтобы я не срывала встречи и не разочаровывалась в вас. Шейла, тебя это касается в особенности, не забывай про испытательный срок.

-Да, сеньора, – отзывается официантка.

Женщина на всякий случай проверяет мирно завтракающих посетителей и останавливается на Харви. Он вопросительно приподнимает брови, как бы спрашивая "Что-то случилось?", на что Энрике добродушно улыбается.

-Спасибо, – ни с того, ни с сего произносит она и удаляется обратно в кабинет, минуя чуть оживших работников, заканчивающих собирать остатки разбитой посуды и протирать запачканный едой пол.

В скором времени Харви получил свой завтрак и довольный, как кот, почти, мурчал от удовольствия. Еда и вправду оказалось неплохой и прибавила сил для продолжения пути. Поэтому, покинув заведение и обменявшись парочкой слов с принимавшем у него заказ Натаном – тот подошел искренне поблагодарить за помощь и пообещал в другой раз, если парень придет, угостить его фирменным десертом – Харви благополучно направился по все еще незабытому адресу.

Знакомая девушка, проработавшая пару лет в библиотеке в качестве помощницы библиотекаря, в обязанности которой входило беспрекословное выполнение просьб, расстановка книг на полках в определенном порядке и под определенной буквой, разбор документов, оставшихся без внимания потому, что библиотекарю не до этой "ерунды", ведь жизнь протекает так быстро, а романы сами себя не прочитают, когда-то возилась с Харви и угощала его, собранным рано утром, виноградом. Это была их тайная. Незначительная и неважная для тех, кто лишался несколько граммов винограда, используемого для производства вина, но такая глобальная для двух подростков, которые по их мнению нарушали правила, крадя вкусное угощение. Через пару месяцев какой-то мужчина по имени Лиам хищно улыбался при виде двоих, предугадывая замысли ребятни, но не устраивал сцены и не показывал того, что о тайне можно позабыть, потому что ее раскрыли, наоборот, в определенные часы он демонстративно отходил в сторону, чтобы прикурить и дать фору для сбора. Кто знает, может и подруга Харви давно это обнаружила, но в любом случае с ним не поделилась догадками. Эта невероятная особа так любила работать и не отказывалась от удобных случаев заменить у кого-то няню для непослушных детей или горничную в хостеле, она с удовольствием закатывала рукава и кидалась на дела, не позволяя себе хоть немного умерить пыл и отвлечься. Она и не догадывалась, как Харви рыдал ночью, вспоминая девичьи увековеченные келоидными и гипертрофическими рубцами ключицы и щиколотки, от которых по спине бежали волны мурашек и с волосами дыбом становилась кожа, проткнутая миллионами игл страха. Постоянные спрятанные под длинными гольфами и воротом кофт и водолазок, девушке приходилось носить похожую одежду даже летом, когда было невыносимо сидеть в обычной футболке, от жары тело покрывалось испариной и по нему текли толпы ручьев. И от этого Харви становилось не по себе, но он не давал волю эмоциям и считал правильным не зарекаться об ужасающих повреждениях, чтобы не переходить личные границы и не тревожить лишний раз и без того обеспокоенную подругу. Ее звали Мэг. Он навсегда запомнит взмах длинных ресниц и белые кудри свисающие с прикрытых плеч, точно такие же есть и Грейс, идентичные, сладкий, но не приторный голос и вечное "Я в порядке. Нужно работать" или "Ви, чтобы чего-то достичь обязательно приходится работать, иначе нельзя. Не появится в твоей жизни человек, который принесет тебе что-то на блюдечке с голубой каемочкой".

-Почему ты исчезла? – срывается с губ Харви, стоит ему вступить на ферму. Он тут же осознает смысл сказанного и прикрывает рот ладонью, будто это вернет слова назад. Почему-то по спине пробегает холодок и на улице становится точно холоднее, чем было еще при выходе из забегаловки.

Будь Мэг в прежнем месте, парень бы с радостью продолжал ходить на ферму, потому что она оставалась местом, где исчезало чувство ничтожной пустоты и бессмысленности, там Харви мог не бежать от собственных мыслей и воспоминаний, там не приходилось подавлять бушующие ураганы в душе и ковать на многочисленные замки душу. Она, искалеченная, отдавалась во власть девушки, и та бережно накладывала швы. Но они разошлись. Лопнули с противным треском, как перетянутые струны гитары. Харви в безмолвной тишине добирается до небольшой двухэтажной постройке, где находилось что-то похожее на крохотные коморки для персонала; там они могли отоспаться после рабочего дня на ржавых скрипучих койках в окружении таких непрошенных гостей, как мыши, безжалостно шуршащие в три часа ночи за комодом или под умывальником. Что только не приходилось выдумывать людям, как не прогоняли они животину, те настойчиво забирались в здание. "Как и я. Лезу не в свое дело, чтобы напоследок утопиться в бокале виноградного сока и остатках прошлого бытия" – бурчит про себя Харви, а сам преодолевает лестничный пролет и вступает на второй этаж постройки, читая номера на дверях. Ему необязательно этого делать, потому как он точно помнит расположение двери Мэг, но что-то вынуждает произносить вслух цифры, одновременно с этим внушая себе спокойствие.

-Десятая, одиннадцатая, вдох и выдох...

Остановившись у двери в конце коридора справа – рядом еще чудом уместилась уборочная с убогой душевой кабиной, в которой ранее собиралась очередь вечером, люди хотели принять душ и смыть с себя слои грязи – парень цепляется за ручку, но дернуть не рискует. Он сбит с толку и все еще не верит, что ноги принесли его сюда, и мозг ни капельки не сопротивлялся, хоть и подавал в данный момент красные сигналы опасности перед столкновением с запертыми страданиями.

-Что я как маленький ребенок в конце концов. Открой эту чертову дверь и сделай шаг. Не умрешь же раньше положенного времени, а если и умрешь, то не сильно разочаруешься.

С этим напутствием Харви дергает за ручку, и дверь послушно отворяется без привычного скрипа – видимо кому-то изрядно надоело это приветственное звучание и от него благополучно избавились, смазав петли маслом. Крохотная коморка встречает парня полумраком; огромные тяжелые шторы не дают доступ солнцу, но то умудряется протискиваться лучами в протертые кое-где дыры. Покрытый ковром, пол устлан папками, цветными маркерами, которые хранились в небольшом металлическом стаканчике прежде, чем их высыпали посредине комнаты, там же нетрудно разглядеть плед – под ним Мэг сидела в прохладные дни, завязав точно плащ супергероя – и письма в разодранных конвертах. Если бы не заправленная идеальная кровать и закрытые ящики комода, Харви мог бы подумать, что подруга продолжает здесь обывать, но она не была из заядлых чистюль и перфекционистов, не заправляла постель по утрам и вечно разваливалась на ней в пыльной одежде, не беспокоясь о гигиене, но повторяя из раза в раз про постельных клещей и что они в какой-то степени пугают ее, но не достаточно сильно, чтобы взяться за уборку и искоренить плохие привычки. Комод также был всегда открыт и как бы показывал содержимое: скудный выбор одежды и коллекцию крышек от бесчисленного количества газировок и других напитков. Кто-то, конечно, мог прибраться за нее, как это иногда проделывал Харви, но ему не было известно, с кем еще общаетcя Мэг. Она мало что рассказывала про прошлое или жизнь дома у родителей, предпочитая заменять эту информацию познаниями в искусстве. И все-таки, парень не отказывается от предположения, что жилец квартиры сменился, не зря девушка так резко перестала появляться на рабочем месте.

"Если она тут и вправду не живет больше, то у меня будут неприятности...Проникновение в чужую собственность", – проносится в мыслях у парня, но он не торопится к выходу. Вместо этого Харви поднимает с пола листок, лежащий на поверхности других документов и папок. На нем жирным шрифтом выделено "Нью-Йорк", а под оглавлением почерком Мэг расписаны улицы с недорогими домами и номера телефонов арендодателей. Второй лист, рефлекторно поднятый Харви, похож на объявления с поиском работы. Так и есть. Информация ясно гласит, что некому Остину Эрнандесу требуется помощник бухгалтера. Парень тянется к дальней папке в надежде обнаружить что-то еще, связанное с уходом Мэг, но дверь в подсобку, где размещена старая стиральная машинка и корзина с бельем, и средства для стирки, с грохотом врезается в стену и из-за нее вылетает до боли знакомая девушка, удерживающая в руках ножку табурета, на конце которой сверкает острый гвоздь. Она с воинственным криком налетает на Харви, но опешив, тормозит. Вот только поздно. Парень быстро реагирует и отталкивает ее в сторону, от чего девушка летит прямиком на пол и врезается в край кровати. Ушиб приходится на пятую точку, так что незнакомка поднимается не сразу, как и не сразу разглядывает проникшего в квартиру. Но в отличие от нее он не падал, а потому воспользовался возможностью окинуть взглядом нападающую.

-Рокси?!

Выбитая из коллеи, подруга Грейс вздрагивает от напора со стороны парня. И это не остается незамеченным. Однако через секунду она окончательно приходит в себя и виновато почесывает затылок.

-Ой, извини, я разбирала вещи в подсобке и услышала, что кто-то копался в бумагах, подумала, вдруг грабитель какой. А тут ты...Не ушибла тебя?

-С чего эти переживания? – язвит парень и оборачивается в поиске листков, которые до этого держал. Но его внимание больше привлекает желтая папка, треснувшая под весом тела, когда Рокси неожиданно налетела на него. Стоит поинтересоваться, по какому поводу девушка зашла в квартиру Мэг и были ли они знакомы, впрочем версия про тесный мир, где встретить того, кого не ожидаешь – оправдывает всю эту ситуацию. Поэтому нет смысла тратить слова впустую.

-Молчать вздумал? Я,между прочим, перед тобой сижу, изволь хоть взглянуть, – беспомощно вскидывая вверх ладони, Рокси махает ими в воздухе. Так как подобный маневр не срабатывает, она не без кряхтения поднимается на ноги и отпихивает носком ботинка ножку от табуретки, выплескивая таким образом образовавшееся недовольство. Затем берет с комода блокнот и крутит перед лицом парня, чтобы заинтересовать его информацией, раз другого способа добиться до него слов нет. Ее раздражает, что тот вечно отмалчивается и пропускает мимо ушей вопросы, случайно или намеренно, это не имеет значения, тем не менее от него трудно дождаться реакции, как и в вечер знакомства у Фреда дома, тогда на его месте можно было и проявить уважение.

-Кем приходилась тебе хозяйка квартиры? Что-нибудь знаешь о ней?

-Это я должен задавать тебе такие вопросы. Я имею полное право не доверять хамкам личные дела и намерения, потому что они не заслуживают объяснения.

Рокси открывает от возмущения рот и тут же закрывает его, не найдя не единого подходящего оправдания. То, что они встретились здесь по великой случайности в такой час значило, наверное, много, но говорило ничтожно мало. Заправив прядь волос за ухо, девушка обессилено падает на постель, продолжая сжимать пальцами розовый блокнот, раскрашенный мордочками котов малинового цвета и обклеенный несуразными стикерами. По всей видимости, он являлся личным дневником и хранил в себе несусветное количество тайн, которые были прочитаны и изучены Рокси вдоль и поперек.

-Знаю, мне не удалось завоевать твоего доверия и сделать шаг навстречу к примирению, тем вечером все пошло наперекосяк, и я была настоящей сукой по отношению к тебе. Нет мне прощения, да! – она демонстративно ударяет себя в грудь, в области сердца, – мы не успели наладить контакт и познакомиться по-человечески, элементарно начали не с того. И все же, в одном стали похожи благодаря Грейс. Она важна нам обоим. А мне в особенности, потому что я дружила с ней еще ребенком, утирала слезы, когда какой-то идиот не принял ее валентинку, мыла ее, когда она в первый и последний раз сильно напилась и не могла шевелиться самостоятельно, отгоняла страшные фигуры в темноте и помогала сбежать из дома. Я не сразу узнала, что она познакомилась с тобой и что вы быстро сблизились. Напугана, растеряна. Мне не приходилось знакомиться с близкими Грейс людьми, потому что, кроме нас с Фредом, у нее никого не было.

Правда с трудом слетает с языка Рокси. Видно, что ей неприятно исповедоваться сейчас перед малознакомым человеком о том, почему она с презрением отнеслась к нему когда-то и насмешливо обращалась, от чего специально переходила личные границы. В тишине звук проглатывания кома слюней слышится так, будто горло девушки подключили к колонке и подставили под самое ухо. Чересчур громко. Харви невольно вздрагивает, вынуждая сосредоточиться на папке, в которой скреплены листки с текстами, написанными на неизвестном парню языке. Что-то похожее на французский...

-Ее рассказы о начале вашей дружбы заставили усомниться меня в твоих благих намерениях, поэтому все произошло так, как произошло. Ничто не изменит тот день, не даст нам шанс переписать его иначе. Но я хочу исправить все. В качестве извинения вручаю тебе блокнот, он принадлежит Мэг – хозяйке квартиры и по совместительству сестре Грейс.

До Харви истинный смысл конечной фразы доходит не сразу, он, подобно глухому, замирает на месте и переваривает по отдельности сказанное Рокси. Напрягая мозг, парень воспроизводит в сознании внешний вид обеих девушек, надеясь, что не найдет сходств и все превратится в глупую, неудачную шутку, затем из-за двери в подсобку выскочит Мэг и подтвердит догадки, рассмеется и назовет розыгрыш крайне удачным, ведь им удалось сбить с толку Харви Дэвиса, того, кого трудно вывести из прострации. Иначе нельзя. Реальность не будет восприниматься, пока занавес не закроется и все актеры не выйдут на сцену, лишь завершение отрезвит и напомнит, что ты зритель, что ложные строения воображения разрушаться со звоном колокольчика, предвещающем об антракте перед следующим выступлением. Почему конец не наступает? Более того, неожиданный поворот в сюжете не приходится по душе Харви, тот ошеломленно хлопает глазами, пару капель пота огибают его лицо, и вот парня бросает в жар. Он отступает назад, где его поддерживает исцарапанный, помотанный временем комод, но не надолго, в следующий миг, наклоняясь чуть вперед, Харви стремительно летит лицом вниз, но удачно приземляется на колени, после чего оказывается подхваченным за подмышки. Остроконечные оковы всей тяжестью наваливаются сверху и толстая прочная цепь будто обвивает шею, извиваясь словно змея - хладнокровная и удушливая; она исследует затылок и продолжает смыкать хвост с туловищем, таким образом перекрывая доступ к кислороду. Попытка ухватиться за металл заканчивается провалом, и Харви беспомощно открывает рот, как рыба, дабы помочь своим отказавшим легким, в это время цепь под пальцами ускользает, оставляя на них омерзительную источающую зловоние слизь бурого цвета. От нее парню делается хуже, он метается между желанием очистить желудок на вязаный бежевый кардиган Рокси, которая в свою очередь судорожно поднимает его и предпринимает усилие затащить на кровать, чтобы привести в чувства, и молиться кому угодно, кто мог бы закончить этот сущий кошмар сейчас. Окружающая реальность переворачивается и издевательски плывет перед глазами,не давая никакого шанса собраться и вернуть способность видеть, комод смешивается со столом, и они оба сливаются воедино, как и множество бумаг, постепенно пропитываются кровью и собираются в груду бесполезного мусора, отодвигающегося на задний план, не имеющий больше никакого значения. Харви старательно встряхивает головой, это движение непременно должно его успокоить, чтобы он расслабил на мгновение мышцы и перестал впиваться ногтями в кожу на шее, но обстановка – пугающая до чертиков – не меняется, более того в крайнем углу парень замечает движение. Неожиданно все вокруг застывает, словно кто-то поставил фильм на паузу и отошел за новой порцией попкорна, зловещая тишина, которая говорила о том, что Харви медленно, но верно, терял контроль над собственной жизнью и больше не стоял у поводьев, их перехватил кто-то иной, кто-то, кому до безумия нравится питаться страданиями и страхом тех, что в панике ловят одну галлюцинацию за другой, махают конечностями и бездыханно валятся на пол без сознания, а может и пульса, если вдруг сердце сдаться во власть мраку первым, заполнила коморку и пронзительным криком раздалась в ушах. Движение в углу перерастает в нечто знакомое и движется, точно кошка, проворно и грациозно, подкрадываясь ближе и ухмыляясь, насытившееся сполна упоительным зрелищем, от которого у нездорового человека залетают в животе так называемые бабочки эйфории, впиваясь изнутри в плоть и раздирая по частям, от чего он обязательно раздастся хохотом, хриплым и оглушительным. И лишь когда тень мелькает рядом, Харви улавливает приглушенную речь, записанную точно на пленку. "Бедная Мэг, я хотел, чтобы ты не узнал об этом, Ви, мне правда жаль, что все разворачивается слишком стремительно и явно не в твою сторону, но не теряй себя. Нам всем важно видеть вновь и вновь твою улыбку, лично я забыл, как она выглядит. Рад, что Грейс подарила мне возможность вспомнить, какой хороший ты бываешь. Кстати, бабушка передавала тебе пламенный привет и сказала, что вы с Грейс хорошо смотритесь вместе. У меня не получится чаще навещать тебя, дружище, но помни, что мне очень хорошо тебя видно. Ну все, а теперь сосредоточься на милой девушке и наберись смелости отвоевать право жить".

-Бенджамин...?

-Горячка что ли? – задается вопросом Рокси, обхватывая разгоряченные красные щеки Харви. Она сосредоточенно крутит его голову в разные стороны и осматривает зрачки, которые в приступе паники и галлюцинаций расширились до невозможности и скрыли серую радужку, после чего спешит скинуть с парня пальто, стягивая по очереди то один рукав, то другой, при этом пыхтя и издавая звуки старания, потому что раздеть весьма крупного, пусть и тощего, человека – задача из непростых, учитывая обстоятельства и его поведение. Сейчас он глядит точно ей в глаза и не отворачивается, не дергается в непонятных конвульсиях, не бредит и в целом спокоен, насколько это возможно, так что девушка облегченно вздыхает. Прачечная рассчитана специально на хранение вещей первой необходимости, в том числе на несколько бутылок воды по пять литров, чтобы не приходилось бегать за грязной водой с известью из крана на общей кухне, которую многие использовали для готовки, кто-то, кто относился к людям смелым и не переживающим за общее состояние собственного организма, с особой жаждой глотал жидкость из засаленного и покрытого пятнами стакана, но таких смельчаков было мало, да и те чаще заправлялись спасительным от суровых реалей пивом, чтобы под вечер побуянить слегка и улечься в постель, не раздеваясь и не разуваясь, для сохранения тепла, потому как отопление в подобном здании не очень. Мэг была крайне предусмотрительна и всегда держала при себе несколько бутылок, которые закупала с другими вещами в магазине на конце города. Почему она ездила так далеко за провизией Рокси не знала, но и не задавалась вопросами, считая, что это не важная информация. Впрочем, теперь девушка отдала бы всё, что касалось пропавшей подруги, чтобы помогло напасть на ее след. Не заостряя внимание на "а если бы...", Рокси распечатывает бутылку при помощи перочинного ножика и протягивает ее, по-прежнему бледному, безжизненному, Харви. Следовало бы поддаться внутренней тревоге и разразиться истеричным смехом, трепля себя за волосы, как безумец, так как парень по-настоящему ввел ее в ступор, в тупик, откуда не так то и просто выбраться, если попадаешь туда впервые, но на это нет времени, а абстрактное и чрезмерно растяжимое понятие отсчитывающихся в образных часах секунд опоясанных вокруг миров, проходящих в нескольких временных пространствах, не во власти Рокси,и она не распоряжается ими, а значит не способна утверждать, что успеет закончить свое тайное расследование исчезновения вовремя. Все когда-либо кончается.

Совладав, наконец-то, со своим вторым "Я", Харви с жадностью впивается губами в горлышко. Громкие безразмерные глотки наносят определенный ущерб стенкам горла, те с острой болью отзываются внутри, будто вспыхивает и разгорается, но парень игнорирует неприятные ощущения и через минут сминает в ладони пластик. Вместо того, чтобы отбросить его в сторону, он прижимает к грудине мусор и утирает влажные уголки рта.

-Спасибо.

-Немногословный ты, Харви Дэвис.

Полное обращение не нравится парню из-за непривычной официальности, к которой он вовсе не привык, даже преподаватели в университете не обращались к нему так, редкостью было то, когда кто-то из них называл имена студентов, в основном они тыкали в тебя пальцем и делали серьезную мину, будто читали что-то важное в учебнике или иных списках, разложенных на столе. Он раздраженно цокает и отмахивается.

-Как я погляжу, Грейс умеет находить себе таких же назойливых и дерзких подруг. Почему бы тебе не поумерить пыл и скрыть явную неприязнь ко мне. Я не планирую делаться с тобой лучшими товарищами, ходить за ручку и есть в розовых кафе розовые пирожные, не волнуйся.

-Грейс... – встревоженно повторяет Рокси, разглаживая собравшиеся на джинсах складки. Нерв на ее шее выдает волнение, открыто подергивается и притягивает к себе бездушный взгляд Харви; даже в такой ситуации, даже после повторяющего приступа галлюцинаций внешне он отдает не заинтересованностью и по истине дьявольской душевной пустотой, хотя его внутренности говорят об обратном, так как бурлят в кожаном котле и расщепляются на сотни отходов, переносящих по крови тревожные сигналы и отголоски сирены, – она в порядке?

Саркастическая усмешка самовольно слетает с губ и намеренно отдается от стен эхом, чересчур быстро, что парень не успевает обдумать, какую реакцию на этот вопрос наиболее выгоднее выдать. Это скорее упрек, нежели глумливый смешок над никудышной подругой, потому что он видел, какая утром Грейс встретилась с ним возле Университета, каким было ее до беспамятства симпатичное лицо, украшенное ссадинами, и как она качалась из одного пространства в другое, забывая первоначальную цель сегодняшнего прибытия в учебное заведение. Видимо тот вечер знакомства и правда задел чувства девушки и оставил грязный след в памяти, раз уж Рокси не осведомлена о состоянии близкой подруги и теперь вынуждена спрашивать об этом у не очень хорошего парня. Он рад, что ближайшие раздумья и душевное состояние Рокси зависит полностью от него, весьма удачное обстоятельство, его можно использовать для поиска необходимой информации или услуги. Удачно. Но похожа ли девушка на тех, кто поддается манипуляциям и шантажу? Последний воображаемый жизненный шаг Харви был сделан тогда, когда он добровольно заявился в коморке Мэг, он не располагает знаниями о происходящем и не имеет ничего ценного, что можно потерять при свершении ошибки, а значит последующий шаг определит судьба, отдаться ей проще простого.

-Я могу повлиять на ваше примирение, если согласишься на мои условия.

-Какие? – Рокси увлеченно приподнимает левую бровь и выжидающе склоняет голову вперед, чтобы держать в поле зрения все движения сидящего на кровати Харви.

-Раз уж ты ведешь расследование по делу Мэг, будешь информировать меня по делу об ее исчезновении, а я посодействую и расскажу, почему пришел к ней, чтобы у тебя были основания мне доверять, ну и выполню свою часть, так скажем, сделки. Согласна?

Рокси не дает себе и минуты во избежание сомнений и самоанализа, который ни к чему толковому не приведет. Ради Грейс она согласится на любое предложение Харви, будь он подлецом или обманщиком, ищущим выгоду всюду, что дает надежду на приобретение пользы.

-Отлично. Тогда встретимся позже, втроем, я приведу Грейс. Только оставь мне свой номер телефона.

****

Счастье, не в другом месте, но в этом месте ... не в течение другого часа, но в этот час. (Уолт Уитмен).

16:23

Ферма Стоунхаус.

С двенадцати часов дня Харви был вынужден скитаться по улицам города, теребя пачку Marlboro и унимая таким способом тревожное состояние, нарастающее постепенно и утомительно, оттягивая секунду за секундной так,что ожидание встречи с Грейс превращалось в вынужденную пытку, от которой некуда было мчаться. Окружающие пейзажи и проходящие мимо незнакомцы вгоняли в тоску и навевали дремоту, сладостную и манящую, предлагающую без опаски и сомнений расположиться на ближайшей лавочке, растянуть на ней отекшие от ходьбы ноги и опрокинуть голову наверх к небу, обратиться к его безграничности и беспристрастности к ничтожным существам внизу и густым лесам, и глубоким рекам, заметить мельком летящий к свободе или, наоборот, заточению самолет, длинные крылья и вытянутый нос, который так и стремится вперед, чтобы рассекать поочередно облака. Но Харви отказался останавливаться, он прогнал сонливость стаканчиком кофе в неприметном ларьке, затем долго шагал без направления и точной цели, лавируя меж уличными клумбами с засохшими ростками – былые достоинства летнего времени – перешагивая интуитивно бордюры и переходя дорогу по расчерченным полосам на дороге под звонкие и частые гулы машин, рассматривая оборванный листок с корявыми цифрами и резкой, точно взлетной, подписью Рокси, потому что та была написана быстро и тянулась к верхнему краю. Разум изредка посылал вспышки случившегося утром, но все тут же погасало, когда на лице начинал таять крохотный комочек снега, растертый Харви по лицу для снятия жара. Казалось, что он впервые обошел весь Лис-Саммит за всю жизнь. Надрывало конечности, они тяжелели и тяжелели, пока не стали вовсе неподъемными, колени как безумные дрожали, а организм неумолимо требовал перерыва. Если бы Харви не оказался неподалеку от фермы Стоунхаус, то рухнул бы где-нибудь на асфальте покрытом снегом, сжался в клубок, поджав к груди колени, и надеялся, что у прохожих хватит ума не принять его за бездомного и не пнуть, вымещая в пинке всю злость на собственное горе. Хотя, признаться честно, его сил не достаточно было бы и на ничтожно маленькую мысль.

Знакомые места встретили Харви с необычайной теплотой, в отличие от возвращения в любимый лес у водопада, где по-прежнему склоняет волнистые кудри печальная ива, от которой весь волосяной покров встает торчком, напоминая иглы ежа. Там, в прозрачной воде покрытой тонким слоем хрупкого льда, освободился от неподъемной ноши Бенджамин Ньюман, сбросил вместе с оранжевой зимней курткой, которая была ему маловата, и рукава натягивались только до половины предплечья, но она была чересчур значимой когда-то, как и шелковый шарф сестры, бантиком завязанный на ветке ивы, он погрузился в воду в одном свитере, связанном матерью, и любимых джинсах, похожих на те, что носил его кумир. Он снял лишнюю одежду, зная, что в ней было бы проще утонуть, она бы намокла и тащила его ко дну, чтоб уж наверняка. Проблемы оказались куда тяжелее, именно из-за них спирало грудь по ночам, тускнел мир и изматывала жизнь. Впитавшая в себя прискорбие путников, проходящих через водопад для душевного облегчения, вода была единственным последним спутником юного Бенджамина, сокрывшим его от мировых угроз льдинами.

Таким ли было и до этого ускользающее из памяти событие? Правильно ли запомнил Харви расположение вещей или со временем сознание видоизменяет прожитое? Неважно. У входа на ферму мелькает знакомое горчичное пальто и малиновый берет, затем своей ручонкой махает улыбчивая Грейс, перебирая неуклюже ногами по дороге и слегка пошатываясь, и как-то по-детски наивно она изображает пальцами игру на воображаемых барабанах в такт музыке, раздающейся где-то у отдаленных столиков. Ее действия вызвали бы раздражение в Харви при первом их знакомстве, хотя он и сейчас не воспринимает это дурачество и назойливое поведение, но он лишь прикрывает ладонью половину лица, чтобы скрыть от чужих взглядов свое нечем необъяснимое смущение. Нет оправдания тому, что он повелся, поддался родившимся заново чувствам, и это точно добьет его в конец, когда придется попрощаться с вероятностью видеть ежедневно энергичность Грейс, энтузиазм, повергающий всех в немыслимый ступор и одновременно с этим заражающий до кончиков волос, глубокие мысли и еще более глубокую душу, которую она почему-то с огромной радостью распахивает всем. Не оттого ли,что беречь нечего? Но разве ему следует разжевывать последствия своей юношеской легкомысленности, когда можно бездумно сжигать нить судьбы? Харви вынужденно сбегает из собственных мыслей, потому как ликующая Грейс стремительно приближается. Мчится прямиком на него. Опешив от внезапности, он не сразу подхватывает девушку, что повисает у него на шее, растопырив пальцы на его макушке. Какой-то щенячий визг срывается с ее кровоточащей губы – по всей видимости, она прокусила зубами старую рану, когда запрыгивала в объятья – когда парень с предельной осторожностью касается ее бедер, даже с неким страхом, что расстояние между ними испарилось крайне быстро,застав врасплох. Его сердце предательски стучит в ушах и перекрывает звук громкого тяжелого дыхания девушки, оно пропускает удар за ударом и намеривает проскользнуть вниз, куда-нибудь в пятки, чтобы вызвать жгучую электрическую молнию поражающую в первую очередь кишки, которые закопошатся в животе, словно длинные кольцевые черви, затем пульсирующие вены, чтобы те вздулись и налились густой застоявшейся кровью, а потом только, дай Бог, дойдет до легких, сложив их точно в гармошку и перекрыв клапаны. Такого ощущения близости не возникало, когда двое сливались в скомканном, оборванном и неумелом поцелуе – переизбытке негативных эмоций – а потому теперь оно вызывает животную панику, будто тебя загнали в угол и не дают никакого иного выхода, кроме нападения на возникшую угрозу. Харви жмурится в попытке унять тревогу и осознать реальность, а расслабленная Грейс аккуратно тянется к полу, чтобы по скорее отстраниться и осмотреть окружающие их виноградники, трудолюбивых работников фермы и милую парочку,состоящую из старушки в шляпке и старика с элегантными усами вытянутыми к верху, которые шагают синхронно, как и положено пожилым людям, с расстановкой, не спеша. Они излучают такую душевную гармонию,что хочется следовать рядом и наблюдать поразительную вещь, как людям удается прожить столько лет вместе и продолжать сверкать в отношениях, дорожить друг другом и видеть в совместном долгом сожительстве нечто большее, чем любовь, скорее уж весь мир. Когда Грейс оказывается на земле и перестает вертеть головой в разные стороной, то за ее спиной Харви замечает пакетик с шоколадными конфетами "Hershey's Kisses". Он раскрывает рот, совсем не ожидая увидеть коричневую упаковку со сладкими пирамидками из шоколада, которыми изредка довольствовался в детстве на праздниках. Закрывает. И вновь беззвучно открывает.

-Откуда?

-Что откуда? – переспрашивает Грейс, но потом хищно ухмыляется и выставляет перед собой пакетик, – откуда это, чудо? Купила в магазине. Кассандра сказала, что ты их очень любишь. Попробуем?

Грейс с трудом разрывает упаковку, и все конфеты тотчас высыпаются на снег, точно сладкий красочный фейерверк из разноцветных оберток, следом наклоняется она, лихорадочно собирая конфету за конфетой, не переставая извиняться и поглядывая снизу вверх покрасневшими глазами, ей хочется загладить вину за всего лишь порванный бесполезный пакет или неосторожность, или за то,что в ладошки не умещается все за раз, или за все вместе, и от этой неточности она готова вот-вот заплакать, тогда бы Харви наверняка отпустил шутку для разряда обстановки, уверил ее, что ничего не стоит того, чтобы вновь заливаться солеными бриллиантами, прилипающих к щекам после замерзания. Но он молчал. Молчал и собирал конфеты вместе с ней, сгребая их кучей. Она не может разглядеть его выражение, чтобы понять, какого настроения мысли блуждают по сознанию с целью порождать иные, более депрессивные или, наоборот счастливые. И от этого на душе тревожно.

Будто услышав, что Грейс не терпится увидеть, что он сейчас ощущает, а ощущает он многое и в первую очередь благодарность девушке за то, что она интересовалась его жизнью, смешанную с недовольством на Кассандру, потому что та с легкостью согласилась поделиться находящейся в личном расположении информацией, парень поднимается, сжимая сладости так,чтобы они не сильно помялись.

-Все собрала? Ничего не упустили из виду? – он мельком оглядывает дорожку без особого любопытства, – пойдем к лавочке у виноградника, там и попробуем.

Грейс бодро кивает в знак согласия, и устраивается сзади, чтобы не вытворить еще какую глупость. Будучи всегда взрослым ребенком, потому что девушка ни разу не подавляла в себе эту часть, большую часть, составляющую, ей свойственно делать что-то эдакое. Вот и в данную секунду, Грейс старательно наступает в следы, оставленные ботинками Харви. Проваливается ногами в плотный хрустящий снег, косолапо пошатывается, чтобы не сбиваться с ритма и не разрушать границы резного отпечатка, а то, как вязнут тяжелые и большие ботинки, и дергается туловище, напоминая парадоксальные, дикие конвульсии человека, страдающего частыми чудовищными сокращениями мышц, раззадоривает девушку, и она с нарастающим азартом продолжает известную только ей игру, в которой ни за что нельзя останавливаться, потому что это грозит чем-то смертельным, как проигрыш в видеоигре, но без непрекращающихся вторых шансов с надписью "Game over". До конца остается всего несчастных пару метров и их двоих встретит долгожданная затерянная лавка, поставленная здесь, вдали от цивилизации, никем не тронутая, как девственный долгожданный цветок с прозрачной росой на лепестках, предназначенной как подарок от природы крохотным насекомообразным существам как благословение Всевышнего в знак признательности за их трудолюбие, работоспособность и подавление сладострастных грехов, что обычно завладевают светлыми умами человеческими. Она не украшена такой же позолотой и ручной работой – поразительными ростками - как другие лавочки фермы, и не выделяется особой привлекательностью, но что-то в ней есть скрытое, заточенное в сердцевине, что ни с чем не перепутаешь, то внутреннее удовлетворение и облегчение по приходу домой, и имеется в виду не место, где ты проживаешь, а пространство, наполненное защитой и покоем, в котором ты не подвергнешься испытаниями судьбы и ни одна живая душа не побеспокоит твой духовный сон. Казалось бы, как деревянное сооружение может пробуждать высшие непостижимые чувства, не поддающиеся законам и правилам, изменяющиеся в зависимости от факторов, мировоззрения и познанием собственного Я, но любая вещь источник могущественной энергии, порождающей нечто более значительное в сознании определенных людей, вырабатывая засчет связи с ним привязанность и зависимость намного сильнее, чем от химических веществ. Поэтому, сколько бы морального вреда не приносил ценный предмет, такое существо, как человек, всегда будет нуждаться в столкновении с ним, любом: зрительном, осязательном. Чтобы напомнить себе, какого испытывать выброс дофамина.

Дрожащими посиневшими пальцами, покрывшимися подозрительными шершавыми трещинами, какими обычно покрывается земля при землетрясении, прежде чем почва разломится и разойдется по сторонам под напряжением нутряных толчков, Харви проводит по обшарпанному слэбу и, внимая расплывшемуся теплому чувству ностальгии, надеется уловить запах магнолии вперемешку со свити – такой исходил от Бенджамина и его сестры, потому что она вечно занималась внешним видом младшего брата, повторяла виды мужских причесок и укрепляла их лаком, подбирала ему наряды в стиле "юный Майкл Джексон" с броскими и экстравагантными пиджаками усыпанными сверкающими деталями или белыми носками под черные брюки, собирала деньги на коллекцию похожих шляп, но со временем забросила борьбу за право быть личным стилистом, потому как тот погрузился в свои собственные 60-е, несмотря на косые взгляды одноклассников в начальной школе и перешептывания старшеклассников, которым доставляло удовольствие подначивать отличающихся от серой массы ребят. Бенджамин был и до сих пор бы оставался ярым поклонником Милен Фармер, творчество этой женщины слепило из сопливого хрупкого мальчишки настоящего человека с необъятной душой и привычкой ярко реагировать на любые происшествия в жизни, даже те, которые обычно не вызывают в людях бури эмоций, а проходит мимо, как нечто само разумеющееся, приход чего не повлияет не на какой исход, оставаясь как текст рядом с глянцевой картинкой в журнале, что принесла домой мать. Запаха нет, он не появляется, и кажется, что и грязь облепившая пластиковый гроб, прячущий в себе последние биологические доказательства существования Бенджамина, больше не пахнет им, потому что все смыли дожди и высушило солнце. Как столько лет можно сохранять беспочвенную надежду, основанную из того же, что и теория о громадной черепахе и трех слонах, на которых каким то образом должна размещаться наша Земля? Но почему-то с ней день продолжает тянуться, солнце все-таки заходит за горизонт измученное после ясного дня, чтобы утаить тайну от любопытных облаков, где же оно ночует, а луна беспокойно проливает тусклый свет на потемневшие луга и жилища во всех городах, во всех странах и местах. Куда не взгляни.

Грейс, отличающаяся отсутствием воспоминаний на ферме, с наступившим наконец спокойствием располагается на лавке и расплывается, как неповоротливый и ленивый тюлень, выставив вверх живот, на него она ставит порванный пакетик с конфетами и принимается исследовать блестящую обертку, словно сорока-клептоман, желающая набрать побольше переливающихся серебром или позолотой вещей, что можно складывать в свитое ей гнездо для неизвестной цели, возможно "особого случая", но если у нее есть изысканная ложка из дорогущего сервиза, еще не значит что кто-то придет к ней в гости. Она чуть наклоняется вбок, чтобы заглянуть под упавшие вперед пряди темных и сухих, как проволоки, волос Харви, покрывшихся инеем, но безуспешно. Ей не увидеть скривившиеся губы и собравшиеся на веках морщинки предупреждающие о подступающих слезах, стянувшуюся кожу и намокшие ресницы. Он отступает назад, отдавая власть над собой судьбе, и та уже растягивается в зловещей улыбке, предвкушая сладкий позор – расплакаться перед девчонкой из-за какой-то лавочки и дурацких конфет,что может быть хуже, чем сломить плотину и позволить могучему потоку воды снести оставшееся? Неужели он покраснеет перед ней, как сваренный рак, запищит, точно маленький брошенный котенок и обнажит униженное прошлым человеческое достоинство обветвленное прутьями стали, давно заржавевшими из-за накопленной жидкости? Харви закусывает до боли щеку и ощущает знакомый металлический привкус, когда Грейс набирается смелости и, зацепившись за карман пальто, тянет на себя, так по-ребячьи, как будто ей всего-навсего шесть лет, и она выпрашивает у мамы красно-белый леденец на Рождество у кассы, где сидит полная женщина с бородавкой и лоснящейся рожей залитой потом и следит за движением крохотных ручек, дергающих карман дорогой шубы. Это вынуждает парня поддаться вперед, от чего он чуть не заваливается на девушку. С этого ракурса она выглядит еще меньше и безобиднее, и правда как ребенок. Как много повидавший ребенок...

-Можно я соберу твои волосы? – выдает Грейс и вновь тянет на себя, чересчур уверенно и напористо, больше утверждая, чем спрашивая. Решимость ей подходит, в этом Харви не сомневается, но иногда раздражает сильнее, чем легкомыслие. Так легко перейти границу все дозволенности и личного пространства другого, после которой ты нагло цепляешься не за его карман, а за душу, и треплешь ее что есть силы. Вот как сейчас. Она берет под контроль чужую слабость и крутит так, как пожелает. Но совсем ли он против?

-Можно, - так легко отвечает Харви, словно ему не понадобилось обдумать ответ, потому что предложение достаточно заманчивое, чтобы согласиться на него сразу. Возвращая себе привычное выражение, подобно находящемуся в спокойствии морю, он опускается рядом и разворачивается спиной для удобства Грейс, после чего легонько наклоняется назад.

С запястья стягивает фиолетовую волосатую резинку, похожую на толстую пушистую гусеницу, девушка проворно скручивает пучок волос, который она бережно собрала руками, позаботившись о том, чтобы сверху на затылке и макушке не было петухов и прочих неаккуратных петелек, затем кладет голову парня себе на колени так, что их глаза оказываются друг напротив друга. Подобное смущает обоих, но оба упорно продолжают сдерживаться, иначе неизбежно разразятся громогласным хохотом и потревожат очаровательную тишину и едва ощутимое напряжение, которое возникает от прикосновений и близости, слишком интимной для двоих. Осторожными движениями, дабы не причинить неудобства, Грейс вынимает из общей связанной массы две пряди и оставляет их болтаться на лбу.

-Гляди, какие завлекалочки! – не то взвизгнула, не то хрюкнула от радости Грейс и бросилась заплетать себе такой же хвост с из ниоткуда возникшей второй резинкой.

Когда все было готово, они разделили поровну конфеты, по инициативе девушки, и начали пробовать по одной, дорожа последующим мгновением, когда сладость попадает на язык, затем постепенно тает, и слюна превращается в темное месиво с различным вкусом и выделяется намного чаще, далее зубы раскусывают плотную консистенцию, добираясь до начинки, будь то соленые орешки, клубничный мусс или жидкий шоколад. Все возвращалось к детству, конфеты передавали прожитое и уходили вниз в пищевод. Одна, вторая, третья. Процесс поглощения был соизмеримым с повторяющейся бесконечностью, разделенной на несколько этапов, он проходил достаточно быстро, но не настолько, чтобы как животное пропихивать в глотку еду, а в меру растянутый, однако и это не помогло продлить конечную бесконечность услады. Вскоре Грейс облизала перепачканные пальцы после последней конфеты и растеклась на лавке, всем видом показывая высшую степень обжорства, для пущего эффекта икнув. Она была как маленькая девочка допущенная до сладкого спустя долгого времени воздержания, которая перешла границу суточной нормы и теперь с важностью счастливо подергивала ножкой, будто все в этом мире имеет не такое уж и большое значение по сравнению с этим отрадным моментом, потому что людские прелести, придуманные для существования хоть какого-то логичного смысла жизни, мелочь по сравнению с тем, как должны по-настоящему жить, чтобы чего-то добиваться. Не на секунду Харви не переставал терзаться думами различного сорта, потому что мозг дергал за ниточки собранных знаний и занимал себя чем угодно, не желая завершать рабочий день раньше положенного, а положенным было время сонное и вечернее, когда подпитываясь энергией не надобно напрягаться, потому как забавы остаются приятные – разложить пережитые эмоции по полочкам, прибрать мусор, да открыть верхнюю форточку, чтобы проветрить помещение сознания. Главным связующим размышлением было непроизнесенное обещание, предназначающееся лично Харви от Грейс. У него имеются несколько предположений насчет этого, но угадать, какое станет правдой – непосильная задача. В самом деле, парень не так хорош в жизненной лотереи, да и зачем тратить столько стараний на то, что в конце концов узнаешь.

-Как тебе конфеты? Надеюсь, я не зря их искала и твое настроение стало чуточку лучше, – на выдохе выдает Грейс и показывает жестом количество улучшенного настроения. Когда дело снова касается его, она забывает про раздувшийся живот и, энергичная и задорная, закидывает ногу на ногу и крутится на месте. Откуда такое количество силы? Тайная покрытая мраком, видимо у девушки небесные поставки в виде внезапного прилива.

-Вкусно, спасибо. Так... – Харви замедляется, чтобы корректно задать вопрос, но стоит ли бояться сказать что-то не то или это бессмысленно, – ты говорила о выполнении какого-то обещания, не так ли?

-Запомнил...

Слово было произнесено с передельной осмотрительностью, будто содержало в себе что-то немыслимое и отвратительное, но при этом с невероятной душевностью и теплотой, которая так и сочиться в разные стороны, как лучи у солнца. Что-то топило Грейс в сомнениях все то время, что она провела на парах в университете, но их не осталось после фразы Харви, он точно помнит о небольшой сделки, ведь ради нее были куплены конфеты. Она считала, что подобраться к важной теме будет труднее: подкуп мог не сработать, тогда бы встреча на ферме обернулась в крупнейшую ссору, решающую, потому что просьба Грейс должна быть конечной в круговороте ее былых просьб, она завершит список "того, что нужно непременно сделать до конца жизни" и поставит жирную точку невозврата в конце.

Несмотря на то,что первый шаг сделан не Грейс, крохотный клубок страха не отступает, наоборот подкрадывается со спины и щекочет до тех пор, пока забавные конвульсии не обращаются в нечто пугающее, тогда вместо смеха невольно зазвенит дрожь в голосе и разобьется что-нибудь эдакое внутри задерганного туловища, и на место безопасности придет паника. Вот и Грейс непроизвольно вздрагивает, после чего нервно теребит переносицу, на которой уже проступает гнойный прыщ, она ощущает болезненный бугорок и на миг отвлекается от происходящего, совершенно забывает про то, где находится, на чем сидит и почему Харви так пристально уставился на нее, ожидая дальнейших действий. Он наверняка услышал беззвучное, как ей казалось, "запомнил", потому как распахнул удивленные глаза и сдвинул брови. Но ему тоже не нравилась идея прерывать повисшую тишину, тому причина отсутствие подходящих слов и ответа на его вопрос.

Достаточно подходящий момент всеобщего затишья для судьбоносного предложения, вверенного сугубо единственному человеку на планете из миллиардов, заслужившему доверие юной девы, что застряла на перепутье двух дорог, как в сказке. Только эта сказка куда сложнее привычных, да и детской ее трудно назвать. И оба героя не противятся подношениям фортуны. Грейс сжимает веки так, что перед ней всплывают черные вспышки, и, отдав поводья Харви, прогоняет прочь долю упорных противоречий.

-Поезжай со мной в Нью-Йорк, окажи услугу и помоги найти сестру с матерью, подари надежду на счастливый конец, снизойди к такому грешному убожеству, как я, вытерпи всего неделю в моей компании, и получишь в ответ все, что имеется у меня, и сердце, и душу забери, и деньги, и тело, что угодно! Я опускаюсь настолько, насколько могу, потому что уверена, что ты один мой утешительный глоток яда перед вечным сном. Бред! Полная чушь! Считай мою просьбу чем вздумается, назови сумасшедшей. Но не молчи.

Ее цепкие пальцы скользят по поверхности темного пальто, разбредаются в противоположные направления и беспомощно блуждают по кипящему телу, завернутому в добротный слой одежды, без определенной цели, лишь для того, чтобы осязать чужое тепло и затушить тлеющее в груди одиночество. А язык тараторит и тараторит, не давая тишине заглушить голоса, прорастающие в сознании пышной лозой, мышцы сокращаются и возвращаются в изначальное положение, и исключительная мольба заполняет пространство возле виноградника. Точно исповедь, когда-то уже слетевшая с влажных от пота, слез и соплей губ в черную дыру: она была проглочена, растворилась бесследно в адской пучине. Но место нахождения двух совершенно лишних людей в этом мире мало походит на католическую церковь, здесь не имеются заостренные верхушки или величественные стены, что сплетничают меж собой о грешных людях, жалких бедняках и о том, как престижно быть опорой чужой веры и возвышаться над каждым, кто на коленях ползет за прощением, кто поет песни, восседая на твердой скамье, точно в суде, где будет вынесено решение против или за тебя, кому не стыдно сидеть на пошарпанных и кое-где отколотых ступенях и молча молиться. Там явно собираются отчаявшиеся, а эта роль неплохо подходит Грейс. Спустя месяца, она по-прежнему ждет весточки от матери в помятом конверте с маркой из Нью-Йорка с позитивным содержанием, каким бы на деле оно не было, потому что живой, скачущий почерк скажет все сам за себя, что дорогие люди продолжают вставать по утрам. Получилось ли у Мэг побороть страх будущего? Теперь то она привлекательная дамочка с завидным телосложением, возможно,чья-то девушка. Если так, то ее парню крупно повезло. Хотелось бы хоть немного подсмотреть на будни тех, кого девушка послушно дожидалась в просторной комнате в полночное время, когда отец откладывал подальше незаконченные дела и укладывался в постель, размышляя не о завтрашнем трудном дне или совещании с коллегами, а о дочери, ее детских невыносимых капризах и недостатках, свойственных матери, которая рисковала всем, чтобы вечером повидаться с младшей любимицей и прижать к груди, что тупой болью сковывалась из-за нестерпимой разлуки. Ни одно материнское сердце не способно переживать сутки вдали от ребенка, оставаясь в полном неведение, что происходит с ним, как он растет и справляется с первыми трудностями, какое впечатление складывает о встречных людях, какой приобретает опыт и какой делает вывод, разбирая совершенные ошибки. Хуже этого есть только недолгие встречи с избитой до полусмерти дочерью, что шепчет на ухо "Все в порядке, мамочка" и бесшумно вздыхает на коленях взрослой, но такой беспомощной и никчемной женщины, ее крохотные пальчики изображают журавликов, пока старшая сестра изо всех сил старается разрядить обстановку и рассказывает о подвигах средневековья, направляя свет фонарика на стену возле кровати.

****

За окном шумно барабанил ливень. Он играл авторское произведение, подбирая то утонченный звук – по запотевшему стеклу, то более отрывистый, как staccato – по крыше, то мелодичный – по водостоку. К общей какофонии присоединялись юные раскаты грома, чтобы заявить о себе и показать дерзость, они не попадали в ритм и тем самым создавали настоящее противостояние. Сумрачная комната придавала таинственный шарм не хуже, чем та, что в сказке про Питера Пэна. Не хватало детских возгласов, громких удивлений и волшебной пыльцы Динь-Динь, которая позволила бы рассекать воздух, как это делают птицы. Полет в неизведанную страну пришелся бы очень кстати для тринадцатилетней Грейс, потому что зажимать уши не было уже никаких сил, те неприятно покалывало, да и ладони онемели. А грохот в соседней спальне никак не унимался, наоборот возрастал, будто кто-то нарочно подкидывал клочки бумаги в огонь, и тот с новой силой бушевал.

-Какой же ты подонок, Остин! Не зря брат говорил мне сторониться Миллеров, судьба сложилась бы иначе, и мне не пришлось бы молить Бога о твоей скорой кончине.

-Так что же тебя заставило выйти за меня замуж?! Твой братец первый сунул мне тебя под венец, а потом спился в другом конце Техаса. Именно он вымаливал у нас работенку, когда есть стало нечего. Какое же животное твой брат! Последовал за голодом и сам угодил в ловушку, этим словом ты называешь дом, в котором тебя приютили.

Крик угас всего на мгновение, счастливое мгновение. Казалось пламя потухло, кто-то должен был избавиться от него, та же Бетти. Грейс, перекочевавшая к двери, невольно замерла и прислушалась. Предвещая новую беду, что-то с глухим стуком повалилось в спальне родителей.

-Убей меня несчастная, несчастная женщина. Возьми шпагу, охотничий нож, ружье, пистолет в конце концов, – рыча, как бешеный зверь, мужчина кидал на пол предметы, которые называл, – убей, чего же ты ждешь?

Хлесткая пощечина. Одна, вторая, третья. Скорее всего, мать поглотила бездна ярости, и она снова в приступе необузданных эмоций наносила удары. Но не мужу, которого ненавидит, а себе. Это была ее плохая привычка с детства, а может и с юношества, Грейс не помнила точно. Зато помнила, что всегда боялась чего-то опаснее, чем пощечин.

-Не можешь убить, потому что должна мне целое состояние. Потому что тогда твои дочери станут сиротами и сгниют в детском доме. Жалкое, ужасно жалкое зрелище, моя дорогая.

-Я обещаю, я увезу их из этого проклятого дома, и ты никогда не увидишься с ними. Подонок! За что ты бьешь ни в чем неповинную Грейси? Кто дал тебе право поднимать на нее свои чудовищные лапы?

****

"Она собиралась и меня увезти, я уверена, у нее просто не вышло, такое случается. Ведь так?" – вопрос уволок за собой и скверные думы, скатываясь единым комом в черную дыру, потому как мыслительные способности были прерваны осязательными. Похолодевшие от переживаний пальцы девушки застыли на воротнике пальто, их сдерживали горячие пальцы озадаченного Харви. Что-то прошлось по венам, будто электрический ток, быстро и щекотно, от чего девушка вздрогнула. Можно ли назвать это связующим фрагментом, когда неизвестная сила настойчиво и самостоятельно протягивает тоненькую красную нить и оплетает концы вокруг безымянного пальца, обязательно безымянного, потому что у подобной связи тоже нет имени?

-Поеду... – донеслось со стороны парня, хотя тот как будто не открывал рта. Его лицо неестественно покраснело, грудь сперло и утробное бурчание в зоне пищеварительной системе притупило атмосферное напряжение. Подобное влияние на Харви производило открыто проявляющееся смущение. Ни с того ни с сего он посветлел, а взгляд, ранее мутный и рассеянный, заискрился под холодным светом отдаленного солнца.

-Правда?

Грейс не верила своим ушам, поэтому широко распахнула глаза так, что слипшиеся на морозе ресницы приклеились к верхнему веку. Затем выражение ее перекрыли сомнения: она задумчиво приподняла бровь, обескуражено моргая без остановки. Сомнения постепенно отдалялись, ступали прочь, и им на замену возвращалась былая искра, поджигающая фитиль – источник зарождения неисчерпаемой энергии у девушки, как некий кладезь восполняемый природными условиями. Настоящий природный круговорот.

Счастливый исход, наконец-то, стал осязаем. Предстала возможность зацепиться за хвост удачи и тащиться с ней по камням и развалинам, собирать собственной физиономией последствия, не единожды раскалывать череп о руины давно усопших надежд, неожиданно вспыхнувших предсмертным огнем. Огнем, пожирающим остатки. Таким люди сжигают мосты в прошлое, которое невыносимо тащить за собой в будущее, уничтожают леса и живых существ, осуществляющих исключительно ресурсную роль в жизни, любуются, подкидывая в камин романтичные письма разочаровавших их избранников, избавляются от чьих-то жилищ или улик, замыкающих круг расследования чужих убийств во имя сладкой мести. И в данном случае избавление от прошлого значило бы очищение и первичную подготовку к церемонии Восшествия.

-Уверен, что справишься? Твой друг...С ним состоялась поездка в Нью-Йорк несколько лет назад. Имею ли я право претендовать на твои новые воспоминания в том городе?

Заданные вопросы вызвали неопределенную реакцию у Харви. Между тем, он не допустил мысли о трагичном, наоборот, вскинул взор на живописное небо и, гадая о чудных изображениях облаков, ответил без капли замешательства в голосе.

-Даешь заднюю? Если бы переживала об этом, то уточнила бы заранее, нечего оборачиваться назад, покамест нет для этого нужного повода.

Не обнаружив в запасе подходящего оправдания, Грейс тяжко вздохнула и поправила малиновый берет, тот начинал сползать на лоб и закрывать обзор. День и правда выделялся на фоне прежних, теперь его можно было смело пометить в календаре, обвести в кружочек или сердечко, чтобы в последующие года вынимать из коробки со старыми вещами, очищать от толстого слоя въевшейся в бумагу пыли, приговаривая: "Это был день, когда мы самостоятельно переписали нашу историю". Вокруг повзрослевшей Грейс расселись бы двое озорных детишек, положили головы на ее широкие ляжки, ведь с годами прибавилось бы и пару килограмм, особенно после родов, и задавали бесчисленное количество вопросов на подобие: Как звали того дядю? Он нравился тебе, мама? Мама, почему он не может к нам приехать? Увы, детей в этой истории не было бы на самом деле, как и добавленных килограммов, и календаря, и пыльных коробок, что зачастую складируются на каком-нибудь узеньком чердаке. Но главное,что будет Нью-Йорк и его красоты.

***

Угрожающе рявкнул щелчок затвора. Револьер "Данс". Грейс прекрасно помнила эту внушающую страх махину, ей было выделено отдельное место на полке застекленного шкафа, предназначенного для хранения наград и грамот. Отец уделял оружию немалое количество времени, часто хвастался новыми приобретениями и добытыми на охоте трофеями, но никому из его окружения не приходило в голову мысль о том, что использовалось все это не всегда по назначению. В похожих ссорах, когда дело доходило до выяснения отношений, Миллер направлял дуло на любимую жену, бьющуюся в привлекательном, по его мнению, припадке. Он будоражил ей кровь и позволял чувствовать такой разнообразный спектр эмоций, что она...

-Должна благодарить меня! Где твоя благодарность? Никаких манер, вы посмотрите, нужно позаботиться о том, чтобы нищенкам продавали сборники с правилами этикета. Как думаешь, мне заняться этим? – он продолжал буянить, в ход шел стакан с водой, приготовленный для принятия ночных таблеток, – что же ты молчишь, любимая?!

-Пусти меня к дочери, дай мне увидеться с ней.

-Посмотри на себя. Грязное платье, потекшая тушь, а какие синяки под глазами, немедленно займись внешним видом, разве такой пример должна брать Грейс.

Буря в соседней комнате утихала, а между тем затихал ливень, изредка проходя по подоконнику, словно по ксилофону. По всей видимости, отец сполна излил гнили из зловонной дыры, где раньше находилось что-то уродливое и отдаленно напоминающее душу, и готовился ко сну, снимая парадный костюм, под который Бетти уже подготовила вешалку. Лишь надрывные всхлипывания подыгрывали треску за окном. Пересиливая желание ввязаться в неприятности, Грейс поежилась и растерла озябшие плечи, после чего изменила положение, усевшись возле двери поудобнее. Если бы только ее мать могла заглянуть в комнату, она бы нашла несколько хороших слов для успокоения тревоги.

Точно прочитав мысли Грейс, голос миссис Миллер зазвучал вдалеке. Она определенно точно заикалась.

-Я даю клятву, что покажу дочерям Нью-Йорк, и ты не остановишь нас. И если придется, я лично убью тебя, Остин Миллер. Запомни мои слова.

***

Смахнув невидимых людскому глазу предвестников ушедшего времени в виде реалистичных изображений, Грейс обратила лицо к Харви, тот внимательно всматривался в небо, будто оттуда что-то норовило вылететь. Внезапный прилив смелости вынудил девушку пошевелиться, хотя дело было скорее в лютом морозе, что пробирал до костей. Она неуклюже взобралась с ногами на лавку, уперлась ладонями для поддержания равновесия и грациозно изогнулась, напоминая кошку, когда та поутру потягивается после пробуждения. Губы лишь легонько коснулись колючей кожи на подбородке, где настойчиво пробивались сбритые волоски, но этого было достаточно, чтобы Харви, как ошпаренный,в одночасье отпрянул. Еще бы немного и они бы оба свалились в близлежащий сугроб, однако Грейс удалось удержать парня за ворот пальто одной рукой, а второй обвить доску.

-Спятила, женщина?! Кто так на людей с поцелуями бросается?

-Эй, как ты меня назвал? – оскорбленная, возмутилась девушка и выпустила воздух ноздрями. Уступая возникшему чувству злобы, она отпустила ворот и позволила Харви приземлиться в снег. К счастью, тот представлял из себя довольно мягкую подушку, а не твердый ком, поэтому посадка вышла неболезненной. Да и парень вовсе не обратил внимание на происходящее. Он продолжал утопать в глазах Грейс. И даже часть снега, попавшая прямиком в пальто не приводила в чувства.

***

Массивное крыло самолета рассекало сгусток жидких облаков, а ведь с огромного расстояния они недавно походили на плотный ватный клубок или сахарную вату, потому что сейчас точно также таили. Сквозь них проглядывался наливной персиковый горизонт, линии горных хребтов и рябистые рощи, разноцветные кусочки земли, точно детский паззл, но вместо иллюстрации из мультфильма, он собирался во что-то абстрактное и неординарное. Бенджамин видел в палитре теплых оттенков скрытый смысл, будто кому-то и вправду было важно заморочиться над тем, как постройки и жилища будут выглядеть с высоты птичьего полета. Надо же! Восклицал снова и снова парнишка, когда ландшафт за стеклом иллюминатора менялся под воздействием апельсинового солнца. Он уместился с краю, прижатый стопкой из трех покрывал, любезно доставленных стюардессой заодно с небольшим ланчем – три упаковки яблочного сока, да плотно завернутые сэндвичи – рядом разлегся сонный и потрепанный Харви, еще одно сиденье досталось Андреа, сестре Бенджамина. В отличие от парней, она была свежей и опрятной, за час полета с прической не произошло неполадок, а на пиджаке не появилось ни складочки, настолько ровно девушка сидела. Читая новенькое издание романа Линды Ховард "Огненное сердце", Андреа лишь пару раз отвлеклась, чтобы порадоваться приближающемуся путешествию по Нью-Йорку и напомнить про встречу с брутальным бойфрендом, с которыми они познакомились на костюмированной вечеринке "Техасская резня: возрождение служителей Сатаны". Название крайне жуткое, как и само местечко, куда стекались подростки в надежде потанцевать и выпить за счет заведения. Конечно, алкогольные напитки им были запрещены, но это не убивало окончательно упоительное чувство "халявы".

На самом деле ни Бенджамин, ни Харви не понимали влечения Андреа к тому парню. Он был из разряда "чуть красивее обезьяны" с выбритыми висками и затылком, на макушке завязывал длинную блондинистую копну, вечно стучал зубами по серебряному кольцу, торчащему как-то дико из губы. Единственное в нем было хорошее – манеры: его речь, повадки, принципы стали предметом обаяния для Андреа.

Закатав рукава полосатой кофты, Бенджамин вынул из походного рюкзака синюю папку и принялся размахивать ею, пристально уставившись на Харви, точно кошка, что следит за крохотной перепуганной мышью.

-Я подготовил для нас небольшую развлекательную программу, чтобы с пользой провести время в Нью-Йорке. Надеюсь, мы сможем посетить все, что распечатано в этой папке. Даже картинки есть, хотите посмотреть?

Радужка светлых карих глаз, напоминающих кофе с молоком, незамедлительно скрылась под расширенными зрачками. Парень активно перелистывал страницу за страницей, при этом без запинки пересказывал содержимое, словно это был стишок. Своеобразный, правда, без рифмы и четкого размера, как раз в модернистском направлении.

-Многие туристы советуют пройтись по Бродвею. Это такой театральный район в Нью-Йорк. Там множество различных театров, а самые популярные постановки знаете, какие? – не дождавшись ответа, Бенджамин протянул каждому по паре цветных картинок, – "Фантом оперы" и "Король лев". Есть, конечно,и другие, но мне приглянулись эти, никто возражать не будет?

-Почему мы не можем просто погулять? И вообще, тебе охота куда-то выходить из номера?

Кислая гримаса Харви показалась из-под капюшона толстовки и сразу исчезла, следом послышался шумный выдох. Сомнительный настрой друга никак не обидел и не огорчил Бенджамина, наоборот, он еще шире заулыбался, попутно запихнув папку обратно в рюкзак.

-Если ты переживаешь, что кто-то обратит внимание на твой фингал, то Андреа может замазать тебе его. Она брала с собой косметичку!

-Не надо... – шикнул Харви, находясь все в том же согнутом положении.

-Ну же, где твой детский азарт, жажда приключений, неужто все растерял в аэропорту?

Опасаясь получить от недовольного Харви, Бенджамин с предельной осторожностью приподнял капюшон и, состроив невинную мордашку, захлопал ресницами. От этого жеста тот перестал прятаться, его щеки налились румянцем так, что фингал на их фоне даже слегка побледнел и пожелтел, хотя выглядел достаточно воинственно и пугающе. Можно было представить, что компания ребят в школе хорошенько отлупила Харви, но нападающий был один, грузный и полный, так что удар вышел все равно здоровским. И все из-за шуточки в адрес Бенджамина.

-Ох, я на все согласен, только не смотри на меня так своими глазищами!

-С ними что-то не так? – парнишка причудливо склонил голову набок и оттопырил подушечками пальцев нижние веки, снизу показались красные паутинки сосудов.

-Они...Как бы это сказать, – запнувшись, Харви почесал затылок и свел взгляд на переносице, дабы подобрать наиболее правильный ответ. Ведь ему очень нравились глаза Бенджамина, они буквально притягивали к себе прохожих, а после растворяли в молочной кофейной гуще, изображая бесформенное помещение, которое непреднамеренно называешь домом, потому что там комфортно и безопасно, тебя обволакивает пушистое покрывало, клонит в сон, и уже никуда не желаешь вставать, – они слишком хороши.

***

Сбросив мерклую вязкую пелену, подкравшуюся незаметно сзади, Харви нашел силы выбраться из снежной ловушки. Из-за нее спина покрылась крохотными пузырьками, а верх футболки и кофты немного промок и доставлял дискомфорт. Парень возжелал поскорее сменить одежду и заварить чашечку горячего чая, над которым пришлось бы сидеть несколько минут, вдыхая аромат терпкой мелиссы и имбиря, чтобы не обжечь чувствительный кончик языка. Но данные удовольствия вынужден был отложить на потом.

Как раз кстати, вдалеке замаячила высокая фигура, зарезвились по ветру красные пряди, пустились в разминочный бег изящные ноги, как у лани, и раздалось еле различимое : "Грейс!". Значительно сокращая расстояние, приближалась Рокси без капли обиды и недопониманий, наполненная решительности и готовая к примирению. Она плакала. Совершенно точно, ее пухлые щеки огибали слезы, смывая добротный слой туши и образуя черные, как смоль, подтеки. Рокси смахивала их и пуще прежнего пускалась вперед, когда на встречу ей рванула Грейс. Они снесли друг друга на ходу и, словно маленькие дети, повалились на землю с визгами, охами и ахами, катались туда-сюда и барахтались. Свалился малиновый берет, за ним размотался шарф и намокли капроновые колготки, но это были мелочи по сравнению с той радостью, которая возникла между подругами. Ни Грейс, ни Рокси не произнесли привычные слова извинения, лишь жаркое объятие и слезы в три ручья.

От этой картины Харви ощутил, как кольнула горечь в груди, сжался на лавочке и обвинил себя в беспочвенной несправедливой ревности. Он не имел права претендовать на первое место в жизни Грейс, он прекрасно осознавал, как эгоистично злиться и браниться. Глубоко в душе прошлось острие,садануло по раскрытой ране и язвительно буркнуло каким-то сверхъестественным скрежетом.Оно приготовилось вот-вот породить иную боль, которая еще не была познана, от чего Харви крепко сжал челюсть до скрипа зубов. И точно лекарственная мазь внезапно донесся до парня обрывок: "Харви, сюда, скорей". Грейс звала его, подбрасывая в небо малиновый берет.

ГЛАВА 2.

Надежда подобна ночному небу: нет такого уголка, где бы глаз, упорно ищущий, не открыл в конце концов какую-нибудь звезду .(Октав Фелье)

В конце концов заканчивается все, начиная от нахождения на круглом вращающемся шаре, до существования параллельных шатких воображаемых миров, сплетающих аспекты людских жизней. Конец не щадит никого и не дает возможность подглядеть титры, дабы запечатлеть всю составляющую того, что наполняло тебя и окружающий мир, пока внешняя оболочка еще была привычным кожаным мешком с набором необходимых органов и циркулирующим пакетиком крови, способным творить и производить этапы эволюционных развитий, используя добытый опыт и приобретенные навыки, тогда же массивный сложный извилистый орган пульсировал и изнывал от нескончаемой работы, теснясь в черепной коробке. Почти как люди, которым не удалось познать ценность их случайного или запланированного появления на свет. Безнадежные и нищие они жмутся в крошечном доме, негодуют на судьбу и изо всех сил надеются на Всевышнего и его великодушие, ведь нет ничего сложного, чтобы сотворить всего-навсего побольше бумажных купюр и раздарить всем тем, кто не обнаружил внутри себя иную силу,силу воли и стальные нервы, которых создатель не пожалел для своих созданий. Тогда бы титры обязательно были. И может неудачные дубли, где, как некоторым кажется, хуже вышло выражение лица, прическа сбилась и потеряла былую неотразимость, радость выразилась чересчур нелепо, ночь, проведенная с любимым и любимой, прошла не так ярко и чувственно, брак выдался неудачным, дети не оправдали ожиданий, результат экзаменов оказался ниже ожидаемого. Вечно не длятся и искусственные миры, приобретающие необъяснимую значимость у людей, в особенности тех, что привыкают переносить сознание в безопасные места, сохраняющие покой и душевное равновесие до поры до времени. Но их разрушение становится эффектнее, романтичнее, соблазнительнее, будто череда кадров с отрывистым грохотом, треском или стеклянным звоном, когда ломаются, точно груда костей, стены выдуманной реальности, из-под ног уходит нравственная опора, и человек валится в бездну безысходности и густой пелены. То, что долго защищало, превращается в крупинки пыли, и общество с бурными аплодисментами и вытаращенными глазами увлекается уничтожением очередного отброса.

К концу подходит и сон Харви. Гул от приземления самолета сменяется уверенными овациями пассажиров, после чего звонкий голос, похоже юного перепуганного пилота, заявляет об удачной посадке. Он добавляет пару слов благодарностей и отключает микрофон, чтобы не показать, как изрядно утомился за два часа полета, и унять дрожь в коленях, закрепляя эффект горьким кофе без капли молока. Возможно, работать в настоящем самолете, а не в муляже, с напряженной обстановкой и грузом в виде нависающей смерти с косой парню приходилось немного раз, и несмотря на то, что он представлял некую опасность всем, жаждущим ступить на земли Нью-Йорка, пилот справился с поставленной задачей и теперь заслуживал перерыв между следующим рейсом. Харви ничуть не занимает тот факт, как убьют личное время другие, он лишь старательно впитывает салфеткой промокший лоб и держится за столик, прикрученный к переднему сиденью, как за единственное спасение. Пальцы его мертвой хваткой давят серую пластмассу, внизу болтается, словно привлекая к себе, прозрачный пакетик для опорожнения желудка, а сбоку торопливо собирает ручной багаж перепуганная Грейс. В начале пути ее охватывало неудержимое чувство свободы и полного контроля над собой, потому как отец девушки не проявил инициативы отправиться с ней в недолгое расследовательское путешествие, сославшись на завал в крупном бизнесе и срочном учете товара, не забыв упомянуть про сотруднический контракт с работниками социальных учреждений и группой недавно выучившихся психологов, которые заверяли о желании работать с детьми. Мистер Миллер не только отпустил Грейс в свободное плавание, но и, пребывая в хорошем расположении духа, познакомился с Кассандрой, что в свою очередь, как мастер заключать сделки при помощи болтливости и чрезмерной активности, убедила его в важности поездки в другой город. "Смена обстановки улучшает мозговую деятельность, им будет проще выполнить общий доклад и собрать дополнительный материал. Учитывая библиотеки Нью-Йорка, добыть информацию не составит труда. К тому же, дети нагуляют рождественское настроение и насладятся компанией друг друга" – Кассандра прихлебывала горячий чай, оттопырив аристократично мизинец, и внушала абсолютную пользу самостоятельной экскурсии.

Поэтому всю заслугу можно было присвоить Кассандре и ее удивительному таланту. Ведь мистер Миллер с распростертыми объятьями впустил в фамильный дом чужую семью, живущую поодаль через несколько метров асфальтированной дороги с трещинами и потертыми белыми полосами, расчерченных для водителей, что не укрылось от Грейс. Она недолго бурчала под нос едкие выражения, обращая обиду на отца, восторг быстро превзошел негатив и не оставил место для отборной брани, которой девушка понабралась от хулиганов на улице, как сама призналась. Якобы те двадцатилетние "мальчишки", разукрашенные схожими татуировками, превратились в шибко впечатлительное зрелище для девятилетней девочки, что пряталась за мусорным баком на пару с сестрой, ожидая, когда мать наконец наполнит пакеты продуктами и покинет магазин, перекинувшись любезностями с подругой и по совместительству продавщицей, и забеспокоится о детях, как-никак они нарушили клятву – стоять там, где положено. Все бы ничего, ожидаемое влияние наигранной пропажи двух сестричек могло усладить детские капризы, но экзотическое пьяное кватро отвлекло Грейс и Мэг буйным поведением и экстравагантной манерой речи. Набив рот всеми имеющимися сигаретами высоченный парень еле сдерживался от смеха, стоящий рядом с ним махал возле лиц огнем зажигалки, третий открывал зубами пиво в стеклянной бутылке, а четвертый, глядя на шоу со стороны, безразлично выкидывал незнакомые слова, которые и пробудили изголодавшееся любопытство Грейс. Она долго после этого случая допрашивала маму о демонах, что притаились за углом магазина и бушевали, прячась от взглядов людей.

-Почему ты смеешься?

-Демоны? Ха-ха-ха. Ой, у меня разболелся бок, подожди, – Харви сжимал с живот, и его охватывала очередная волна.

-Ты бы подумал точно также, увидь этих разрисованных, у кого длинные черные волосы с бритыми висками, у кого лысая голова, у кого проколоты язык и нос, и брови. Мама постоянно отвечала одно и тоже: "Это приезжие из России". Но мне было мало знать одну страну, и я попробовала изучить язык, на котором тощий лысый парень лепетал, но я ничего не запомнила, кроме тех слов.

-Я уже понял.

Ночь перед перелетом и Грейс, и Харви провели по-своему, но обоих так и не посетил сон. Лежа на прохладной подушке, в плохо отапливаемой комнате, потому что генератор в городе приостановил мирное гудение, барахля и жалуясь на погодные условия, а точнее снежную бурю, что покрыла провода хрупким слоем льда и закрыла обзор на весь Лис-Саммит с любой стороны, сидел перед синтезатором Харви. Снег налипал на металлическое покрытие машин, добирался до ставней дверей и намеревался протиснуться к домашнему очагу, где с зажженными свечами дети и родители размеренно посапывали на расстеленных диванах и взъерошенном ковре, таком же пушистом, как их питомцы, у кого они, конечно, имелись. Линиями, схожими с ветками метро, протянулся по оконным стеклам иней, точно быстро растущая плесень, и ветер рьяно трепал уличную газету, негодуя на свежие новости, в которых снова мусолили безответственность и жестокость политиков. Он по абзацам расщеплял листы гладкой пожелтевшей бумаги, измельчая точно в мясорубке. А затем направлял свои потоки к другим не припрятанным вещам. Постепенно Лис-Саммит утопал в снежной пучине, превращаясь к померкшую звезду в синеве неба. В кромешной тьме у двери в позе лотоса отдыхала Грейс, все ее усилия были направлены на чтение книги, однако она не понимала смысл строк, те повторялись вновь, буквы следовали в том же порядке, когда она бралась заново за тот же отрывок про необычайное расследование. Одновременно с этим девушка умудрялась прислушиваться к шорохам в коридоре, там по-прежнему гремела посуда, шумела вода и отворялась дверца холодильника. В соседней комнате отец мерил шагами комнату. Глухое постукивание каблуков на лакированных ботинках учащалось в углу самом приближенном к девушке, после чего мужчина точно ускорялся, и звук отдалялся. Подобный ритуал свидетельствовал об отцовском волнении, он по привычке разрешал себе притворяться заботливым родителем, который ответственен за свое чадо и его безопасность, а потому обязан проследить, какие вещи будут собраны в дорогу, достаточно ли средств взято и комфортный ли выбран отель для проживания. С неприкрытой печалью на лице выпускал за столом дым и нервно стряхивал с сигары пепел в пепельницу в виде черепахи, контролируя прием трапезы, на рубашке не доставало верхней пуговицы, пиджак был подобран неправильно, а галстук забыт – в оправдание превратилась череда трагичных представлений, страх временного одиночества и сонмы трепещущих чувств, что ворошились как опарыши в разуме. Не только внешний вид нагнетал гнусную, омерзительную атмосферу, но и добытые, не пойми где посреди зимы, мертвые люпины, иссыхающие в антикварной ажурной вазе, приобретенной на аукционе за заоблачную цену, потому как та принадлежала ранее графине Гогенлоэ – вдове и любовнице Видемана. Уж лучше бы они остались там, откуда принес их отец, и превращались в прах не здесь, на выглаженной и выстиранной скатерти, без намека на былую красоту и летние лучи, в которых купались. Так подумала Грейс, положив щеку на ладонь и размазав пюре по бортиками тарелки.

Прошло два часа после завершающего приема пищи, а девушка до сих пор ощущала пронзительный взгляд отца и непривычную отстраненность Бетти, что в свою очередь хлопотала над горой посуды и чемоданом, починкой соковыжималки и разболтавшейся ручкой на ящике в столешнице. Она хваталась за все и не справлялась ни с чем, от чего выражение сгущалось мраком под влиянием скорби и душевной утраты, будто у нее своровали несколько лет жизни и прихватили что-то еще. Казалось, количество морщин возросло. Когда Грейс складывала в посудомоечную машину грязные тарелки и кружки, женщина подошла сзади, и дрожащие руки легли ей на плечи.

-Ох, как я не заметила твоего скорого взросления...Поездка в Нью-Йорк сорвет завесу тайн с семьи Миллеров и свершит правосудие, которое так ждут измученные души. Да прибудет с тобой Бог и укажет путь истинный, чтобы сбросить ношу непосильную. Извини, дуру старую, что не уберегла всех. И обещай вернуться целой, ты мне теперь как дочь, малышка Грейс.

-Что? – словно от горячей пощечины, Грейс отскочила в сторону, разворачиваясь всем корпусом так, чтобы следить за реакцией женщины. Та потянулась вперед и замерла на половине пути, не то потому, что не решалась, не то потому, что пожалела о сказанном.

-Твое состояние сейчас ни чем не отличается от моего, если вспоминать прошлогоднюю пятницу. Джордж видел, нет, он участвовал в кошмаре наяву, собственноручно... – Бетти осеклась и сняла с себя фартук, – и я тоже. Он расправится с нами, как положено, милая Грейс. Будь паинькой и найди то, что обеспечит тебе безопасность на оставшиеся года. Кому, кому, а тебе предначертано погибнуть от естественных реалий.

Не проронив ни слова больше, Бетти отнесла фартук в подсобку и, натянув кое-как плащ, неподходящий по погоде, перешла порог дома, откуда донеслось предупреждение для Джорджа. Парень отозвался жизнерадостным "Хорошо!" и продолжил возиться в уголке с цветами, цветочными горшками и лопатками. Этим завершился сумбурный вечер. Завершился для тех, кто испустил вздох облегчения, предвкушая сладострастный вкус опустошения и нескольких часов неподвижного абсурдного существования на предметах роскоши, и продолжился в качестве изощренных путей саморазрушения и самобичевания для Грейс. Потому как исхудавшему сгустку тьмы, засевшему меж артерий и протянувшемуся до черепной коробки, подали на блюдце пищу в надежде на безупречное выполнение работы – убийство нервных окончаний. И не было никаких сомнений, что девушка согласиться на привлекательную авантюру.

Безудержная толпа устремляется к выходу, и давка в самолете превращается в настоящее мучение. Отдавленные ступни, передача пота с одежды на одежду, случайные прикосновения, духота – каждое неудобство порождает неукротимую тревогу и раздражение. Даже Харви, никогда не боявшийся тесного пространства и плотных прикосновений, потому как частенько летал, внезапно словил панику за хвост. Успокаивает лишь учащенное сердцебиение Грейс, на котором парень концентрируется все те бесконечные минуты, что продвигается к выходу народ. Удар за ударом. Мешковидный нанос безжалостно перекачивает сгустки крови, ускоряясь и замедляясь под руководством главнокомандующего разума.

Аэропорт "Ньюарк Либерти" изнутри громадное освещенное строение, окруженное полосами для взлета и стоянками самолетов, оно занимает двадцать восемь гектаров, и как и прежде отнимает дух у любого туриста, впервые вступившего на начищенный до ослепляющего блеска пол. Прошедшие года, как будто, не затронули высоченных стен, помещающих в себе, на первый взгляд, невозможное количество людей и вещей, они померкли в мимолетном мгновение, а здание продолжало хранить цветущую и увядающую жизнь с наибольшей заботой и внимательностью. Его наполнили мигающими вывесками, обмотали повсюду гирляндами, разлили на продажу имбирные чаи и пряники, чтобы свести ароматом тех, кто терпеливо дожидается рейса. Здесь отзывается гул крохотных шажков, ударов колесиков о пол и приветливый тон диспетчера, напоминая невольно о прошлом и том, какими семимильными шагами оно скачет позади, неизбежно нагоняя с тыла. Пять лет назад. Смешной до колик в животе срок. По мнению многих специалистов, ножевые раны затягиваются около нескольких месяцев с учетом глубины и размера, шрамы же затягиваются всю жизнь, давая возможность их владельцу сделать процедуру по избавлению признака уродства. Сколько же необходимо лет, чтобы затянулись образные раны на сердце? Боль таких ран не сравниться ни с какой, даже если по человеку несколько раз проедет камаз. Она и колит, и режет, и жжет, и пронзает, и щемит. Ничто не предусмотрено человечеством для вмешательства в пространственную нетривиальную оболочку души надрезанную абсурдностью мира и его непредвиденными произвольными выходками. В этом случае на человека с чемоданчиком эмоциональных перегрузок работает индивидуальность, для зализывания ран, и ассоциативность, представляющая необходимость вязать трагичное с отдельными предметами из папки воспоминаний, с которыми впоследствии можно избегать встречи либо же взаимодействовать, в зависимости от степени мазохизма.

Отрыв от реальности не продолжается и секундой больше, Харви возвращается к настоящему,к аэропорту, к сидению в зале ожидания, которое еще оставалось теплым после предыдущего сидящего на нем человека. Он держит две походные сумки – ручной багаж с содержимым первой надобности – на нем выцветший серый джемпер, обыкновенные джинсы с протертыми до дыр коленями, прозрачный дождевик и заношенные кроссовки на шнуровке. Никакой дереализации и трудностей с нахождением собственных конечностей. Сбоку возникает взъерошенная Грейс, заплетенная наскоро гулька свалилась на бок и растрепалась, точно произошел взрыв на макаронной фабрике, длинное платье цвета какао, напоминающее свитер с высокой сложенной вдвое горловиной, возвращало к домашнему уюту и каминному жару, пылающему вместе с трескучими поленьями. Она крутит список отелей и поправляет раздраженно дождевик, который так и намеревается сползти с плеч.

-Вот-вот на здешние ландшафты обрушится ливень продолжительностью в три часа минимум. Эта беспросветная стена скроет аэропорт и ближайшие строения, так что нам следует поторапливаться, на ночлег тут никого не оставят.

-Куда держим путь?

-К выходу, возьмем такси и отправимся на сто первую улицу Катидрал-Паркуэй. Какое чудное расположение! Взгляни-ка, – Грейс подсовывает клочок расчерченной самодельной карты, на ней учтены абсолютно все нюансы, что как раз в стиле девушки, – недалеко от Центрального парка, парка Риверсайд и музея искусств. Чудно, чудно, чудно.

Она хлопает в ладоши, покачиваясь из стороны в сторону, как веселая матрешка, после чего возвращает себе взрослый и уверенный вид. Несмотря на то, что поездка была не первой в жизни Грейс, ее поведение и горящие пламенем свободы глаза говорили об обратном. Точно статуя Свободы, она возвышалась над Нью-Йорком, да что там над ним, над целой страной, и поджигала факелом, дарующим величайшие дары, патриотические души обольстительных американцев, озаряла светилом пресловутые тени и притягивала неповторимым священным сиянием.

Заранее осведомленное об изменениях в погоде изобилие помрачневших людей перекачивало к залу ожидания и выставке блюд с пылу с жару. Такое внезапное кочевничество позволило избежать очереди на выходе, что сулило экономию драгоценного времени и улучшение общего состояния. Наконец прохладный влажный воздух с примесью затхлой сырости, нафталина и выхлопных газов проник в носовые проходы, оседая на слизистой оболочке, покрытой густым волосяным покровом. Он отрезвляет застоявшийся в цереброспинальной жидкости мозг и приводит в норму работу изнемогающего от недосыпа организма. Тот нехотя разгоняет алые тельца, и холод мгновенно отступает, явно проигрывая в этой схватке. Промозглая меланхоличная погода на фоне флегматичной снежной метели, что с уникальной вялостью и нерасторопностью порошит непримечательный Лис-саммит, представляется романтизированной и драматичной, не достает всего-навсего расцвета девственного декаданса, расколотых судьбой эмигрантов после второй мировой войны в пятидесятые годы, выставок бронзовых статуй и старинных полотен в антикварных лавках, которых значительно поубавилось, как и паразитов-коллекционеров, пыхтящих "фордов" и блестящих "роллс-ройсов". Поклонниками такого Нью-Йорка были многие, в их число входили ценители истории, читатели Ремарка и туристы с ответственным подходом к странам, в какие им удается съездить, а также Харви – неравнодушный к трагичным местам с душераздирающим прошлым. Почти все такси разъехались с предусмотрительными пассажирами и набитыми до отвалу багажниками, возле бордюра собирались к отъезду еще две машины. Коренастый мужчина с темными прилизанными волосами укладывал на заднее сиденье приличный классический чемодан, подобные часто встречаются у работников офиса, в них удобно складывать документы, да и вид они придают более солидный, чем сумки или рюкзаки, когда Грейс погадала подходящий момент и устроила эффект неожиданности, прыгнув возле ближайшей лужи у самых колес машины, еще бы немного и мужчина в строгих складчатых брюках ощутил прелесть американской лужи вперемешку с переливающимся бензином. Сам Харви не заметил, как это среднего роста чудище ускользнуло, хотя недавно еще с поросячьим визгом купала ни разу не ношенные сапоги с изображением осенних листьев. Ее скорость поражала и вводила в ступор, не говоря уже о том, как пугала перспектива в считанные секунды потерять Грейс на оживленной улице.

По всей видимости, на мужчину произвели впечатление коммуникативные умения юной леди, потому как он довольно погладил пальцами рыжую бороду, и взор его мгновенно прояснился, а ведь до этого его выражение терзалось не унимающейся душевной тревогой. Он вдруг обратил взор к Харви, который в свою очередь мялся на месте, буравя сгущающееся небо, будто это напугало бы тучи, и они с миром разорвали бы крепкие объятья в предвкушении природной реакции на их тесную телесную связь. Чемоданчик вернулся в руки хозяина, тот доброжелательно кивнул девушке и как-то чудно засмущался, вжимая подбородок в шею. Грейс мигом запрыгала обратно.

-Тот милый Джехан дал согласие на совместную поездку. Представляешь, он собирается туда, откуда недалеко до нашего временного дома. Давай же, торопись, скоро начнется дождь! – ее ледяные пальцы осторожно ухватились за запястье Харви и потянули вперед. Парень не сопротивлялся, но и не горел желанием ехать несколько часов в компании какого-то незнакомого, к тому же подозрительного типа. Но другого выхода не было, неизвестно когда приедет следующее такси. Он перехватил пальцы Грейс, спрятав их в ладони и позволяя согреться. Так они и дошли до машины, держась за руки, в неловком молчании и с багровыми лицами. Вслед им запыхтели трубы, и клубы выхлопного газа закружились, подхваченные порывами игривого ветра. Счастливым ознаменованием стал проливной дождь, капли смыли пыль перед входом в аэропорт вместе со следами. Ничто теперь не могло подтвердить прибытие парочки в обширный "Ньюарк-Либерти".

Сопровождение пота, удушающего табака и аромата гамбургеров не доставляло абсолютно никакого удовольствия, кроме того таксист без умолку жужжал об изменениях экономики, неоправданно завышенных ценах, затем плавно перешел к одна тысяча девятьсот двадцать второму году, просвещая "никудышную молодежь" в лице Грейс и Харви в событие, случившееся 24 октября. Оно именовалось Великой Депрессией.

-Десять лет страданий! Моя бабка изрядно потела за гроши, чтобы воспитать пятерых детей, и для чего все? Чтобы сопроводить этих самоубийц и выделить из своего кармана не хилую сумму за похороны? Одна мать моя осталась рядом с ней... – водитель громко и мерзко высморкался в платок, – вы еще отлично живете детишки, грех жаловаться.

-Проявите тактичность, молодому поколению явно не захочется в таком формате знакомиться с историей Америки. Мы втроем будем в благосклонном настроение, если вы уделите внимание собственной работе, – ни с того, ни с сего встрял мужчина. Он продолжал наглаживать бороду и вглядываться в беглые струйки воды на стекле. Отсутствующий вид и безучастное выражение свидетельствовали о том, что тот витал далеко за пределами осязаемого и представляемого, может рыскал в тайных лабиринтах подсознания, встроенных туда примечательным образом.

Они какую-то часть пути перебрасывались обрывками фраз: таксист вырывал из контекста фразы никому неизвестных людей, а мужчина в строгом костюме намеренно поддевал его самолюбие, имея в тоне долю иронии. Харви хотел было шикнуть на них, но вскоре склонил голову набок и провалился в сон. Его примеру последовала поникшая Грейс, она устроилась на плече парня и сладко засопела под монотонный рокот дождя и колес.

Прогноз погоды не обещает улучшиться еще в течение нескольких дней, синоптики с горечью сообщают о неблагосклонности погоды, непрерывных дождях и влажной зиме, точно ей не уступает сама владычица осень, отрезая попытки порадовать людей снежным покровом городов в предшествии Рождества и торжественного буйства. Или отчаянье губительно и для времени года? Вполне возможно, что образ непреклонной осени, протягивающей связующие параллели меж летом и зимой, запротестовал и устроил панихиду в свою честь. И теперь дождь без перерыва исполняет скорбную барабанную дробь, покамест траур в душе уже уступает отраде – два состояния, колеблющихся в двух полярностях. Автомобиль тормозит на обочине возле кругового движения на "Катидрал-Паркуэй" сто десятой улице. Бестактный и грубый таксист отпускает последнюю гневную тираду, прежде чем Харви и Грейс неуклюже выбираются наружу, а затем стремительно уносится вдаль, оставив парочку на тротуаре в невозмутимой тишине погасшего Нью-Йорка. По сравнению с прошлым сейчас здесь было гораздо меньше машин и прохожих, улицы тускнели и зябли в мерцании фонарей и окон многоэтажек, рябой асфальт несся вперед под точными ударами звонких капель, и вся идеологическая подоплека Махэттена безнадежно растворялась в канализационных сливах, безвозвратно утекая в глубины земли. Как и мир двоих неизбежно умирающий, реальный мир обронил по дороге в будущее веру в счастье или же это был один из холодных приемов в края навсегда изувеченные чужим горем.

Пылкость, страсть, чувственность, романтика. Блестящее клише для постиндустриального современного штата, стремительно удаляющегося в развитие на пути к дискретному прогрессу науки и технологий, с успехом внедряющихся под плотный шматок плоти. Бесспорно, что-то в безликих авеню шептало и ненавязчиво ссылалось на прорастающую в уличных горшках любовь, но та была и остается любовь к свободе, разбавленной, точно водой, присутствием потусторонней тени, что ублажает по ночам потребности престижного рода. И так, мелькая по стенам, в образе солнечных зайчиков, кто-то отсвечивает пугающей безысходностью, невольно напоминая о пропаже запасных выходов. В забытье Харви случайно натыкается на останки собственного огражденного ирреального замка, но вместо прежнего отчаяния нащупывает отскочившую в угол искру. Ее свечение практически достигло апогеи, потому как масса без остановочно увеличивается и медленно продвигается к следующему зрелищному этапу, при котором вполне достаточно гравитационного сжатия. В сравнении со звездами это неопределенное явление природы стояло бы напротив красного сверхгиганта, отличием становился лишь не сочный, а блеклый красный цвет. Та загорается ярче, когда Грейс неожиданно теряет равновесие и вскидывает руки наверх. Одна секунда разделила девушку от падения в глубокую лужу, ее дождевик нехотя натянулся.

-Вечно ты неуклюжая, как можно без разбору скакать по лужам? – нарочито цыкнув, Харви ставит Грейс на ровную поверхность и продолжает идти дальше, исключая попытки обсудить возникшую неловкость.

-Спасибо, – отрешенно бросает Грейс и зябко ежится.

Затишье девушки незаметно проходит, она горделиво вышагивает вперед и завороженно метает взгляд в нахмуренные от непогоды прилавки, пока те тесно прижимаются друг к дружке, укутываясь в близ стоящих домах жилого района. Как бы из-под полуприкрытых век они глазеют на проходящих под дождем смельчаков и дрожат.

-Мы скоро дойдем? Невыносимо хочется есть и спать.

-Метров двадцать и мы на месте. В отеле можно будет заказать ужин, примешь теплую ванну и разместишься на кровати. Думаю, что при таких обстоятельствах все постояльцы спят или греются на нижнем этаже, так что избежим шума и неприятностей.

-О чем ты? – Харви с усилием подтягивает ручной багаж, слегка качаясь от жуткой усталости, – какие могут быть неприятности?

-Когда отец приезжал сюда, то жаловался на местную молодежь и их пристрастие к ходьбе по гостям. В крохотном номере собиралось человек по пятнадцать, и каждый выкидывал какую-то ерунду, которая так или иначе мешала пребывать в уединении. То затопят, то задымят весь этаж, то шутки ради в двери стучат.

Харви саркастично усмехнулся, сомневаясь в справедливой оценке отеля, в котором им предстояло жить какое-то время. Уж лучше бы они выбрали старенькие потрепанные номера с деревянными кроватями и въевшимся ароматом белизны вместо должной свежести постельного белья, угнетающими деревянными досками на полу и стены, увешанные картинами Эдгара Дега, все маслянистые и запачканные сотнями людских пальцев, забрызганные дёгтем и изрыгающие собой нечто гнетущее и озлобленное, будто в искусстве великого художника произошел кавардак, и приветливые, изображенные на холстах вещи исказились под влиянием деструктивных чувств. Меньше хлопот и недоброжелателей. Так как в подобные места селятся бедняки и престарелые безумцы, способные лишь на язвительность, нередко можно столкнуться и с неопытными туристами, блуждавшими поблизости в поисках копеечного проживания вдали от цивилизации и с новомодных изобретений. Таковым являлись исключительные кондиционеры с пультом. Мимолетное разочарование вскользь прошмыгнуло в потаенном углу мозга, содрогнув правое полушарие, и Харви непреднамеренно выдал тихое "Прискорбно", продолжая движение и буравя взглядом опустевшую местность. Несмотря на смешанность эмоций, Грейс не решилась прогнать возникшее напряжение, избегая усугубления ситуации. Ее внутреннее состояние напоминало бурю, и эта буря неукротимо металась под кожей, отдаваясь мелкой дрожью, но никак не взаимодействуя с лицом. Лицо же сохраняло полную невозмутимость, обусловленную окружающей безмятежностью, предстало бескровной маской незыблемости и сдержанности, характерную той взрослой совершеннолетней Грейс, пережившей в детстве внутреннее потрясение и психологическую травму, имеющую точный разрушительный характер, той Грейс, которая скиталась по пустошам черепной коробки, ощущая как мало и ограничено ее тело в таком необусловленном границами мире, пока физическая боль колебалась от угрожающего хладнокровия до необузданной ненависти и доходила до наивной легкомысленности, свойственной пятилетнему ребенку. Все эти описания приходились одной скромной персоне, утопающей в абстрактном болоте.

-Мы на месте! – отозвалась девушка, поравнявшись с встроенным в жилой дом отелем "Park West Hotel". Черные полированные ступени в меланхоличном настроении встречали пару, по ним ручьем стекала вода с массивной вывески, демонстрирующей крупными белыми буквами название отеля, двери грозно затрепыхались, когда грузный низкорослый охранник выкатился встречать гостей. Он манифестировал напускную вежливость впридачу с официальной улыбочкой и раскачивался, словно круглый шар для боулинга постепенно приближался к кеглям с намерением снести их, параллели с этим абсурдным образом проводила его лысая голова, отливающая теплым светом ресепшена. Мужчина с усилием приоткрыл громадные стеклянные двери и почтенно склонился в легком поклоне, когда Грейс проходило мимо.

-Мисс Миллер, в лице всего нашего заведения рад приветствовать Вас здесь, желаю приятного времяпровождения в компании второго уважаемого гостя, мистера...? – он вопросительно взглянул на Харви и тем самым вызвал у парня недоумение.

-Дэвис. Мистер Дэвис, – вмешивается Грейс. Она прямиком на входе скидывает с себя резиновые сапоги, зажимает их подмышкой и натягивает одноразовые белые тапочки. Действия совершаются мгновенно, с такой привычностью, что Харви впадает в непродолжительное оцепенение, неловко приютившись у кустарника в глиняной узорчатой вазе.

-Снимай скорее промокшую обувь, я распакую еще одну пару.

Парень не сразу понял, что к нему обращаются, поэтому побагровев от стыда прошелся то вперед, то назад под притворными взглядами персонала. Под ногами растекается грязная лужа, и прежде идеальный пол возмущенно меркнет, не оставляя и следа от былого сияния. Если бы сюда заявилась уборщица ил уборщик, которые тщательно и усердно добивались эстетного, изысканного вида, то непременно бы упали в обморок, но только после Харви.

Грейс тут же пришла на помощь. Она разложила перед парнем пару тапочек и присела на корточки, протягивая руки к его сырым ботинкам. Делая все с совершенно спокойным лицом. Будто ей – человеку, выросшему в свете софитов и напыщенности богатого общества – было дозволено опускаться перед мужчиной на колени и заниматься столь циничными проступками вопреки нормам морали и этикета.

-Давай, разувайся, не хочу, чтобы ты простудился, – Грейс с усилием потянула ботинок на себя, но Харви насильно поднял ее за плечи, слегка встряхнув.

-С ума сошла? Что ты...Что снова задумала? Лучше забери ключи от номера!

Навязчивыми толчками Харви спровадил Грейс к регистрационной стойки, после чего принялся переобуваться, пока та не вздумала позориться другим изощренным способом. Охранник, наблюдавший за сценой со стороны, заметно повеселел, но чтобы не выдавать излишнюю заинтересованность к делам гостей, принялся знакомиться со свежим выпуском "Нью-Йорк таймс".

Комната под номером "13" представляла собой кукольную коробку, которыми обычно пользовались маленькие девочки в качестве домиков для игрушек, всего четыре стены, отсутствие окон превращало помещение в тюремную камеру без намека на продолжение жизни за пределами,, серые рябые обои шли дополнением к дождливой погоде и пасмурному небу, как и две черно-белые кровати, и того же набора оттенков картина, напоминающая абстракцию в всех ее проявлениях. На прикроватных столиках не пожалели аж две лампы с холодным светом и даже уместили одинокую вазу с национальным цветком города – искусственной веточкой сирени, точной копией сорта Night. Темно-фиолетовые широкоовальные лепестки на солнце зачастую путают с красновато-пурпурными, так как те насыщаются под ярким освещением и постепенно наливаются сочной окраской. Соцветия этого утонченного чуда представляют собой рыхлые метелки и источают специфический яркий запах, щекочущий рецепторы. Нет ни малейшего сомнения,что пародию легко отличить от настоящего природного искусства, ее вид гораздо хуже, точно цветок несколько раз смяли и загнули, отчего тканевые лепестки припали к правой части горловины вазы. Не улучшал положение и крохотная душевая кабина в отдельном закутке. Прямо-таки ад для тех, кто страдает клаустрофобией.

С трудом стянув дождевик, Грейс устремляется к постели и, не обращая внимания на замечание Харви, что следовало бы сперва снять пыльную и промокшую одежду, а не кидаться на чистое убранство, тычется мордашкой в покрывало. Сумка тут же с грохотом падает где-то у тумбы, вторая летит следом, и доносится резкий удар чего-то тяжелого об пол. Девушка, как подстреленная, отрывает верхнюю часть туловища. А затем покой робкой тишины внезапно гибнет в волне разразившегося зычного хихиканья, переливающегося миллиардами тонов блаженства и неподдельного ликования, пока не встревает непредвиденное хрюканье, что порождает новоиспеченную волну, тогда то и начинается полифония нескольких юных голосов. Периодически задыхаясь Харви и Грейс ловили взоры друг друга – она сверху вниз с кровати, он снизу вверх с пола – искрились, обнажали зубы, прикрывали веки. И эта сцена, полная восторженности и интимного начала, сводила куда ближе, чем телесные соприкосновения, здесь не было место пошлости и прочей чепухи, порождающей зависимость в платонических отношениях, токмо пересекающая воздух неподдающаяся касаниям и зрению связь.

-Спасибо тебе. Я вкушаю жизнь рядом с тобой, поглощаю приторную сладость моментов и создаю историю, чтобы было что беречь в будущем. Нашу историю, которая непременно заимеет жабры и раскроет их под водяным скоплением нескончаемой горечи, точно молочная пенка на горьком кофе, – Грейс игриво облизнула верхнюю губу, будто там и вправду была пена, – обещаю спасти нас. Тогда мы продумаем следующую совместную поездку, решим колесить по миру или переедем в уединенную деревушку на окраине гор, где ничто не потревожит. По-твоему мнению, вдвоем получится скинуть тяжкую ношу и познакомиться со свободой?

Харви не смел сказать нет, не смел отрезать субтильную веревочку – зарождение моста будущего, который некогда безмятежно раскачивался под дуновением ветра в качестве проводника в начало пути – но и согласие не слетело с его обескровленных губ, под влиянием незначительной дурноты он потерял почву, пол лишился основания играть роль опоры, и юноша, на всякий случай, распластался по паркету во избежание происшествий. У него не имелось весомого предлога, который послужил бы рулем на корабле, миновавшем смертельную бурю и налетевшем тут же на следующую, что гораздо разрушительнее. Ничто не способствовало удаче капитана, его судно полное нелепого невезения неслось в сторону неминуемой гибели, будто тому предначертано судьбой было избавить мир от собственного бесполезного существования. Исключение. Вот что присуще вещам в обороте бессмертного развития. Обязательно, непременно должно присутствовать, как минимум, единичное исключение из общепринятого правила, тогда то и наступает счастье, тогда то можно с визгом взрывать бутылку шампанского, купаясь в извергающейся пене, тогда то Земля с облегчением делает оборот, тогда то рождаются направления, понятия, раздумья, выходы, индивидуальность, особенности. Харви не смел сказать нет, потому что мусолил на языке безотрадный завет дедушки, но и не смел согласиться с безрассудством, потому что не представлял иные года, когда он в рассвете зрелости, крепкий и в меру раскабаневший, с подстриженными под современный лад волосами и трехдневной щетиной, сидел в доме, купленном на сбережения, постукивал по креслу пальцами, рядом бы на диване склонила на плечо красавица жена, поглаживая по макушке блондинистого беззубого малыша, которого теперь будучи мужчиной Дэвис называл бы с неприкрытой нежностью сынишка Олби. Среди трех возможных людей Харви не видел себя, ту версию, что возродилась бы с первым снегом, с первой капли дождя, с первой радуги, с первого луча солнца.

Напряжение сотрясало тишину, накаляло молекулы кислорода и, в конце концов, стало неподъемным. Так что Грейс поспешила сменить тему и невзначай упомянула парную работу над докладом. Было видно, даже невооруженным взглядом,что разговор об учебе давался ей с трудом, она нарочито сделала задумчивое выражение, смахнула назад волосы и принялась вслух обсуждать идеи для проекта, будто он являлся первостепенной целью их поездки. Харви не выказывал желания поддерживать беседу, однако не позволял себе перебивать девушку, предложения и вправду казались ему дельными и толковыми, подобные вполне можно реализовать. Каждый выдох и вздох, еле уловимое движение, ускорение темпа или плавный переход от лживой увлеченности к настоящей – ничего не ускользало от внимающего парня. Вскоре Грейс выдохлась, дверца душевой громыхнула, зазвенело журчание воды.

Послышался осторожной стук в дверь, с обратной стороны номера можно было уловить металлический звон и грубый шепот. Кто-то с явным пренебрежением спорил и шипел, точно загнанная в угол змея. Однако, когда опирающаяся о дверной косяк фигура Харви возвысилась перед неожиданными гостями, спорившие наконец встали смирно и выпучили от изумления глаза. Две горничные – несомненно точно оказавшиеся близнецами – были одеты в идентичные синие юбки и блузы с широкими рукавами-буфами, словно живое воплощение нелепости и глупости, они недоумевали, почему в номере, где должна быть высокоблагородная дама, находиться парень. От предположения,что та соизволила провести к себе симпатичного обаятельного любовника обе девушки залились краской. Личные дела отдельных личностей, в особенности имеющих значимость в обществе, обладали высокой ценностью среди сплетников и сплетниц, ведь знать что-то о знаменитой персоне означало самому продвинуться по социальной лестнице и стать востребованнее, чем раньше. И горничные как раз таки приходились к разряду тех сгнивших тухлых ступень, разлагающихся в подвале на радость крысам и другой живности, хотя и здесь были свои исключения.

Выпуклые рыбьи глаза близняшек никак не вписывались в общую картину овального лица, по которому будто хорошенько приложились сковородой. Ядовито зеленые они нахально и бесцеремонно блуждали по Харви с головы до ног, как бы сканируя его и ублажая душу истинного сплетника. Долго парень терпеть не стал. Он хотел было развернуться и захлопнуть дверь, как одна из девушек пробудилась от забвения и подставила нос туфли в проем.

-Прошу прощения за нашу бестактность. Мистер Редклиф Беллоуз лично потребовал угостить мисс Грейс Миллер званным ужином, а также просил передать, что в свободное от работы время зайдет убедиться, что ничто не нарушает Ваш покой. Будьте так добры, примите этот подарок и насладитесь пищей после долгого полета, – девушка выкатила из-за спины сервировочную тележку, полностью заставленную ароматными блюдами, – если Вам понадобится помощь, ищите нас в служебной комнате на втором этаже. Я Лиззи, а это моя сестра,по совместительству коллега, Ребекка. Приятного вечера.

Отделавшись легким поклоном головы, две шустрые близняшки улизнули вниз по лестнице. Наверное давясь впечатлениями и создавая великолепную сплетню про Миллер и ее любовника.

Грей уже вышла из душа в чистом одеянии, когда Харви вкатил тележку в номер. На ней красовалась шелковая пижама, намокшая сзади от падающей на нее мокрой копны волос, а также взятые с собой тапочки с помпонами. Уловив запах долгожданной еды, ее желудок ликующе завопил, поражая комнату словно громом. Кушанья и вправду были хороши, чего только не приготовили повара в ресторане отеля, нельзя было не отметить качество продуктов, которые, как предположил Харви, выбирал самостоятельно некто по имени Редклиф. Имя не было знакомо юноше, впрочем оно не играло важности в сегодняшнем вечере.

-Позволь задать вопрос, – с набитым ртом промычала Грейс.

-М?

-Ты заказал еду? – она обвела носом поднос с блюдами, после чего взялась накручивать спагетти.

Харви был поглощен процессом, потому лишь отрицательно мотнул головой. Он планировал избежать расспросов за ужином, чтобы сэкономить последние силы и не напрягаться. Но разве о таком можно мечтать, когда тебя сопровождает назойливость неугомонной Грейс?

-А откуда она тогда тут? Хочешь сказать,что возникла из ниоткуда? Так, призрак доставил? – девушка продолжала выдавать вопрос за вопросом, при этом сохраняя непоколебимую сдержанность. Чего не скажешь про юношу, который раздраженно швырнул в тарелку кости курицы и сжал салфетку.

-Какая разница! Ни на секунду не угомонишься, как почемучка. Тьфу! – он демонстративно плюнул для пущего эффекта и продолжил трапезничать, возвращая былое спокойствие, – мистер Редклиф Беллоуз, довольна? – бросил Харви после непродолжительного затишья.

Грейс шепотом повторила имя несколько раз, как бы пробуя его на вкус и тщательно разжевывая после. Оно очевидно доставляло потаенное блаженство, как сыр в масле каталось по пупырчатому языку меж двух рядов зубов и вылетало четко, бодро с необычайной гулкостью. Редклиф Беллоуз. Редклиф Беллоуз. Этакий мужчина старых нравов, древних традиций и классических манер, покоритель пятидесятилетних дам обширных форм с головокружительной укладкой, вставной половиной зубов, меховыми накидками, мученик неизбежной несправедливости и сторонник потребления религии, как опиума для народа. Редклиф - порождение садиста во всех генетических проявлениях, наследник известного рода и просто напомаженный малыш Редклиф, которого обожала мать Грейс до встречи с интеллектуально зрелым восходящим на пьедестал Остином. По подсчетам Грейс дяде минул сорок шестой год в сентябре, что недурно для Миллеров, которые рано старились и покидали посты, передавали бизнес подрастающему поколению. Обладая неплохим отелем (утеха минувшей половины жизни досталась ему с трудом и была всем наследством, которое он мог бы заверить детям), он мало тратил сил, в отличие от Остина, имеющего за спиной две компании и несколько съемных домов для реализации деятельности,не связанной с его основным направлением. Основную работу исполняют администраторы и слуги, бухгалтер Феникс – близкий и верный друг Редклифа. Их знакомство вполне сойдет за жуткую, садистскую историю, потому как почвой для взращения прочной связи стало вскрытие соседского кота в дряхлом ветхом сарае на ржавом столе. Бедное животное попало под скальпель совершенно случайно и негаданно, судьба отнеслась к нему с порочной жестокостью и безразличием, оно скончалось не сразу, пришлось мучительно, через слезы, наблюдать за процессией детского научного исследования в целях изучения составляющей части органов дворового кота, прежде чем тот издох с распоротым брюхом. Зато трое мальчишек сочли данное открытие гениальным и доходчивым, это тебе не картинки в энциклопедии разглядывать, всё по-настоящему, и потрогать можно и разобрать. Все останки несчастного были отданы на корм свиньям, те с (ироничное выражение) с поросячьим визгом уплетали потроха, заметая следы садизма.

История Редклифа передавалась из уст уста на семейных вечерах. С трепетом их вновь и вновь озвучивал дядя Тони, третий сын Чарльза – дедушки Грейс, с непритворной гордостью, потому что в этой семье почетали и превозносили насилие во благо науки, искусства, жизни. Насилие приходилось смыслом людского существования, благодаря нему построилось семейство Миллеров и достигло того, что было у каждого члена сейчас. Со зверской оскалистой улыбкой и пылающими, подвижными зрачками Чарльз исступленно сжимал костлявые колени и обращался к Господу с колкими фразами, что без грешных поступков человечеству были бы неведомо благополучное проживание на свете, и что, если бы не было отважных персон, готовых браться за ношение жертв, все божественное творение рухнуло бы. Он надолго затягивал праздные разглагольствования, которые не столь за тем, чтобы оказать честь полученным трудом и потом достижениям, сколь оправдать собственную бесчеловечность.

Грейс залезла в пучину подсознания, чтобы откопать переданную от матери информацию про Рендклифа. Сама девушка видела дядю всего раз, в Сан-Франциско. Тот с меланхоличным и туманным видом безудержно рыдал на кухне съемной квартиры, не прекращая твердить Остину что-то про смерть и жену. После он предложил прийти брату на похороны, но тот бросил кроткое: "Не заслужила почестей", и продолжил возиться с кашей для дочери.

-Зайдем завтра к Редклифу, ладно? Хочу повидаться, он мой дядя... – слово "дядя" Грейс пролепетала быстро и невнятно.

-Что? – с губ Харви слетел насмешливый хохот, а затем юноша сконфузился и вперил взгляд в углубленное дно тарелки, изрисованное кораллового цвета соусом и приукрашенное огурцом в форме листка с ювелирными надрезами. Впервые Харви так остро ощутил укол совести за умышленную демонстрацию развязности и нахальства, отчего понурил голову и спрятался, точно маленький ребенок пойманный посреди погрома, – извини, я...Я не ожидал, что и твой дядя состоятельный человек. У тебя что, каждый родственник богач?

-Э-э-э, ну-у-у...Не каждый. Их всего трое, остальные члены семейства Миллеров мертвы, – "трое" произнесла про себя Грейс и судорожно втянула ноздрями воздух. Тони сводит концы с концами на ферме Миллеров, занимая позицию отца и сокрушаясь о прошлом, оно сморщенным изуродованным зародышем тесниться и жмется в эпителии желудка в форме злокачественной опухоли и ежедневно пожирает его изнутри, пульсируя и изрыгая отбросы, возвращает к тем годам, когда не следовало идти по стопам отца. Его старческое карикатурное выражение, нервный тик и очки в толстой оправе – признаки дурной жизни навсегда отпечатались в этом чёрством существе. А ведь судьба предоставила Тони выбор; она била плетью по икрам и гнала, как непослушного коня, вон из стада, одарила любовью дорогой женщины и подарила сына. Впрочем, даже сын не стал поводом для сражения. Тони сдался мигом, стоило отцу щелкнуть пальцами, тот послушно расстилался под тяжестью высоких кожаных сапог на толстенной подошве. Как и Редклифу. Средний сын дольше противился и больше отравлял себя упоительным ядом греха и порока, а младший исполнил мечту двоих, но невидимая печать оков не сгорела в пламени чувств и вскоре безжалостно стянуло туловище садистской участью.

****

Момент – утеха молодым. Эпизод – утешение старым. Тем не менее, ночь – звено временного промежутка, согласно законам она момент и она же эпизод, скоротечная и летящая или затяжная и плывущая то в подвижной кадрили, то в рафинированном сердцещипательном болеро, исполненном брошенными на сумрачную сцену тенями в мерцающих мириадах оранжевых крапин. Ночь смыкает солнечные иголки с клубком лазурного моря или багром шероховатой равнины, поджигает фитиль миллиардов фонарей, нагоняет на земной шар сказочную мглу, кропотливо трудится над ловушками подвластными воображению и расставляет на прилавок ассортимент игр с разумом, ради нее писались детские сказки, покупались чудные светильники, прятались под одеяло пугливые дети, охраняя ноги от ночных монстров. От жгучего прикосновения сумрака задыхались обреченные романтики, безмолвным покачиванием спящих деревьев упивались покойники, повылезавшие из-под могильных плит и отворившие лакированные крышки умело закапанных гробов, наслаждались под лунным блеском завтраком хищники, поглощали запретные плоды молодые, и, в молитве сложив ладони, о прошедшем скучали старые.

Бродящая по саду мисс Ночь копошилась в иссохших кустах, мягкие соприкосновения босых пят пресекали царствование тиши, легонько похрустывал серебристый снег. Худощавые плечи истощились, ключицы вывернулись и торчали в разные стороны, обличая непостижимую целомудренную наготу человеческого обличия, столь далекую и неземную, принадлежащую возвышенному объекту идеологии о явственной красоте, чашечки колен, будучи сломленными иноземными силами, обернулись, и костлявые ноги безобразно скривились, являя на обсуждение окружающей природе изувеченную Ночь. Она неразборчиво брела по лунным тропам в поисках достойного для уединения пристанища, куда бы манила завывающая темнота и где укрывали надломленные ели, пугая путников адскими криками кочующих неупокоюшихся душ. Шаги отчетливо были слышны за окном старинного замка, что покоился средь полных истомы кустов сирени на отдаленной от цивилизации лужайке, в компании голодных лисиц, которые издыхали в колючих проволоках, предварительно пообедав человечиной, после чего великорослые вороны склонялись в почтительном поклоне перед изодранной в клочья пищей. Строение возвышалось к небу, безнадежно моля утолить жажду соприкосновения со святыней, дабы сошло на него снизарение Божье и осветился остроконечный купол замка позолоченной пылью, да простились внутри непокаянные окаянства проклятого семейства. Вдруг затянули протяжный вой деревянные половицы, зашелестели из-за сквозняка пожелтевшие пятнистые страницы и с грохотом упало облеченное в роскошные одеяния бездыханное тельце с перины. При слабом свете свечи оно сохраняло незыблемую флегматичность и свойственную молодой непорочной душе жизненную краску, проступавшую на запудренном лице. Подведенные красным карандашом губы подрагивали, как и полуприкрытые веки. Несчастное ангельское создание металось лихорадочно по твердому, как наждачка, ковру, оставляя крупные ссадины на румяных щеках. Ни на миг не вздымалась связанная тугим корсетом грудина, хуже всего было то,что сердце бедняжки неподвижно замерло меж грудей под десятком ребер, оно не намеревалось сокращаться,а потому невольно скрючилось и почернело, словно его наполнили чернилами или обмазали густой смолой. Из уголка рта вытекла алая липкая субстанция прямиком на ворсинки ковра и навсегда отпечатался решительный взгляд, кричащий о героической смелости в логове сущих кошмаров. Настенные часы оживились, когда пробила полночь. Кукушка ровно двенадцать раз выпрыгнула из убежища, затем механизм плотно сомкнул дверца, чтобы хотя бы фигурка ощущала себя в безопасности. В отличие от пробуждающей от сладкого сна Грейс. Сознание постепенно перетекало из воображаемой реальности в настоящую, и чем скорее протекало привыкание к существующему, тем больше росло в груди мерзкое разочарование, тем прекраснее чуялся испаряющийся, как утренний туман, дивный сон, от которого то и дело веяло благоуханием призрачного и оттененного кочевания в жидком слое серотонина, минувшего угрозы из вне и лавировавшего промеж сигнальных огней о приближении неминуемой гордой смерти в смрадном платье с длинным до бесконечности шлейфом и наточенной косой наперевес.

Ставни высоченного окна взволнованно затрепетали, впоследствии чего стекла с дребезгом лопнули и вылетели наружу, в озаренный печальной луной сад, как бы намереваясь сбежать. Осколки вспорхнули, как свободолюбивые птицы, но не распрямили достаточно крылья и повалились на рыхлую затоптанную Ночью землю. Вдох. Выдох. Кто-то шумно дышал за дверью, будто привалился к ней туловищем и, прижав морду к древесине, в смятении переводил дух. Но как бы не так. Не успела Грейс взобраться в незатейливое укрытие в громадной дыре позади дивана, как потный и свиноподобный Тони продефилировал в комнату, подтягивая скрюченные пальцами с отросшими ногтями свалившиеся брюки. Он не напоминал, он был копией дикого животного готового съесть всё,что только окажется в тарелке, а взгляд...Пристальный и звериный, словно не перестает выслеживать добычу. Под его воздействием, Грейс в приступе жара обмерла на месте, лишь плед прятал от нежелательных взоров синюшные ноги в гематомах, она соорудила из ладошек преграду и заслонила ею отекшее лицо. Это было необязательно, так как Тони не собирался пересекать вторую половину гостиной. Мужчина ухватился за пару нежнейших женских голеней, женщина, которую он с усердием поднимал с пола, позеленела, и присохшая на краях рта кровь придала усопшей драматичный вид. Судьба уготовила той великий успех, наградив званием актрисы и модели, но гадкий муж влез в планы дорогой жены и умудрился устроить в них кавардак. И теперь он ревел, горбясь над потерявшей смысл оболочкой.

-Моя Ребекка, любимая! Твоя клятва о верности и покорности, любви в здравии и болезни, смерти в один день – разве, пустая болтовня? Ты, ведьма! Ведьма, Ребекка! – неустанно твердил Тони, потряхивая омертвелую жену так, что у бедняжки вот-вот отвалилась бы голова, – охомутала меня, проклятая, и покинула. А как же наши будущие дети, Ребекка, почему ты не выносила моих двойняшек, зачем забрала их с собой?!

Тони разошелся ни на шутку, взревел и принялся колотить жену, ломая хрупкую оболочку. Сначала грубые кулаки расколошматили вздернутый нос, что тот принял положение лежа на залитой кровью щеке, затем в ход пошел лоб – на нем мужчина пробил вмятину – грудная клетка провалилась внутрь, и, замеченный наконец Грейс, выпуклый живот, отправился следом, извергая из себя двух крошечных эмбрионов, которые обреченно вытекли через промежность на растянутой тонкой пуповине. Отец собачьем воем поминал нерожденных детей, шептал им о любви, но что он о ней знает? Что о возвышенном знает человек, который довел любимую до самоубийства?

-Она... – Тони помедлил, прежде чем тишину поглотил повисший в воздухе вопрос,- передавала что-нибудь перед кончиной?

Он, вдруг, вперился глазами в Грейс, с какой-то блеклой надеждой, что тирану будет уготована чувственная тирада в качестве второго шанса на исправление или хотя бы послание на прощание, которое бы коснулось ласково души Тони. Тогда бы он задумался о содеянном и бежал бы, как укушенный, из семьи, как это сделал Редклиф. "Она умерла молча" – всхлипнула Грейс и ткнулась мордочкой в рукав блузы. Ей по-прежнему было безумно страшно, не нашлось бы ни одного желающего представить себя на месте Ребекки, но девушка вынужденно представляла себя в том же одеянии, на том же ковре, с тем же чувством облегчения спустя годы пыток, потому что смерть ходила за ней попятам. Ни одна молитва не окрестила бы девушку, златые многоголосые слова не изгнали бы нечисть в преисподнюю, не упокоилась бы смерть в адском обители и прозаседавшиеся в Божественном комитете не спустились бы на истошные крики посланных на землю ангелов в женском обличие. Грейс зажмурилась и попыталась представить отель в Нью-Йорке, беспокойное дыхание Харви на соседней постели, его влажные от пота темные пряди, выбившиеся из "крысиного" хвостика, точенный стан, обнажающийся под простыней; как изумительна юношеская красочность в хилом облике незрелого мальчишки. Мальчишки, не иначе, потому как его мечты, вся жизнь, которая наполняла Харви и которая лилась в нем с огненной страстью, окаменели в связке мышц, огрубели под воздействием ожесточенных обстоятельств и покрылись коркой прозрачного льда. Было в нем что-то схожее с суровым климатом в России касаемо граней потускневшего лика и с обольстительной роскошью Байкала, он оставался по-прежнему открытым для блуждающих очей, досигаемым, но лишь единицы поглощали с жаждой знания о подводных камнях и содержимом озера, шарили вдоль и поперек. И Грейс входила в число обожателей Харви в неком сокрытом блаженном образе. С превеликим удовольствием девушка вдыхала ночь с ароматом мужского одеколона с примесью неназойливого пота – то, что исходило от Харви, привлекало Грейс до безумия, превращалось в извращенный фетиш - пока сон негой не растекся по движениям и сознанию, был позабыт и наводящий ужас Тони, и его нерожденные дети, и мертвая жена, и остальная ходящая по замку семейка Миллеров. Щека легла на подлокотник изодранного дивана, и крупные горькие слезы попадали, будто бы осыпались гроздья рябины.

-Неужто Харви был плотью моего воображения? А я уж было размечталась о поисках матери и сестры, о том, что все способно наладиться и незачем тревожиться, когда вблизи есть опора. Не верится, что я посреди сущего ада совершенно одинешенька и нет ни живой души, чтобы обрести веру в свет, – плечи дернулись, девушка откинула назад белесые кудри и с предусмотрительностью провела кончиком указательного пальца по увечным бедрам, как бы штудируя покалеченные зоны при помощи осязания, – почему же я не помню своего проживания здесь, ежели постоянно скиталась по коридорам брошенного всеми замка? Предчувствие у меня плохое.

Внезапно с другого конца комнаты донеслись кряхтения – Тони тащил куда-то свою жену и двух сплющенных эмбрионов, а дойдя до начала коридора, ведущего в неизведанное логово садистов, прорычал имя "Остин". Спустя мгновение из непроглядной тьмы показалась еще пара рук, которая обхватила окоченевшие ступни и уволокла Ребекку. Смелость однозначно была женщине к лицу и пробуждала женское бунтарство вместе с неопознанной силой слабого пола, она бодрила и опьяняла до тех пор, пока не порождала с уважением нотку презрения со стороны мужчин, но а теперь была ни к чему, несмотря на то, что не потухла с испущением духа.

Как только шорох в коридоре умолк, Грейс решилась испытать судьбу и познакомиться с окрестностями замка. Остин и Тони,скорее всего, спустились на цокольный этаж, потому как весь дом погрузился в напряженную тишину, изредка нарушаемую колыханием ветра в мутные окна кухни. Второй этаж также пустовал, ни намека на чужое присутствие, да и огражденный сад вокруг дома едва слышно покряхтывал. Продвижение Грейс по коридору было неторопливым; в кромешной тьме она передвигала ноги, пересиливая ноющую боль в мышцах, водила ладонями по стенкам и безуспешно искала дверь в соседние комнаты. Ей удалось обозначить скромного размера комод где-то посередине удлиненного пространства, выемку с левой стороны и что-то мягкое, почти как желе, прыгучее и дрожащее, оно скользило в сжатых пальцах и стремилось поскорее выскочить. Не теряя времени, так как дядя и отец вот-вот должны были вернуться, Грейс прощупала дыру в стене, взвешивая подсознательно, какова вероятность, что она пролезет туда и, к тому же, найдет каплю света, чтобы ориентироваться дальше походу, но видя при этом, как обустроен обитель. Затем, пригнув макушку, вползла в следующее помещение, где смогла разогнуться в полный рост. Старательно штудируя углы и выступы, девушка, в конце концов, набрела на ночник, который, хоть и недостаточно, все-таки осветил спальню. Зрелище предстало, откровенно говоря, отвратительное: постель занимала залитая формалином женщина среднего возраста с белоснежными, как у Грейс, кудрями отрезанными по плечи, зрачки расширены от испуга или удивления, вся каменная, бледная, точно фарфоровая кукла, поодаль сидела на табурете идентичная молодая девушка – руки ее сложены на коленях, в углу рта алая субстанция в точности, как у Ребекки. На прикроватном столике размещены глубокие чаши, а из них так и лезут разноцветные глаза – поменьше и побольше, голубые, серые и зеленые, на любой вкус и цвет – и все до единого пялятся на Грейс, открывшую в ужасе рот. Они насмехаются - абсолютный бред наяву, кроме того пол тут же осыпается миллионами надкусанным частей тел, под девушкой буквально прорастают отгрызанные уши, языки, носы, куски зловонной плоти. В непредвиденном припадке, обливаясь холодным потом, Грейс влезает на кровать, конвульсивно сжимая одеяло, чтобы происходящий кошмар не прикасался к ней, но стоило свалиться на бывшее живое создание, как в нем она узнала собственную мать.

-Мама, мамочка, что с тобой?! – она шурудит до блеска натертую формалином фигуру матери – неведомое чувство двигает ей, и девушка оборачивается на вторую куклу, – Мэг! Господи, кто с вами сотворил...Господи. Я искала вас, искала в Нью-Йорке. Про это говорила мне Бетти, мамочка? Скажи что-нибудь, скажи, прошу тебя, не уходи.

Грейс агрессивно, как до этого делал Тони, трясла плечи матери, однако та не намеревалась давать ответ. Ее губы плотно сомкнулись тонкими ниточками навсегда, и хорошая встряска не оживила бы увядшую в пору цветения прославленного садизма женщину. Тогда девушка припала к неподвижной груди, и стержень, прежде державший духовное пристанище, надломился с глухим треском пополам, за ним согнулись колонны, и храм непорочной девы сложился, как карточный домик.

-Не бросай меня! Какая мать бросает дочь на произвол судьбы?! – взвизгнула надрывно Грейс за минуту до того, как несколько пар рук утащили её во мрак.

ГЛАВА 3

"С болью утраты придется жить. От этой боли нет спасения. От нее не скрыться, не убежать. Рано или поздно она снова накрывает и хочется только одного — избавления".

Тошнотворный свет флюоресцентных лампочек слепил продравшиеся от дурного сна карие с золотой крошкой глаза, Грейс инстинктивно нажала на выключатель с перепугу, веки опускались, следом поднимались, и так много раз. Когда мерцание люстры приелось и вошло в обыденную привычку, девушка соскочила, точно током ударенная, с постели и рванула в миниатюрную душевую, где бирюзовый туалет принял на себя ношу пренеприятнейшего кошмара, покровом стелящимся по помутневшему рассудку, в форме содержимого желудка: порция барбекю и чаша чили-кон-карне, залитые имбирным чаем. Непереваренная фасоль с прескверным ощущением поднималась по ребристому горлу, вываливаясь оранжевым мерзостным скоплением, вместе с тем ярче окрашивался на языке острый и кислый привкус. "Пакость" – сплевывала плохо пережеванные куски пищи Грейс и отодвигалась подальше, не переставая держать сзади волосы, чтобы те случаем не испачкались и не вызвали повторную рвоту. По лбу стекал холодный пот, будто накрапывал мелкий дождь, и картины прошедшего сна мелькали везде, куда бы не посмотрела Грейс – на прозрачной душевой кабине они становились особенно отчетливыми и впечатляющими – вспышкой мигали объемные чаши с человеческими глазами, кровавые подтеки у рта, живые и мертвые куклы матери и сестры и покойная Ребекка с ее непоколебимой (теперь никем и никогда) самоуверенностью и отвагой. И как же реалистично проступали эти мгновения в совсем поехавшем сознании, оно и не силилось предпринимать какие-либо защитные функции, чтобы сберечь пораженную нервную систему, наоборот, выдавало просмотренную информацию в изображениях и представлениях, сгущая краски и наводя бесплодную панику. Та резво прогрессировала, не принимая во внимание преграды, норовя навредить своему хозяину, просто и легко. Впрочем, действовал безупречно и сам сон, но в совокупности со вздорной игрой мозга, которая не предполагала собой выигрыша или проигрыша, Грейс совершенно поникла – только смыла противную жидкость и подсела поближе к косяку, здесь можно было занять позу наблюдателя и за входной дверью, и за одурманенным сном Харви, и за движением стрелок часов. Сзади угрожающим шипением захлебывался унитаз, после нажатой кнопки смыва; его отверстие походило на разинутую пасть, из которой бурным потоком текли слюни, уходящие не в желудок, а в канализацию, где по поверьям бродят в поисках еды солидного размера аллигаторы и поджидают жертв, свалившихся в канализационный люк. В преддверии экспрессивного, фееричного, объятого вялым Нью-Йорком рассвета всё в окружающей среде томилось приторно сладким наслаждением того промежутка, когда проваливаешься в долгожданную дрёму и спишь, и спишь, а поджилки твои дрожат, потому что предчувствуют скорое вынужденное пробуждение, за которым последует опостылевшая рутина, обременительные обязанности взрослых и вступавших во взрослость граждан. Опять погрязнешь в стирке, глажке, написании отчётов, учёбе, в край отчаешься, но не бросишь – не позволит совесть или долг перед кем-то вышестоящим, может дело вообще в том, что жизнь твоя тогда незамедлительно подвергнется краху.

Сию минуту Грейс не должна была отчитываться за слабость, за пребывание в тягостном наваждении, в котором бесконечно путаются клубками мысли, приводящие к бесчисленным расстройствам и мучениям, и кому заблагорассудиться лезть к восемнадцатилетней девушке, нашедшей полное разочарование в судьбоносных "судебных" решениях над приговоренных – удостоят советом о профилактическом лечении в психдиспансере, посплетничают за спиной и повздыхают напоследок. Она вероятно знала о том, что темнота, сгущавшаяся вместе с влажным морозным воздухом, невзначай околачивалась рядом, потому не дала волю слезам, зато на цыпочках подкралась к постели Харви, тот оголил рельефный (рельефным он был из-за выпирающих рёбер) торс и раскинул хилые руки, кое-как был натянут до пояса пододеяльник. На нем сползли серые застиранные спортивные штаны и из-под них торчали красные боксеры с плотно прилегающей к животу и бедрам резинкой. Картина была эффектная, ничего не скажешь, так что Грейс смущенно потерла уколотые щекоткой щёки и отругала себя за откровенное похабство. Никогда ранее ей не представлялась возможность находиться так близко к полуобнажённому парню, глазеть и лицедействовать, притворяясь будто она не думала о чем-то свыше дозволенного и допустимого. Это не было что-то ужасно непристойное, скорее естественная мысль об отношениях с парнем – неправильно было бы не признаться себе, что Харви давно занимает не роль соседа в противоположном доме и однокурсника на дизайнерском факультете, и грубияна из лифта больницы, а желанного нужного человека.

Не выдержав накалившегося напряжения (или же так давил стыд), Грейс поспешила встать, но цепкие пальца обвили ее предплечье, точно сплелись лианы, и потянули обратно вниз. Помятое лицо Харви поднялось со слюнявой подушки. Он не решался раскрыть глаза, вместо этого прохрипел незнакомым пониженным на тон голосом.

-Приснился кошмар, не так ли? – Грейс успела растерянно поелозить на месте, потому что она так и не нашла,что ответить, чтобы не соврать, но и не заставлять Харви волноваться, однако его не волновал даже ответ, – ложись.

Грейс послушно легла, перед этим щелкнув выключателем, и спина ее вплотную прижалась к юношеской груди, вздымаясь одновременно в плавный, мерный такт. Тесный контакт тел немедленно подействовал на желудок – в нем, как и на щеках, внезапно проступила дразнящая щекотка. Харви подобное не ощущал, ему не в первый раз приходилось успокаивать кого-то после ночных игр воображения, которые знатно так трепали нервишки, поэтому процессия была вполне привычная. Только на месте Бенджамина лежала его миниатюрная женская версия, похожая на него, как две капли воды. Вот что вызывало в нем смешанные чувства: разум поддавался природному страху с инстинктами также бурно, как и трепетал от давно позабытых фрагментов подростковой жизни, когда дни выдались чрезмерно тяжелыми.

-Удобно лежишь? Не буду сковывать сильно, если... – он уперся носом в волнующиеся кудри, поглощая сладость медовых персиковых духов, прижав лоб к затылку Грейс (Харви не клал на девушку руки, боясь перейти все границы личного пространства).

-Угу, – промычала Грейс, жадно глотая воздух, ее бросило в пот, да и живот скрутило с удвоенной силой, и все же она не посмела отказаться от удовольствия лежать вот так с Харви.

-Чудно. Сладких снов, Миллер.

****

Густой покров предутреннего промежутка своенравно манежился в пыли, пластами ложась на согнувшуюся над черноземной почвой сухую траву, вдалеке блестели первородные острия солнца, прорезающие внешний, картинный слой расчерченного самолётами, словно чертёж, неба. Наступило начала октября – сентябрь перестал изнемогать на странице календаря и обратился в пепел, тлели лишь стервятники прошлого со своими оборванными крыльями в куче неизбывной суеты и лечения: антидепрессанты, бинты, спирт, марли, лезвия, психиатры, сменяющиеся терапевтами, а потом и кардиологами, потом неврологами и, наконец, тормозившее в психологическом диспансере в обществе неизлечимо или излечимо больных детей. Каких-то три месяца железных оков, стесняющих худощавые запястья, запаха и ощущений собственной мочи под ногами, рвоты в промежутках зубов, испражнений в оборванном белье смахивали на выдумку, на жуткую историю из фильмов или взрослых страшилок, когда те, чтобы уберечь своё чадо, вели тягомотину для детского ума о тётях и дядях с конфетками и щенками в затонированных машинах, но почему же тогда продолжало тянуть мучительно шрамы на коже от хлёстких шлепков по спине, почему кошмары, точно назойливый рой мух копошились крохотными лапками в серой жидкости и умывали ею свои пучеглазые мордочки, задевали полушария, из-за чего попеременно страдало то зрение, то чувства, то слух, полог подсознания кишел разнообразными галлюцинациями, почему полное, маслянистое лицо взрослого мужчины сопутствовало взгляду по растерзанным живым тушам двух молодых парней, лишенных беззаботного детства подростков? А в ответ сопереживающая тишина окружающих, которые бесконечно огорчены испорченностью мира, да и только. Потому что они не выносили страдания на себе, не сидели в подвалах, и им любопытно, безотказно следуя инстинкту, наваливаться на полог подсознания, тормошить прочно сшитые завеса, в попытках познать истину мира, истину аксиомы равенства, каким бы сомнениям она не поддалась. Все считали своим долгом под предлогом поддержки подковырнуть кровоточащую рану и с удивлением, присущим пятилетнему ребёнку, контролировать струю крови, пока та прокладывает путь, обтекая пульсирующее сердце. Где можно было избежать настырных людей? Дома у Харви. Вечером завершающего дня в сентябре и Кристофер, и Эрвин, и мать Бенджамина с сестрой, и сам Бенджамин, и Харви ужинали в привычной обстановке в кругу полноценной неделимой семьи; гордились Харви, когда тот маневрировал пальцами на синтезаторе – пришлось купить, что попроще, а фортепиано продать, чтобы оплатить долг, о котором никто и никогда не упоминал, но о котором помнили, потому что во взрослой жизни такое не получается игнорировать, она и есть скопление долгов, кредитов, проблем; монотонно гудело многоголосие в стенах гостиной; стучали по доске черные и белые шахматные фигуры, Эрвин упорно боролся за победу у сестры Бенджамина; а сам Бенджамин склонил голову набок, подобрал к груди колени и, примостившись на кресле у синтезатора, смаковал каждую ноту обожаемой мелодии, приоткрывая губы, чтобы подпевать.

-Obsédée du pire (Я одержима чем-то ужасным), Et pas très prolixe (И не очень многословна). Mes moindres soupirs (Мои слабые вздохи) - Se metaphysiquent... (Они бесплотны).

Он не отрывал глаз от дергающегося стана Харви, ощущая в нём невероятную силу и мощь, которая обнажалась перед ним точно щит и не давала знать никаких невзгод, какая бы минута не ступила на территорию мальчишеской судьбы. Будучи в лапах Кьяро Бенджамин ни разу не подвергался сексуальному насилию, всю ношу на себе тащил обыкновенно хмурый бедокуристый друг с бушующей грозой в радужке, тайный поклонник бейсбола по телевизору и прекрасная замена уходящей звезде Милен Фармер, истинный ценитель дружбы. Бенджамин ценил те мгновения, когда дверь снесла размашистым пинком – у неё был сороковой размер ноги и массивные ботинки на толщенной подошве – сотрудница полиции, а за ней в сырой подвал завалились другие: врачи, другие полицейские, репортёры, и ненавидел те, которые вязали сознание прочными прутьями, впивая глубже иглы, потому что в них Харви раскрывал широко грудь, и он прятался сзади, вжимался в бетонную стену, пока единственный спаситель принимал мерзость Кьярской натуры. Его мускулы отчаянно сжимались до полного онемения, а рот ненасытно заглатывал гнилые частички испорченного кислорода, и молитвы сплетали корни со страданиями, будто опиум, бережно собранный дьяволами из коробочек снотворного мака, распыляли вокруг насильственного дебюта, чтобы в религию верили, чтобы в миг растерянности ожидали невероятной вспышки, небесного озарения – хотя на самом деле религию подпитывала слепая привязанность, как новорожденного котёнка к матери, который остро чувствовал потребность в её тепле, ведь она могла прокормить его, вымыть, однако сам не наблюдал за данной процессией. Слепо верить в религию помогает отчаяние, они идут нога в ногу друг с другом, когда появляется отчаяние люди обычно испытывают непокоримый страх, который расползается жгучим ожогом, тогда они и верят в чудо, тогда страстно жаждут решения проблем по взмаху волшебной палочки. Так ли хороша религия на самом деле? Не вынуждает ли она нас обязательно возвращаться к делению мира на хорошее и плохое, если давно стало понятно (не всем, к сожалению), что мир не палитра из черных и белых цветов, и всё дополняется непознанной никем гармонией, отношением к тому, что творится вокруг тебя, стремлением к идеализации собственной жизни, а не чьей-то.

Бенджамину не приходилось задаваться этим вопросом в девять лет и в одиннадцать, и в четырнадцать он соображал сугубо о насущных делах, касаемо школы, дополнительных занятий, дружбы и семьи. Всё переменилось в пятнадцать; обстоятельства вынудили прийти к отчаянию, так как воспитания не предполагало собой какое-то определённое понятие этого мира с другой стороны, и юноша впервые дозволил себе представить образ смерти. Может ли он струсить и сдаться, смотря на упёртого Харви, который с того дня не дал слабину и не показал, что ему больнее, чем Бенджамину, потому что заботился о нём, как о брате?

"Нет, я научусь терпеть. Как бы ни было трудно, я буду жить, я буду жить, я буду жить", шевелил слегка губами Бенджамин, в надежде поверить своей никчёмной лжи, а сам перебирался вновь в кровать к Харви – тот спал чутко, поэтому заметил неловкие движения друга и заранее пододвинулся к краю, освобождая место.

-Кошмар? – его подбородок уместился на плече юноши и она с трудом засопел носом, они слились в традиционных объятиях, окольцевав друг друга руками, так было гораздо надёжнее, если кто-то попытается их рассоединить.

-Угу, извини.

Ежели для Харви отношения, какими бы те ни были, с Бенджамином приобретали предел существующих мечтаний, грели в промозглую погоду и сохраняли статус "невыразимого", то для Бенджамина навеки заливали канистрой понятие счастья и чиркали спичкой где-то поблизости, угрожая разгореться смертельным пламенем, потому что, по его мнению, были не заслужены им. Он хотел отдать больше, чем мог предложить, и это травило изнутри, близость возымела невозможную цену и щедрость повисла под знаком "недоступная функция", как бы не убеждал один другого в несправедливости к себе. Прильнув к груди Харви, Бенджамин молча рыдал, прекрасно зная, что не остаётся незамеченным, но не принимая попытки утаить этот факт, оно и не было обязательно, потому как обоим был необходим разряд эмоций.

-Ты тоже хочешь плакать, почему не делаешь этого? – он боялся спрашивать Харви о личном, тем не менее о вопросе не пожалел, авось тот тоже разрыдается и не будет повода для стыда.

-Ошибаешься, я не хочу. Спи, я рядом, здесь, и мы в безопасности.

****

К удивлению обоих пробуждение пришлось довольно поздним: сырость собралась в душевой, оседая конденсатом на безупречно гладкой поверхности кранов, гарнитур и душевой панели, будто это было дизайнерское решение, на основе которого добавили пупырышки, в них долго тыкала Грейс, а те перепрыгивали на шероховатые подушечки пальцев, развороченная постель молвила о присутствии, не успев остыть с ночи, и наспех собранные сумки изобличали внутренности из комковатой одежды и гигиенический принадлежностей. Нельзя было только сказать, какое выдалось утро и насколько продуктивным сделается день, потому что окон в номере не было и это сильно усложняло проживание, нет представления, идёт дождь или природа утихомирила свой жаркий пыл и прекратила заливать всё вокруг. Харви натягивал не свежую и не грязную футболку, игнорируя пытливый взгляд Грейс, обращённый к его выпуклым шрамам, к той сетке из огрубевших корок, которые непроизвольно хотелось отковырять со спины – они тянулись вдоль лопаток до копчика и перекрывали мышечный дефанс по периметру позвоночника, надутые от напряжения мышцы грозно вздувались отдельными материками на фоне рельефной спины. Они словно кичились собственным положением на миниатюрных островках и сардонически усмехались над неудачницей Грейс, которая не сможет не в один из дней заполучить столько пространства, возглавить хоть единицу из всех единиц, наполняющих Харви, конечно, им было это известно, непременно, и девушка тоже была осведомлена о заранее проигрышной борьбе, о том, что ни за что её существование не сольётся с существованием другого. По той причине, что Бенджамин навеки вечные возглавил трон в духовной зале ненаглядного друга, прописал порядки в миллиардах свитков, выцветших и пыльных за пять лет отсутствия на должном месте. И пускал он туда исключительно близких, чтобы те обуревали безмерную ложбину под левым соском, где-то основательно глубоко, не выходя за пределы внешней оболочки, несмотря на ирреальность их пребывания в том, кого отчаянно любили – до потери пульса, до юрких змей в желудочно-кишечном тракте, до сладкого привкуса безумного страха, изводящего до палого состояния, какой испытывает родитель, когда боится потерять ребёнка, ведь его смерть худшее, что может представить зрелый человек и чего ждёт, не признаваясь в этом. Грейс не была дурой, или если так казалось, то это был токмо образ подохшего в утробе дитя, подвергнутого грешному злодеянию, пуповина, как гадюка, свивалась повторным кольцом вокруг шеи эмбриона, предостерегая от жизненных опасностей. Так появился на свет, с душераздирающими криками, младенец в семье Миллеров. Она росла и познавала познанные когда-то уроки: что обстоятельства требуют разных решений, люди жаждут определенного отношения в зависимости от социального положения, ценности и других факторов, мудрость делает тебя недоступным обществу, одиночество и есть ты, глупость оправдана и возвышена, без денег мало счастья, а с деньгами много невзгод, всё является последствием твоих ранних выборов, ненависть к себе приравнивается к потери мира. Впрочем с остальным смириться было куда реальнее, чем с тем, что идеал её мечтаний был дальше и недоступнее, а ведь сейчас он стоит в нескольких шагах, кажется пойди к нему и...Кутайся в удушающей бездне, трясинной жиже, подобной сваленным в песок жидким фекалиям.

-Неприлично глазеть на одевающегося парня, – невзначай бросает Харви, при этом выражение у него абсолютно кирпичное и безучастное, он не сконфужен ни капельки, и следом достаёт из походной сумки резинку, – переодеваться не собираешься, или к Редклифу в пижаме потопаешь?

Окинув взглядом розовые шелковые штаны и мятую футболку того же окраса, Грейс потеребила ткань и, пристыженная за несобранность и медлительность, поторопилась взять что-то наиболее подходящее для встречи с дядей. Она не брала в поездку изысканных нарядов, которые приобрела в дорогих бутиках, что было на неё не похоже: в предыдущие путешествия отец постоянно настаивал на изощрённых платьях или костюмах, встречи с высшим советом планировались и возникали внезапно посреди отдыха в номере отеля. Выбор ограничился максимально комфортной и практичной одеждой, не сковывает движения, внедряет в массу среднестатистических американских граждан, ни актёров, ни художников, ни бизнесменов, а заурядных лиц малых юридических компаний, архитектурных предприятий, бухгалтерских контор, официантов, обслуживающих персоналов – всех, кого удавалось встречать в сверкающем мириадами разносортных вспышек Нью-Йоркском аквариуме, с пёстрыми декорациями, какие отгораживают суровость реалий непрочным каркасом из деревянных балок и широкодоступного картона.

Коморка Редклифа, в закутке на втором этаже отеля, в действительности была хороша собой во всех смыслах, убранству всецело уделяли внимание. Глянцевые обои изобличали феноменальную маслянистую основу, по ним скользили с визгом, с каким катаются на аттракционах, глаза, туда-сюда, обсасывая сальную гладь с фамильярным упоением, от чего машинально воротило. На полках с намерением преподнести себя как человека приземлённого, традиционных стандартов красовались семейный фотографии – Редклиф с (язык не поворачивался назвать её симпатичной) пышной женщиной по младше него. Везде она морщила широкий лоб, театрально приподнимала несуразные уголки различной толщины губ, словно супружеская жизнь убивала в ней молодую девушку. Перспектива связывания уз и вправду отпугивала несчастную, где бы та не пребывала – будь это аллея ядерно жёлтых акаций, дворик при особняке, квартира в Париже с балконом, на котором она сжимала в зубах сигару. Странным кажется союз, когда муж доволен, а жена угнетена под гнётом рабства, невозможно понять, как же тогда эти люди уживались столько времени, что делались фотографии. И зачем делались? Выставить напоказ разлад?

В плетённом кресле Харви напряжённо согнулся, не выпуская из виду цельное помещение, чтобы в поле зрения попадали всевозможные шорохи и движения. А вот Редклиф, казалось, разрывался от всеобъемлющего облегчения, потому как около минуты покалывал усами чувствительную кожу Грейс. На ней проступили покраснения, тыльная стороны ладони мучительно зудела. И всё-таки Грейс не подавала виду, что дискомфорт стесняет её хрупкую фигуру в промежутке от идеально чистого стола – на нём не грузились пачки документов, осязался острый дефицит бестолковой бухгалтерии, здесь явно недоставало творческого беспорядка, валяющихся скрепок и канцелярского степлера с разинутой пастью, всклокоченных бракованных договоров, грязной с присохшими тухло молочными полосками кружки для босса из-под машинного капучино на молотых зёрнах – до гостевого стула на колёсиках с не примятым, не отсиженным многочисленными задами сидением. Она боковым зрением ловила натянутого, точно струна, Харви, который, насупясь, колотил коротко остриженными ногтями по ручкам кресла, будто зависимый от родителя ребёнок вгрызалась в источник света, пусть и не осознавая, откуда тот исходит. Что-то в скованности Грейс настораживало Харви: девушка безусловно подкидывала кристальные намёки, что нахождение в кабинете у дяди давалось ей труднее, особенно при наличие телесного контакта. Однако юноша не удостоился пораскинуть мозгами и выявить явное, поэтому продолжал скептично оценивать окружающее обустройство.

-Милая Грейси, прелестное дитятко, как вытянулась, погляди-ка, – Редклиф утёр тыльной стороной ладони скупую слезу и взбудоражился, точно в него плеснули ведро ледяной воды, и та залилась в морщинистые складочки, удерживая эффект свежести, – была синей чумазой крохой, помнится, несли тебя по очереди, Тони ворчал, что от матери француженки не досталось капли женской энергии...Ошибался, дурачина старый!

С сопровождающим кряхтением Редклиф дошёл до окна. Упёрся в стекло, откуда простирался бульвар "Дюк Эллингтон", а левее располагалась сто седьмая Западная улица, они не имели заметных отличий, но бульвар лился джазовым наслаждением, там стены домой вторили величайшему таланту Дюка, голосило до срывания связок пианино и сыпались клавиши в вакуумное пространство старого, довоенного Манхэттена, погребённого под пирамидой асфальта, останков и зданий, того юного одна тысяча шестьсот двадцать четвёртого года. Мыс ботинка вперился в незашпаклёванное отверстие над плинтусом, посыпались ошмётки, после чего мужчина продолжил ностальгировать. Причём ни Грейс, ни Харви не нарушали до этого тишину, оба ожидали, когда старик натешиться былым.

-И белёсая - копия матери. Уж не подменили ли тебя, Грейси? – от коверканья имени племянницы его несло пуще, – невеста завидная. Ах, милая Маргарет, если бы она застала твоего звёздного часа.

Он вновь умолк, правда теперь Грейс пересилило любопытство. И она – оказывается тоже заморила до изнеможения голодом сознание фотографиями с полки – рискнула пустить на воду сеть, как бы невзначай подкрадывалась к желанной добыче.

-Маргарет ваша жена, дядя? Славная женщина.

Комплимент подействовал, как порция метадона, воспалились пунцовые слизистые оболочки, Редклиф потёр витиеватые усы. Если бы он был животным, то издавал бы что-то отдаленно похоже на мычание коровы, не доставало хвоста и обломанных коров – свидетельствовавших о коронных судьбоносных ударах.

-Мы познакомились с Маргеритой в Луксор, штат Невада. Её вкрадчивый тон ласкал воздух вокруг стойки регистрации. Это была первая дальная поездка за пределы Канзаса их с подругой, не припомню, как ту звали. Я не устоял пред властительницей моих первородных грехов и отдался без промедления. Вы, дети, скажите: неужели кто-то легко отдаст драгоценную свободу незнакомцу? Да. Жизнь того стоит, чтобы подарить кому-то, кто никогда не воображал себе её наличие. Нет свободы лучше, чем свобода на двоих. Маргарита делила со мной завтраки, обеды, ужины, горе, счастье, мир, впечатления, места, постель, дарила мне улыбку, смех, слёзы, крики, ссоры, ощущения – всё это за то, что я вручил ей никчёмную жизнь. Жаль, не предложил большего, не сделал женой, струсил. Она изменила мне с итальянцем Теобальдом в нашей парижской квартире и умерла от спида. Твой папа, Грейси...Не пришёл на похороны, так что я снова напортачил, приказал кремировать Маргарет и не ездил к ней попрощаться.

При всём положении история по правде была душещипательной и заслуживала, даже если не истеричных рыданий, как после мелодрамы по телевизора, то ,по крайней мере, сочувствия и проникновения в трагедию, однако Грейс лишь потупила взгляд, а Харви не прекращал задаваться вопросом: почему Редклиф называл женщину разными именами. Невольно он посеял сомнение в правде произошедшего, будто мужчина прибегнул ко лжи, в попытке расположить к себе родственницу, тем не менее они не стали прорастать дальше, поскольку фотографии в рамках настаивали на вере.

-Соболезную, дядя, – пискнула Грейс на грани расстройства, которое скреблось на душе. Она не столь переживала о том, как взрослый зрелый мужчина глотал пилюлю утраты с годами с меньшим отвращением, сколь о бедной Маргарет или Маргарите, или Маргерите, наверняка той пришлось несладко бок о бок с монстром.

Редклиф пропустил мимо ушей соболезнования. Выпятил вперёд грудь колесом. Вынул из портсигара две тонкие сигареты и чиркнул автомобильной зажигалкой. Одна просунулась между пожелтевшими зубами, а вторая потянулась в сторону Харви.

-Курите, молодой человек?

-Бросил, – сказал, как отрезал, Харви. Почему-то предложение его обидело, хотя мужчина никак не мог знать о принятом до смерти неизвестного ему человека решения.

-Молодец, правильно, нечего травиться. А тебе не предлагаю, Грейси, не дай Бог куришь, скажу отцу твоему. Для твоего же блага, детка.

Пока Редклиф безмолвно потягивал смертельный никотин, пуская из ноздрей сгустки дыма, каждый морально готовился к той речи, ради который очутился в безупречном капкане, намертво внедряющемся в плоть и костные ткани, каждый был убеждён в значительной цели, иначе и быть не могло. Едва мысли достигали апогеи, как поджилки стягивались, точно пружины, и несчастная жалкая секунда разделяла их от взрыва туловища по всему кабинету. Особенно тяжко приходилось Грейс, она фатально подползала к предобморочному состоянию, возникало ощущение, что она существовала под воздействием аффекта. На этом намекали мелочи, не поддающиеся реальности, скованные под абсурдной маской. Сорвёшь с Грейс кожу и обязательно застанешь подноготную сущность – с оскорблённым достоинством и запредельно униженная в мясной оболочке особь с паническим страхом одиночества и близости, парадокс в парадоксе – преисполнишься скованной терзаниями мощью, когда нечто мало схожее с девушкой примется сдирать когтищами плоть, истязая себя, затем оно в обольстительном наваждении отвлечётся на мир и станет колотить, рвать, метать, сжирать окружающие населения, усиленно заполняя отверстие в груди. Мира недостаточно. Недостаточно и смерти мучителей. В тот день, насильно натягивая на себя ложь, Грейс мчалась босыми ногами по осколкам. Я в порядке. Я справлюсь. Я упала. Меня не били. Меня не насиловали. Я счастлива. Я делаю вид, что счастлива. Ведь главное, чтобы никому не пришло в голову, что это не так, тогда и я поверю. Лучше молчать. Я одна. Я не хочу быть одна. Она незаметно, по крайней мере, надеясь, что незаметно, постукивала по вискам, приручая внутренний голос. Везде. Сидела ли Грейс на парах или обедала в столовой, или возглавляла компанию симпатичных девушек университета, или повторяла выдумку про уехавших на отдых сестру и мать, запивая мерзкий вкус на языке чаем, приготовленным Кассандрой. Это была её привычка – губительная во всех смыслах – но напрочь приросшая к той Грейс, которая многим известна. Психу проще выстраивать защиту, крепость, где люди не достанут до него, не придётся сознаваться, что он безоружный и что против суровой реальности нет противоядия. Он пододвигает к переносице розовые очки, забывая, что те рано или поздно лопнут внутрь. Так случилось с Грейс, которую Харви изучал, как науку, со столкновения в больницы.

Они считали, что их притворство не вскроется, что удастся продлить собственную "нормальность" до Рождества, поэтому теснились друг с другом в единой бочке, однако качало чересчур сильно, и души мало-помалу шли по швам. Первая кололась Грейс. Теперь Харви был уверен в том, что следы зверства в то утро после разлуки ничто иное, как насилие. То насилие, которое кололо Харви, как грецкий орех, в пятнадцать лет. Он думал, что признание этого факта преобразуется в отдушину, ведь отныне позволено примкнуть к похоже человеку, наконец можно сделаться маленьким мальчиком и пуститься во все тяжкие, как минимум вспомнить, каково плакать. А взамен родилось отцовское чувство: "Защити. Не дай сгинуть. Не повторяй ошибок с Бенджамином". Вместе с тем добавился и вес на замке, смыкающим врата души. Сейчас Харви, сам того не осознавая, переплетал свои пальцы с пальцами Грейс в знак поддержки, и горячее прикосновение жгло мозолистую кожу.

Девушка налилась пунцом и закусила губу, однако отворачиваться не стала,а наоборот, ободряюще подмигнула юноше. И ему показалось, будто она в который раз соврала, беззвучно. Редклиф закончил перекур. Сигарета смялась в три погибели, испуская дух. Грейс нехотя разорвала физическую связь и уселась на стул, её колени понемногу меняли биологическое происхождение на плюшевое, вата комкалась в чашечках. Словно мягкая игрушка она рухнула на сиденье, унимая дрожь.

-Зачем же я устроил всю эту церемониальное вступление, скажем, в качестве салата со специями прошлого? Затем, чтобы основное блюдо подать как положено. Вынужден признаться, что вчера меня известили о цели вашего прибытия, а точнее Остин послал небольшое письмо курьером. И, когда я понял, что двое подростков забыли во время учебного года в Нью-Йорке, был в некотором замешательстве, потому собственно и не осмелился заявиться на пороге номера лично с ужином. Вы можете прожигать взглядом дыры в уроде, которого свет завидовал при рождении и изрыгнул с взрослением, пытать дрянного, впрочем второе будет лишним, так как сегодня я намерен исповедоваться подрастающему поколению в содеянных грехах и понадеется на прощение, – мужчина вынул из ящика стола револьвер, сверкнул могущественный металл, агрессивно щёлкнул предохранитель, затем вывалилась массивная икона.

Вид оружия привёл Грейс в ужас. Колёса взвизгнули, спинка согнулась под напором и стул перевернулся с грохотом, будто в него выстрелили с револьвера. Прежде чем девушка потеряла равновесие, лишившись земли под ногами, Харви ухватил её за ворот свитера. От резкой скорости происходящего он часто дышал – грудь вздымалась, как насос, вперёд-назад – в почерневших, вдруг, радужках мелькнул испуг, развалины башни, в которой юноша привык маскироваться, сменились стеклянной оранжереей, позеленели бывшие тернистые проволоки, выступая добродушными лианами вдоль троп, раскрылись увядшие розы, отращивая шпажки для защиты. Тайна рано повзрослевшего мальчика помаячила перед носом Грейс, расправляя онемевшие крылья, но не успела она приблизиться к свету маяка, он был беспощадно поглощён мглой. Пришлось отдёрнуть руки от голодного жгучего огня, опять опасаясь ожогов. Прежняя пелена сокрыла остатки переживаний на лице Харви – вот он, вот тот, кто не даст познать себя, кто порождён светом и гниёт во мраке, властитель её судьбы, кому она вручит душу, потому что одиночная свобода не утратит пресность, не сольётся с покоем. Она прикроет веки, нависая над блестящим полом, живая, с дорогой в будущее, обречённая, потому как темнота в сопровождении его смеха, его улыбки, его хладнокровия, его касаний всё время будет опрокидывать навзничь, как беспомощного таракана.

Неведомая сила, поднятая с глубин духовного океана, спугнула мирную гладь, пустив волнами рябь. Мираж канул в небытие, где неразличимы понятия прошлое, настоящее и будущее, и с его исчезновением пробудилась ошеломлённая гущей события Грейс. Всё будто продолжало видеться эфемерными грёзами, не хватало сопровождающей мелодии для накала страстей. Хотя Харви и Редклиф и без сумбурной какофонии звуков сходились на воображаемых ножах: огонь и вода, пламя и лёд. Драться было вовсе не за что – никому не грозила опасность, потому что мужчина поднял к верху ладони в знак примирения – жажда атаки была скорее однобокая. Металл проскрежетал по дереву, отчего Харви напряг мышцы, как жалкое травоядное загнанное хищником в ловушку. Револьвер пролетел к другому концу стола, даже если Редклиф рискнёт прострелить кому-то голову, ему придётся хорошенько постараться, шагнуть вправо пару раз и прицелиться, когда холод оружия скуёт передние конечности.

-Зачем вам револьвер, Редклиф? Что намереваетесь делать? – не считая того, что Харви прятал за спиной Грейс и внешне выказывал ничем не прикрытую агрессию, он всё-таки сохранял рассудок. Голос его поддавался самодисциплине, совершенно точно, иначе бы ломался прямиком в гортани.

-Клянусь, ничего незаконного. Чистая формальность семейных традиций: кайся перед Богом или убейся за грязную ложь. Не стану же я замаливать грехи после убийства детей, – если Редклиф врал, он врал убедительно, так как гости купились на уверения. Напряжение в комнате, перевалившее прежде за грань предела, вернулось восвояси, частицами клубясь по кабинету.

Больше не было причин страшиться за широкой спиной Харви, так что Грейс, пускай и с сердцем, пропускающим пролёт за пролётом – оно словно падало в омут, ныряло в бассейн глубиной в несколько тысяч метров, дабы достать до пят, где его не потревожат – вернулась на сидушку стула, потянув за собой юношу. Тот противился всего миг, после чего покорился. Исповедь была возобновлена; теперь все внимали каявшемуся в грехах Редклифу.

-Я, Редклиф Миллер, даю клятву, что помогу племяннице в разгадке тайны о пропавшей матери и сестры, потому что это мой долг, как примерного дяди, а также признаюсь в соучастии, жестокости и зверстве, присущей монстрам не достойным жизни. В моих силах выдать тебе, Грейси, письмо Мэг с подозрениями о собственной с...С-с-с... – мужчина вцепился ногтями в веки, будто намеревался их вырвать, он заикался, видно ключевое слово застряло, как кость в горле, – ты год существовала в неведении, пора узнать,что все близкие люди были замешены в гадком дельце твоего папаши. Поезжай в домик в лесу, летний, в котором вы отдыхали. Ответ там.

Он вынул из кармана штанов письмо, дряхлое – тонкий слой бумаги измазался кровью, причём давно, потому как та потемнела и пахла затхлой гнилью. Комната значительно сузилась или же Грейс начало подводить зрение: всё ограничилось столом, письмом, готовым в любую секунду вскочить Харви, плачущим Редклифом. Дядя медленно гаснул, точно свеча, у которой сплавился весь воск, а фитиль трагично захлёбывался им, отбрасывая последние искры пламени. Кожа обесцветилась, вены бороздили по лбу, вздуваясь то там, то тут. Шаг вправо. Ещё шаг. Щелчок. Грейс кубарем покатилась на пол, теряя координацию в пространстве – Харви сбросил её со стула, встав на колени впереди и снова выступая в качестве ограды. Стоило предохранителю слететь, он приготовился выигрывать время для того, чтобы Грейс удалось спастись. Оба, зажмурившись, ждали действий Редклифа.

-Извините! – эхом отдалось от стен. Брызги крови добавили идеальному кабинету живости и мёртвенности одновременно, это было настоящее место самоубийства, каким его представляют в детективных сериалах: дыра в голове человека, из которой пережеванный пулей извергался сгусток мозга с примесью серого вещества, стекающая с мясной горки пуля, подтёки на обоях. И Харви с перемазанным кровью лицом, которому выдалась возможность в первых рядах лицезреть тихое присутствие смерти. Она шептала рядом, посмеивалась над глупцом, каких у неё сотни за день. Сбоку показался размытый силуэт Бенджамина – знак, что Харви вот-вот овладеет приступ.

-Боже...

****

Парк Риверсайд.

12:09.

"Как часто люди хотят покончить жизнь самоубийством, а кончают тем,что рвут свои фотографии", промолвил однажды Жуль Ренар. Так действительно проще расстаться с прошлым собой, убить того, кто не нравился тебе – плохой друг, неверный муж, предатель, трус, убийца, изверг – но Редклиф убил себя вместо того, чтобы встать на путь исправления. Правильно ли? Кто может провозгласить себя оценщиком сторонних поступков, кто возьмёт ответственность за ошибки окружающих, чтобы распределить их в подгруппы: глупых и достойных? Боюсь, не нашлось бы желающих среди отродий человеческих, если бы они не спихнули всё на создателя. Некий мужчина, переживший страдания, познавший истину, сотворивший жизнь и для неё смерть, дабы они могли совладать друг с другом и определить ценность первого, зная, что неизбежно второе. Скитающийся среди людей Бог, он же каратель, он же судья, он же опиум народа. Его иконы со слюнями до колен облизывают богатенькие священники, под ногами ползают с больными спинами старушки, раму держат на плечах мужики, дети с кромкой хлеба вертят, забавляясь, головой с расспросами: "Кто этот дядя?". Бог. Б.О.Г. Какой смысл внедрился в каждую букву этого отрывистого слова? Благотворить. Обладать. Господствовать. Он подарил Редклифу жизнь на земле, чтобы тот объелся запретными плодами, чтобы его плотная туша обтекла упоительным соком власти, ведь мужчина с таким успехом во благо науки потакал насильственным наклонностям. Затем Бог показал,что обладает им, как рождённым в промежуточном поколении потомком. Смерть же дорогого человека символизировала господство. "Ты можешь творить здесь, что угодно, но не полагай безрассудно,что за это я не воздам тебе, как положено по заповеди". История Редклифа несомненно будоражила кровь здравомыслящем людям, элементарно вообразить себе подобное уже равняется к измене веры...Но она подошла к концу и теперь колола в мрачных подвалах подсознания тех, кто о ней знал, будто безумно кошмарный сон.

Минуло полтора часа с момента смерти Редклифа, с прибытия полиции и толпы любопытных зевак из номеров, а развернувшиеся картины до сих пор мигала вспышками перед глазами, рассыпались на мириады крошечных фрагментов, который по отдельности молотили и Грейс, и Харви. В просторном парке Риверсайд не доставало кислорода, будто это был пакет, и из этого пакета трубочкой высосали весь воздух, не оставив капельки для иссохших лёгких. Люди сновали в различных направлениях: их было немного, мало кому заблагоразумится гулять во влажную морозную погоду, но количества вполне достаточно, чтобы место не выглядело опустевшим. В основном они кучковались возле лавочек, растирали окоченевшие пальцы и сёрбали кофе в пластиковых стаканчиках из Starbucks, изредка попадались смельчаки, что фотографировались на мосту, в то время как быки моста ловили хлёсткие пощёчины раздражённого Гудзона. Там же обосновались временно Харви, подпирающий перекладины, и Грейс, вросшая, словно гриб, в асфальт и лужицу с хлюпкими пластами льда.

-Он снёс себе голову...Не договорив, – бурчала Грейс, не переставая снова и снова пережёвывать случай в кабинете, точно ей доставлял удовольствие клейкий привкус кашицы на языке. Пугала скорость произошедшего. Абсурдность. Никогда не догадаешься, кто умрёт поблизости, чтобы поддерживать баланс среди живых и мёртвых, кого одолеет приступ, кто увязнет в отчаянии, а кого догонит расплата. И это делает жизнь невыносимой, постоянно напоминая, какой исход заслужен человечеством в обмен на время. На драгоценное обратимое в прах время, пожирающее на пути планету, обгладывая раскаленное ядро. Зная о смерти, ни один человек не осмелиться привстать под грузом бремени – велика ответственность. Рано или поздно твой пленительный рассвет меняется закатом. Последнее тепло окутывает тебя густыми объятиями, солнечный луч на меркнет в терпком мраке, пережитое ласкает полушарии мозга, земля стынет везде, кроме твоей могилы, и твой накопительный счёт обнуляется, теряют ценность деньги, власть, драгоценности, вещи, и дорогие люди роняют обещание помнить выражение твоего лица. Не сложно, когда блестящая плита украшена фотографией бессмысленной единицы, жившей когда-то с другими единицами. Главное, чтобы кто-то, кто-нибудь, любил тебя от рассвета до заката. Тогда небо зальётся краской, порозовеют сахарные облака, природа встрепенётся, проронив на землю прощальную морось – слёзы по любви, той девственной и чистой, что правит бок о бок с ненавистью. Редклиф любил. Но не был любимым, по крайней мере, после смерти близкой женщины. Так что окружающая среда не плакала, наоборот, хмурилась: пожухли окалённые деревья, слиплись грозовые тучи, вылепляя тесную преграду к небесам, словно не хотели пускать мужчину дальше.

Не сумев подобрать слов, Харви вожделел понимания со стороны Грейс, что он не способен шевелить ротовой полостью, губы завязали бантиком, место меж зубов и языка набили пухлой ватой. Он стал свидетелем смерти незнакомого человека, о котором не успел сложить мнения, потому что всё что открылось ему в это утро было чудаковатым происшествием в цирке с одиноким уродом. Впрочем, неважно было, какой Редклиф был, он умер, и произошло это также, как происходило всякий раз, когда кто-то испускал дух на глазах у юноши. Впереди, за горизонтом, блуждали по Лис-Саммиту Бенджамин, дедушка, бабушка и родители. Все готовились к Рождеству, украшали мигающую огнями ёлку, вешали гирлянды, чтобы их видели прохожие с улицы, Бенджамин, в своём репертуаре, с чувством, с тактом,с расстановкой протяжно мурлыкал себе под нос: "I'd climb every mountain and swim every ocean. Just to be with you and fix what I've broken". Откуда он знал эту песню? Наверное услышал где-нибудь по телевизору. Они с дедушкой часто включали музыкальный канал, и тот ворошил воспоминания, в которых Харви пел. Следом шли комплименты, просьбы, разочарование, что внук не хочет повторять свои дебютные семейные выступления, а ведь когда-то сиял ярче всей охапки звёзд, несмотря на выбор душещипательной музыки.

Именно сейчас песня "You are the reason" воспроизвелась в подходящий момент, слова возвращали Харви к рассказу о некой Маргарет. Юноша потёр переносицу,прогоняя видение, после чего опустился на лавочку подле Грейс, не прекращающей драть волосы на голове.

-Угомонись, мы столкнулись с невозратимым. Редклиф принял взвешенное взрослое решение, значит не мог иначе. Я наблюдал за тобой, ты не походила на расстроенного человека, скорее даже позабавилась с того, как его разнесло по кабинету, – он не намеревался встревать в чужую трагедию, но озабоченный вид девушки вводил в ступор, она гипнотизировала перекошенным от утраты, при этом не без некоторого извращённого удовлетворения, выражением.

-Ложь! Я в прострации, понял?! Вокруг в пух и прах крушится то, что окружало меня на протяжении восемнадцати лет, я не видела другой жизни, не покидала зданий, чтобы быть под присмотром отца! Тебе не оказаться на моём месте, не понять, какого шагать по рыхлой земле и погружаться туда глубже, рыть себя могилу своими руками, – парк встрепенулся под гневными воплями, Грейс распылялась под ледяными узкими, почти кошачьими, зрачками, происходила обратная реакция. Её разум полностью поглотили эмоции, мощным цунами лава бурлила и стыла в жилах. Мир треснул, разделившись на до и после – девушка не поймет сразу, что то мясистое лишённое кожи животное, которое грелось калачиком в желудке, продрало путь наружу, оно жаждало крови, плоти, жертв. Чудовище ненасытно отскабливало эзотерическую эпикарду, пихая в глотку содержимое Грейс, и его мизантропическая натура выблёвывала оскорбления с неограниченной жестокостью. Предпринимались все попытки ковырнуть отверстие в душе Харви, чтобы та принялась кровоточить и изнывать от того, что кто-то вновь вредит оглушающему безголосью, властвующему над мальчиком с растёртыми коленками, с лопаткой подмышкой возле родителей, намеревающимся рвать злосчастные сорняки с остывшей земли. На кладбище строго запрещено кричать. Бабушка твердила, что нет хуже беды, чем будить покойников, тогда они, не упокоившись, поползут по оконным ставням, залезут под одеяло к непослушному дитя и будут душить его до смерти, колебля слабенькое тельце в уютной детской. Потому то Харви хранил молчание на похоронах бабушки, затем когда птицы убаюкивали высохшего Бенджамина. "Не пугай их, Ви, они не уйдут спокойно, забирать тебя тоже не станут", вторил себе юноша, теребя сначала платок для потирания очков – бабушка купила его на ярмарке – а потом сигарету, которую друг держал для фотографии на память – что-то вроде подросткового бунтарства с волнующим ощущением приближающейся взрослости.

Глядя на Грейс, Харви втянул ноздрями воздух. Они сидели близко и позволяли друг другу следить за эмоциями, коверкающими бледные в свете резко включившегося фонаря лица. Люди неторопливо поплелись к выходу, потому что тучи кошмарили своим свинцовым вздутым корпусом, что круглился как парус корабля, парочки вынули зонтики, не желая расставаться в сухой вечер, хотя мороз грозил заколоть шпажками щёки.

-Верно подмечено, капитан очевидность, я не на твоём месте и никоим образом и близко не представляю, какой ураган раздирает твои лёгкие, когда кричишь, лезешь из кожи вон токмо бы не познать смирение, – пальцы потянулись к сверкающей от освещённого волосяного покрова коже, однако замерли, так и не достигнув цели; Харви не разрешал себе трогать кого-то без спроса, – милости прошу: ругайся на меня, обзывай, топай ножками, махай ручками. Уверен, тебе подойдет любой способ, чтобы пережить увиденное. Не лезь в болото прострации – потеряешь себя.

-Но...

Девушка собралась было возразить, мол давно погрязла в смертельной трясине, что угодила в хитрую на деле тривиальную ловушку, где был выход, но этот выход невозможно было нащупать, когда болото намеревается живьём замуровать тебя, впрочем случай не подвернулся, так как юноша молниеносно застегнул дождевик на себе и встал с лавки. По равнодушному лицу было понятно: он не собирается пререкаться и почём зря задерживаться в Нью-Йорку, поскольку ответы на вопросы ждали их в Лис-Саммите, на родине, которая чудом остранилась за короткий промежуток времени. В точности как в университете в первый день обучения, Харви искоса взглянул на Грейс и с нахальной насмешкой проговорил:

-Докучливая Грейс Миллер, наше неприятное знакомство обернулось неприятным путешествием, соизволите пропустить со мной по стаканчику содовой в баре с неоновыми светильниками перед отъездом? Отличный повод окутать ваше дивное личико маской взрослого изрядно подуставшего человека, – нос ботинка прочертил невидимую полосу, Харви вопросительно приподнял брови, – согласимся напоследок на авантюру, начнём жизнь с чистого листа?

Монстр мгновенно поддался назад, пятясь к углу, словно ошарашенный напором со стороны аппетитной жертвы. Запах неудачи привёл его в немой ропот, зато Грейс, казалось, этого с нетерпением ждала. Цветные резиновые сапоги торопливо шагали к линии; жизнь с чистого листа – данный риск давал многое и отбирал тоже, он значил готовность к переменам, к итоговому взмаху крыльев, после чего они оба врастут в почву. Пальцы надёжно сплелись ничем не рушимым замком, обозначая слепую верность двух малознакомых людей, что раскачивая руками, перерезали парк пополам под грузностью блекло персиковых туч с небесами василькового отлива. Гнев природы стих, и вернулась пора фантастического затишья без дуновения и свиста ветра, ласковым не сделался лишь холод. Улицы мчались впереди, одна пышнее другой, будто кадры сопливой мелодрамы (подобным выражением отозвался Харви, когда Грейс тянула его за пальто в сторону витрин): "Не достаёт поцелуя под омелой где-нибудь вон у того дерева!". Не в силах сдержаться, девушка прыснула, прикрывая зубы ладошкой, она вообразила, что сидит перед скромной сценой, где парень выступает в роли комика, от чего буквально заплакала со смеху, наслаждаясь коликами в животе.

-Что? Не того же мнения? – состроив обиженную мину, юноша убрал руки в карманы и ускорился. Он взмахнул волнистой из-за избыточной влажности тёмной шевелюрой, полностью входя в роль загадочного типа. Вышло настолько правдоподобно и похоже, что Грейс демонстративно схватилась за сердце.

-Красавчик, ты разбил моё сердечко.

-А то, как типичный американский подросток, которому на вид не меньше тридцати, – Харви деловито подмигнул, продолжая разыгрывать сцену, следом за очаровательным жестом девушка приложила тыльную сторону ладони ко лбу и изобразила обморок. Тогда он, обернувшись вокруг оси, на цыпочках ринулся к ней и поймал. Красная, как сочная свёкла, Грейс щурила миндалевидные глаза, обезоруженная и подхваченная за талию.

****

Третья авеню, Чайна Кинг, 14:41.

Укромный сдержанный китайский ресторанчик изобиловал бумажными фонарями, свечение которых влекло поражающим сходством с млечными путями в киноварно красном квартале, ближайшие восточные торговцы с любезностью кланялись друг другу, махая расшитыми золотом широченными рукавами национальных нарядов, лепестки высушенной сакуры под покрытием стола не источали никакого аромата, облагораживая лакированный предмет мебели, чего не скажешь про благовония в конце набитого посетителями зала, где хозяева заведения вместили фигуру неизвестного ни Харви, ни Грейс божества. Они были далеки от иностранных культур, и, если честно, не гнались за другим видом бытия, что кропотливо создавали китайцы, потому их пребывания в здешнем обители, преисполненном шипением с открытой кухни, ароматом только что приготовленной еды, торжественным настроением и многим другим, определяло отклонение от будничности. Как раз то, что было нужно тем, кто пресытился житейской прозаичностью и вздумал дезертировать из солёного моря в пресное, чтобы затеряться в абсолютно другой среде обитания, пойти на риск. С такого, по мнению Харви, заполняют чистой лист бумаги, будь то писатели, журналисты, поэты, прозаики. Вызывающие строки, шокирующие события, бурная реакция – ни что не будоражит спящего сильнее, чем ледяная вода вдруг вылитая на него сверху. По этой причине они пересекли множество улиц, измучили клетки организма различными способами, осознанно отказались от автобуса, подавляя желание ринуться к остановке, нагуливали аппетит.

Видимо, на этот день выпал китайский праздник или же народ имел исключительную привычку носить традиционные наряды, потому что не находилось ни одного местного жителя в закутке улиц похожих на "Чайна Таун", который не блистал в эффектном кимоно с завязанным в виде банта поясом. Все кучковались за столиками, некоторые сдвигали несколько столов в один общий, чтобы дружно пировать в обеденные часы. Грейс долго и завороженно таращилась на юных девочек лет пятнадцати-шестнадцати, на увесистые заколки в их волосах, на то, как те вежливо обращались к родителям, с непринуждённостью склоняли головы в почтительном поклоне, подпихивали друг друга локтями и хихикали, когда мальчик – предположительно их младший брат – злился на лапшу, выпадающую из его беззубого рта.

-Милая семья за третьим столиком, – выразила свои впечатления Грейс, а как Харви согласно кивнул, затаилась за листком с меню. На приступ смущения юноша предпочёл не реагировать, не было смысла ставить девушку в ещё более неловкое положение, она и так вела себя странно с момента, когда они пересекли воображаемую линию на асфальте.

-Выбрала что-нибудь?

Ассортимент был поистине разнообразен, названия блюд столбом тянулись до конца листа, английские буквы сливались с золотистыми иероглифами и плясали в отражении древесных радужек. Наитруднейшим заданием представлялся выбор чего-то конкретного в неразберихе: горячее, холодное, десерты, напитки. Грейс подпёрла кулаком подбородок и горестно вздохнула – неужто трудности возникают и в, на первый взгляд, элементарных вещах? К счастью, юноша прекрасно понял затруднения девушки, поэтому, сочувственно поджав губы, поднял руку, тем самым привлекая внимание официанта. Уже через секунду совсем юный парень с карандашом за ухом, весь в поту, растянул что ни на есть жуткую улыбочку, видно было, что он устал обслуживать клиентов, но делать нечего, низкорослый мужчина в фартуке следил за каждым его движением, одновременно вылепливая вручную лапшу.

-Я готов принять ваш заказ, чего изволите кушать? – слово "кушать" он исковеркал, заменив "ть" на "ц". Из-за акцента парень говорил мягче и тоньше, будто девочка с излишней притворной наивностью.

-Посоветуйте нам что-нибудь. Выбор огромен. Что едят в Китае чаще всего?

Тон Харви не располагал к дружелюбному диалогу, это отметили все. И если парень сконфузился, перебирая листы блокнота, то Грейс сердито хмыкнула на юношу и осторожно пнула его под столом, от чего тот неожиданно обескровился. Было непонятно, как он относится к пинку, пока холодная ладонь не легла на девичье колено.

-Второй раз не потерплю, – предупреждение было ясным и чётким, нужды в повторении не было, так что девушка нагнулась поближе к столу и практически спряталась за меню. Смотрящий на всё это Гуань Фа (гласил перекрученный боком бейдж на синем кимоно), окончательно растерял всю сноровку, будто увидел что-то из ряда вон выходящее, открытый флирт взрослых людей, казалось, что он уменьшился под давлением стыда. В конце концов напряжение сползло благодаря детям, устроившим балаган за соседним столиком, официант отвлёкся, дабы протереть растекающийся по столику сок. Мальчик, за которым долго наблюдала Грейс, подал голос, мямля что-то нечленораздельное и шлёпая по луже сока. Вместо Гуань Фа к столику Харви и Грейс приблизился мужчина, стоящий до этого на кухне.

-Прошу прощения за недоразумение, у нас на данный момент всего один официант! Могу предложить вам блюда дня "Чисанчи" и "Губаджоу", к ним идут бесплатные мантьоу.

-Отлично, давайте нам и того, и другого по две порции.

Повар, поклонившись, забрал со столика меню и поспешил удалиться, чтобы вернуться на своё место на кухню. Тогда то напряжение вновь заклубилось над столиком, отделяя это крохотное пространство от шумного зала. Ни один, ни вторая не решались заговорить, однако сейчас Грейс не могла спрятаться и приходилось ютиться в поле зрения брезентово серых туманных глубин. Оставалось молиться, чтобы еду принесли как можно скорее, занять рот – отличная причина для избежания разговора, без идиотских отмазок.

-Позволила себе наглость, а потом мнёшься, как подбитое животное, что же ты, Миллер?

-А? – "ну вот, страхи реализуются", подумала Грейс, - извини.

-Не за что тебя прощать. Хорошо, что не молчишь. Не люблю, когда ты молча лыбишься и надеешься, что я поверю, что ты в порядке.

Вон оно как, похоже Грейс поняла выражение "глаза на лоб полезли". Она попробовала откашляться от щекотного дискомфортного ощущения, которое зазудело на нёбе – ничего не вышло, ожидаемо. Не сейчас. Сейчас им не стоит трогать прошлое, тем более тот день перед парой в университете, когда они не виделись пару дней, потому что она была оборванной иссохшей розой в лапах отца, который безжалостно обрывал защитные шипы. Ведь тогда она мазала тональником синяки и боялась лишних вопросов от Харви, неважно, о чём сплетничали однокурсницы, главное не он, и не когда больше? Или был повторный случай...?

-Знаешь, я выпустил птицу в лесу, не уверен, что это помогло, и всё-таки я сделал то, что ты предложила. А ты нет, – упрёк прогремел прямиком над ухом, Грейс трусливо обернулась к людям, ища за что бы уцепиться, к огромному разочарованию она была одна в полном ресторане, концентрация изменила ей со страхом, – я знаю,что с тобой произошло. И ты имела возможность довериться мне. По-твоему мнению новую жизнь не начинают с прошлого, а по-моему – его надо отпустить, чтобы двигаться дальше. Я хочу, чтобы ты шла дальше. Бежала, ползла, ковыляла, неважно.

Знаю, что произошло. Знаю. Знаю. Знаю. Знаю. Рой назойливых насекомых проникал в ушную пробку, они копошились, откладывали сотни личинок, пожирая раковину, скоро поползут через ноздри, глазницы, рот. Влекомое порывом ненависти нутро жгло органы в тазовой области. Грейс плохо старалась. Плохо хранила тайну. Придётся спасаться бегством. Она бы с радостью тащилась, припав ничком, по раскалённым камням, оставляя ошмётки мяса на выступах. Или возвращалась в миг, когда изящное лезвие ножа с золотой рукояткой входило сперва в предплечье, потом под рёбра, затем огибало талию, придавая алому течению сил омыть колени, воткнутые в жёсткий пол. Боль заглушала помехи в рассудке, когда тот изнемогал в сумасшедших конвульсиях, точно рвущийся на части. Ты забудешь, кто ты. Да, она вожделеет небытия, где нет никакой Грейс, где девушка из Лис-Саммита не жертва насилия, где в принципе нет девушки. Чем дальше мчалась уничтоженная Грейс, тем скорее распадалась реальность миллиардами пикселей на экране, она рвала подол платья о сучья деревьев, кожа, точно змеиная, слоями ползла вниз, пышные кудри клоками облезали, вертясь юлой, подхваченные ветром, и запястье за запястьем резали почву, чтобы ухватиться за ступни: "Принцесса, не бросай меня, люби своего папочку". Бурление желудка ознаменовало приближающиеся очищение, мерзостная кислота лавиной поднималась к горлу, вот-вот и пробьёт. От позора Грейс спас голос, зовущий из пучин леса, на него невозможно было не обратить внимания, он был лекарством, которое изгоняло нечисть, которое охлаждало жжение внутренностей.

-Разреши себе задержаться. Увидь счастье, оно здесь, нащупай его. Я позабочусь о том, чтобы ты не подвергалась сексуальному насилию. Попроси меня помочь тебе. И я помогу. Скажи, что нуждаешься во мне, и я понесу тебя на руках, чтобы ни что не могло достать твоей невинной непорочности, – Харви выгребает из кармана кулон с сиреневым аметистом, и тот опускается на салфетку рядом с Грейс, – возьми.

Грейс не знала историю кулона, потому сочла его за обыкновенную безделушку, подаренную в знак их второго серьёзного разговора, чтобы показать таким образом привязанность на почве общего горя. Что бы ни крошилось и не отслаивалось в подсознании, было ясно, что драгоценность символизировала очищение, которое девушка могла принять или отказаться, третьего варианта не дано, невозможно усидеть на двух стульях. В старом мире её не ждало ничего сверхнового – принятие мученичества, крах – остатки прошлого смердели в извилинах, фрагменты сыпались песчаными крупицами в прожорливую бездну, всё грозилось разъесться наследным монстром в час по чайной ложке, причмокивание заглушало крик того, что некогда называлось личностью и было частью социализации, общества, что постигало эрудицию – пыль, вытряхнутую из книг в пустой череп. Стремление к познаниям, тому прочному и стойкому, что по словам людей, даст хоть крошечную надежду на отличительную метку в завершении игры, усугубило положение. Ум увековечивает красоту, на пьедестале нет места для них двоих, в конечном итоге что-то падёт лицом в грязь, принимая горечь поражения, ту ненавистное жалкое разочарование в себе. Намного проще быть глупым: ты не познаешь собственной души, не задашь глубинных вопросов о предназначении, цели, смысле,мыслительные процессы обращаются в прах. Тогда судьба упрощает тропу – иди себе вперёд, да сияй бархатной кожей, персиковым отливом, хлопай ресницами, оседающими над туповатыми глазами, радуйся роли экспоната, потому что с куклы не спрашивают, с неё снимают ответственность, она же красива и мила. Правда красота не вечна – расплата за ненаглядное личико не далека. Касса с долгом в километровый чек запищит стоит переступить черту, когда щёки впадут, оболочка пожелтеет и сморщится, точно горстка изюма, волосы поседеют да испарится блеск.

Глядя на Грейс можно было сказать, что боги ей благоволили. И точно: симпатичная наружность, феноменальная сообразительность. Гармония явно была подвластна ей, как точка начала, сотворяющая отрезки судьбы, по-другому не объяснить притягательное свечение в живости этого женского образа, ту убого соблазнительную искусительницу скрытую под монашеским одеянием и озабоченную образованием. Возникший из ниоткуда Гуань Фа, услужливо поклонился, прежде чем пар, исходящий из белых глубоких тарелок с деликатесами, скрыл, словно неплотный туман, лица, сидящих за столиком. Улучив момент, Грейс надела кулон, вертя аметист, отражающий киноварно красный ресторанчик и бумажные фонарики, под которыми кружились три китаянки, точно под снизошедшим до люминесцентно кровавых низов звёздным небом. Свет лился отовсюду, будто медь, расплавленная в горне, и заведение, казалось, было солнцем в системе городских планет.

В окружающем диссонансе надорвался телефон. Как угорелый он мотался из стороны в сторону, оповещая о звонке. От испуга Грейс подскочила на месте, но тут же сообразила, в чём дело, и в следующую секунду уши благодарно потянулись к трубке, на другой линии, плавный и располагающий к себе, полился энергичный родной голос.

-Как продвигается расследование, мои сладкие любовнички? Я соскучилась, милая, почему не позвонила, как добрались? Опережаю твой ответ, да, сообщение меня не устраивает.

-Прости меня, я была в предвкушении встречи до тех пор...В общем, нам известно немногое о ситуации, купим сегодня билеты на ночной рейс и завтра будем дома. Сомневаюсь, что хочу знать правду.

В трубке послышалось возмущенное бурчание, человек, который издавал шипящие звуки был, откровенно говоря, не в духе. Оно усилилось, и тогда Рокси чуть прикрикнула: "Заткнись, Фред, ради Бога!". Грейс не понимала, что за напасть такая, хватало неистовства Харви, еле держащего под контролем свой пассивно агрессивный холод, а теперь к нему присоединились лучшие друзья. Полное отсутствие поддержки.

-Внимай и анализируй, дорогуша. Четверо людей сплотились в единую дружную команду, чтобы добраться, наконец-то, до сути происшествия, что в разной степени задело их. Они, придя к выводу о том, что утомились страдать в неведение полной картины, пожертвовали горем взамен на шанс обрести душевный покой, – Рокси переменилась в голосе, будто тот надломился и посыпался осколками, – Мы с Фредом не идиоты, Грейс. Видеть то, как ты гаснешь при прикосновениях, натягиваешь рукава, одеваешься не по погоде, испытывая муку, со слезами катаешься с нами на велосипедах или опускаешься на диван в гостиной – досадно, ибо тебя оковывает бессилие. Глядеть на подругу и мгновенно отворачиваться, реветь белугой в мамино плечо, догадываться о продолжительности страданий – вот, что знакомо нам. Ты отбивалась как могла, сгорая потихоньку в ванной комнате, да там, я знаю, где вершается судьба изнеможённого тела, от ненависти и стыда. При этом ты не смотришься в зеркало и, бывает, подрезаешь кожу на рубцах. А мы на беззвучном режиме верили в чудо, наслаждаясь теми исключительными моментами, когда наша близкая подруга по-детски восхищалась широтой мира. Так что перестань переливать из пустого в порожнее, не жалей себя, доведи дело до конца! Борись, как мы боремся за тебя. Взгляни на Харви: он потерял всех, кроме тёти. Если Мэг погибла – он примет это.

-Она не погибла!! Не смей хоронить её!!

-Думаешь, Редклиф имел в виду что-то другое? Грейс. Мне жаль. Мы будем ждать вас. Фред передаёт "привет".

Не дожидаясь ответа, Рокси сбросила. Три мерных гудка известили Грейс о конце разговора. Конечно, Редклиф не произнёс вслух вердикта из-за врождённой трусости, собственно потому он и размозжил бездумно голову, но было передельно ясно, что о воссоединении семьи и речи не шло. Год назад вещи были убраны не потому, что сестра и мать бежали в Нью-Йорк с целью спасения, они успели лишь выдумать иную жизнь, подобрать работы, университет, съёмную квартиру, собрать пару чемоданов, которые бы смогли легко стащить по лестнице без посторонней помощи. Реализовать план не вышло. Шкафы опустели благодаря нечеловеческой скорости Бетти и проворности Джорджа, постели сбились, выпуская из простынь тепло, приоткрытое окно уносило аромат духов – эти мелочи и создавали эффект спланированного побега. Ещё, словно побитый толпой, отец, руководящий приготовлением завтрака. Грейс вдавила лучезапястным суставом веки, сдерживая судорожные подрагивания плеч.

-Помоги мне, Харви. Помоги, пожалуйста.

ГЛАВА 4

"...величайшие наши силы заключены в наших слабостях".

2:34.

Лис-Саммит, дом Миллеров.

Рождение дитя – дар от Бога. Невинность и доверчивость младенческого сердца являет собой суть подлинной любви. Иисус питал тёплые чувства к плоду человеческого созидания, представляя детей идеалом веры, к которому должны стремиться взрослые. Спустя года жизнь меркнет, точно упавшая звезда, достигшая цели, искусственные блаженства растворяются в массе естественных, прежде усмиряющих волчий аппетит рода людского. Пресыщается свобода в квадратных рамках закона отдельных стран, доводит до изнеможения будничность. Исподволь снижается работоспособность, теряет заманчивость упоительный нектар порочности. И в этот миг рождение ребёнка зажигает возродившуюся звезду. Столь крохотное и слабое дарование очаровывает родителей не умилительной круглой мордашкой, а той обострённостью спектра эмоций, что разрисовывает приевшийся мир на новый лад и манер. Они познают для себя необычайную связь страха смерти желанного плода любви с потаённым облегчением, ибо не может случится чего-то хуже гибели, какой бы та не была. "Моё дитя богоподобно, и его потеря – освобождение души от бесконечного разъедающего переживания, что ему угрожает опасность во всех уголках дурной планеты", молвят, придыхая, родители. И всё же трагичный исход служит лишь подчёркиванием абсурдности бытия сего, так как люди желают верить в продолжительную экзистенцию собственного рода, обосновывая это так: "Родители не должны хоронить своих детей".

Однако нигде не описано в подробностях, что испытывают индивиды, усмиряющие гнев убийством отпрыска, какова сила их предательства, направленного к себе и партнёру. Что за чудовище станет влачить жалкое скитальческое существование после подписания смертного приговора? Как, насильно выжав из ребёнка дух, не пробуждаться в холодном поту, потому что во сне дочь царапала стальные руки отца и напрасно открывала рот, точно рыба, оставаясь немой? А если убита и жена? Хотелось ли стать участником сцены, где любимая женщина извергает демонические сквернословия, разбушевавшись в объятьях охраны в суде?

Остин не притронулся к позднему ужину, пища давно перестала отличаться по вкусу, обзаведясь консистенцией вязкой замазки. Она сопливым комком скользила по языку, после чего катилась по пищеводу, так и не доставив удовольствия. Есть надо было из необходимости, потому как воздухом сыт не будешь, а фирмы не продержаться и месяца без предводителя, рабочие угробят то, что строилось годами. Как назло Бетти носилась по кухне, прямо перед носом. "Мерзкая старуха", думал про себя Остин, в перерывах, пока мысли снова не смыкались плотным кольцом вокруг прежней семейной жизни. Его брат застрелился в отеле – в ответном письме Редклиф писал о своих намерениях, так что мужчина был рад сложившимся обстоятельствам, иначе очередная кончина легла бы поперёк репутации, словно надломленная дощечка на мосту – следовательно младшая дочь на задержится в Нью-Йорке. Хранить тайну сложнее, чем кажется. Особенно, если кто-то ставит под угрозу твой значительного размера секрет. Избавляться от второй дочери Остин не собирался, она всё-таки была его любимицей, да и безупречной пародией на мать – отличием был покладистый характер и то, как она потакала отцу, не пытаясь проявить дурость и противиться. Так что единственным разумным выходом из ситуации был переезд и избавление от несносного мальчишки, который навязался Грейс в друзья. Как только она допустила сближение с человеком противоположного пола? Это было под строжайшим запретом: общаясь с мальчиками, её сознание полнилось пыльцой расцветающего девственного цветка, с теми внешними данными, что она владела, и до отношений не далеко. А Остину не хотелось провожать дочь во взрослую жизнь и глазеть на то, как незнакомый мужчина оставляет слюнявые подтёки на девичьей шее и губах, забирает это невинное божественное творение во владения, где будет шептать притворные сладости: "Любимая. Дорогая. Свет моих очей. Душа моя". Ни за что! Он, как хороший родитель, не совершит ошибку дважды, не испортит своего ребёнка и будет любить его до последнего вздоха. Важно, что в другом городе или даже стране, не окажется никакой Рокси и уж тем более Фреда, а значит негативное влияние перестанет быть проблемой.

На кухню с предельной осторожностью заглянул Джордж. В перепачканных лохмотьях, между прочим у парня имелась приличного вида рабочая одежда, он крался к столу, как навостривший уши заяц, готовясь к бегству (вдруг хозяин не в настроении).

-Зачем нацепил на себя эту дрянь? Так и хватило наглости припереться туда, где благопристойные люди трапезничают, – Остин озлобленно бросил вилку в тарелку с говяжьим стейком.

-Вы знаете, зачем. Этот комбинезон мне присылала матушка, разве что теперь он слегка измазался и разорвался. Не беда. Подштопаю завтра.

Выражаться подобным образом – означало нарочно оскорбить начальство. Джордж отличался, свойственной молодым людям, дерзостью и резкостью от рассудительной опытной Бетти, так что частенько нарывался на неприятности, высказывая то, о чём думает. Возможно, Остин привык бы к поведению "невоспитанного мальчугана" (с начала знакомства мужчина сложил неизменное по сей день мнение о нищем гиперактивном мальце), однако гибкость в отношении к людям не подобается членам семьи Миллеров, нельзя в корне изменить то, к чему тебя готовили родители, слуги, братья.

-Бет, позаботься, чтобы ему не заблагоразумилось попадаться мне на глаза в дарах матери, боюсь хижина в лесу не вместит в себя третьего гостя, – Джордж нервно глотнул, сжимая верхнюю челюсть с нижней до хруста так, что черты лица заострились; он был чрезмерно эмоционален с развитым чувством справедливости, и всё-таки не дураком. От представления, что кто-то, та же Бетти, будет потрошить его, ковыряя кухонным ножом охлаждённые органы, как он год назад опустошал мисс Миллер и её старшую дочь, пол плавился, ноги горели в котле с пузырящейся водой, а жар распространялся с поразительной скоростью. Зато Остин самодовольно вытянулся на стуле, небрежно кинув через стол пачку сигар с огнивом – головокружительное наслаждение доставляет идея изощрённой расправы над непослушным рабочим, опьяняет осмысление вседозволенности, которая возникает при достижении власти и денег, – я вскрою тебя, как банку консервов, Джордж. Никакое средство не скроет твоего уродства.

Женщина послушно зажгла сигару и вставила её в зубы Остину, который преждевременно разинул пасть, обнажая по животному наточенные мелкие иглы. Обычный человек, если тот не больной, не стал бы доводить собственный вид до совершенства такого, что как ежели не одержимостью можно назвать привычку стирать мочалкой кожу, ежедневно чистить ротовую полость по четыре раза до покалываний в кровоточащих дёснах, мыть руки, сдирая нарастающие мозоли и раздражения. С годами разум помешался в край, брезгливость достигла невероятных масштабов, что сильно усугубляло общее состояние мужчины. Он страдал дерматологическими заболеваниями, и его идеализированное представление себя пошатнулось, вот-вот готовое разбиться в осколки несбывшихся ожиданий. И чтобы коллеги и сотрудники не зацикливались на проигрыше Остина в сражении за красоту, тот всеми способами достигал победы в остальном. Словно отовсюду мог посмотреть на него отец и разочарованно фыркнуть: "Мой сын – неудачный результат плотских утех, протекших в суровых реалиях с целью дать миру невиданного ранее гения". Пожалуй, это и есть страх каждого чада – испытать на собственной шкуре, как лезвие рассекает плоть по рукоять в сопровождении бесконечного "ты меня разочаровал" от тех, за кого рискнул отдать бы душу.

Из размышлений Остина вырвал Джордж. Изначально он пришёл сообщить новость, которую хозяин ждал весь вечер.

-Грейс недавно выходила из дома мистера Дэвиса. Юноша отправился с ней вдоль по улице, предполагаю, что они направляются к хижине в лесу.

****

Лес содрогается от истошного карканья ворон: стая птиц чёрной вуалью тулит ночное светило, точно в трауре мечутся в застоявшемся смердящем кончиной воздухе пёстрые с остроконечными концами кинжалы, разрезая атласное небо на крошечные материки, где, напуганные, дичатся звёзды. Поджидающие во мраке очертания огненных лисиц, объедают ели взбешённым взором, ибо надежда в них не угасает и урчащие животы пятикратно силятся побудить Ночь на пожертвование нескольких туш. Месится под резиновыми сапогами гора снега, затормаживая несущихся, и любое движение предотвращается хваткой снежных лап и ледяным ветром. Правде упорно препятствует природа, на её территории неоднократно гибли по доброй или чужой воли люди, потому она стремится поддержать спокойствие усопших в пылу борьбы со страстными мятежниками, что норовят воссоединиться с подоплёкой леса. Но вихрь неугомонной юной души сильнее ветреных стрел, зверское буйство прорывает даже многослойный металлический занавес, сцена за которым чудовищно корчиться под омертвелыми ступнями актёров без роли и имени, бродящих в сектантном аркануме переплетённого нитями судьбы прегрешения. Они достаточно отравились распутным ядом бестелесного обитания во снах и видениях к родным, и теперь стучат в немом лесном монастыре обрамлённом неистовым безумством – некогда чистоплотном кладезем любви, признанной небожителями за дар. Своим бесконечным градом ударов по трескучим брёвнам хижины, души ломают обитель с чёрствым безразличием, так что звери сломя голову несутся оттуда в поисках достойного места пропитания, оттуда неспешно плывёт в густой сфере Ночь, окидывая пелену тишины на инородных жителей древесного мира.

Одолжив у молодости силы и небывалую смелость, Харви и Грейс перепрыгивают кочки, выбивают искры из шуршащего снега, одолевают витиеватые корни столетних деревьев, не разжав ни на секунду сцеплённых рук. Нетерпение поддаёт чёрного, как смоль, угля в камин желторотого сердца, чтобы бег грезился полётом. Одежда взмокла, насквозь пропитавшись едким потом, однако в такой мороз успела примёрзнуть корочкой к разгорячённым телам. Точно издевательской негой мерещиться парочке сияние вдали, как бы в попытки ослабить бдительность и похоронить в холодных комковатых самоцветах. Вот-вот, и хижина раскинет деревянную крышу под покровом ночи, приветственно хлопнут ставни, затрепещет ковёр на пороге. Но сияние гаснет. Ночь, проскользнувшая рядом, оковывает паникой рассудок.

Несмотря на жжение в лёгких и оцепенение связок, голос режет устрашающую тишину, аукающую где-то позади.

-Почему не послушалась, когда Кассандра настаивала переобуться?

-Мы не должны терять времени! Шевелись, Ви, – зов Грейс кажется странным, будто донёсся за тысячу километров отсюда, хотя она не отходила ни на шаг. Что-то снова воет, только звук режущим эхом отражается от величественных стволов за кустами, ближе, чем в прошлый раз, он влечёт своей недосягаемостью, дразня очумевшего Харви. Очередной наплыв галлюцинаций выбивает юношу из колеи – поджидающий в снегу толстый корень выбирается наружу, заставляя ступню повернуться под неестественным углом. Хруст. Приступ острой боли затягивает дымкой серые глаза, движущиеся в глазнице в попытке сфокусироваться на окружающих предметах, но стоит Харви окунуться в мягкий сугроб, как тело мякнет и теряет контроль над опорно двигательной системой. Он погружается глубже, лютый холод кусает его горячую плоть, и больше не имеют значения тщетные старания Грейс вытянуть товарища из лесной ловушки, потому что она падает следом, удручённо мотая головой, остаётся внимать таинственному зову. "Ви, Ви, найди меня, Ви", вторит сакральный голос, добавляя звучанию тоскливую жалобность, точно побитый зверь призывает на помощь сородичей. Мир тесно жмётся меж трёх елей, границы реальности размываются с поразительной скоростью. Ночь близка. Она обжигает ухо дыханием, разжижает кровь до водянистого состояния. Её замысел вершится, как по прихоти Верховного правителя – судьбы – скоро ни в чём неповинные дети сгинут, задобрят плодородную почву, потому что в такую метель им ни за что не добраться до хижины, в которой можно укрыться от непогоды в безопасности хотя бы до утра. Поверхностные искажения ползут ближе. Харви чудиться плывущий в неспокойном воздухе силуэт. И вновь родное лицо, окаймлённое золотистыми прядями, прижимается к стволу. Это Бенджамин. Бенджамин, которого Харви видел в этом же лесу в день смерти дедушки, а потом в комнате на втором этаже, когда пришлось залечивать ожог Грейс, после этого парень возникал в углу квартиры Мэг, он следовал по пятам, словно хотел убедиться, что его друг сделает всё правильно и при этом не наложит на себя руки, он беспокоил его присутствием, сопровождаясь слуховыми и зрительными галлюцинациями. Мёртвым запрещено вмешиваться в жизни живых. Загробный мир для того и создан – отгораживать людей, постигших сокровенного забвения, от тех, кому предстоит усмирить душу, вырванную из бремени вселенной, и перейти на противоположную чашу весов. Нарушителей небесного порядка ждала расправа кошмарнее любых расправ – мертвеца отправляли в небытие, где ему было суждено блуждать в ужасающем мраке, а там неизведанные монстры обгладывали его опять и опять. Бенджамин знал об этом, но предпочёл мельком глядеть за Харви, фактически не препятствуя его выбору, всего-навсего направляя.

-Вставай, Ви. Обопрись о плечо Грейс. Вы не протяните здесь долго, температура катастрофически понижается, ваши дождевики и свитера не защитят. К тому же осталось пройти сто метров, отсюда не видно, но я знаю, что это так. Пожалуйста, умоляю тебя, Ви, – кристальные слёзы градом сыплются из глаз, словно драгоценные камни из-под копыт волшебной антилопы, они придают мёртвенной голубизне лица неопределённую меланхолию и угнетённость, в Бенджамине борются те эмоции, что принадлежат живым, накатывая пенистыми сапфировыми волнами, – боже, боже...Поднимайся, Дэвис, рано умирать.

Развесив уши, довольный тем, как скоро смерть явилась к нему на порог – не пришлось и пальцем пошевелить – Харви глубже прятал замёрзшие пальцы в белоснежные кудри, раскиданные по постепенно остывающей груди, совсем скоро наступит обморожение, и тогда шансы на спасения падут к нулю. Грейс тоже безо всякого намерения двигаться, утыкается мордочкой в очерченные взмокшим свитером рёбра, на которых неудобно лежать. Она находится в сознании, к тому же не видит галлюцинации, но как заставить себя подняться и поднять парня, когда мечты карточным домиком сложились в бесформенную кучу, ерунду! В салоне самолёта судьба была для девушки ничтожной пешкой, крути в какую сторону захочешь, это тебе не шахматы, здесь не нужно соблюдать правила и прогибаться под кого-либо. Понятие судьба лишь определяло те длинные поводья, которыми предстояло научиться управлять, чтобы в дальнейшем поездка выдалась более благоприятной и надёжной, чтобы жеребцы неслись в заданном направлении. И Грейс была готова к забегу, пока трудности не потревожили танец пламени, норовя затушить его при помощи изъятия кислорода. За что она сражается? Сестра и мать наверняка мертвы. Случившееся не переделать никоим образом. Чего она хочет, воочию узреть истину? Или под фразой "найдешь ответ" крылось что-то другое, что необходимо было познать?

-Я не смею коснуться тебя, Ви, потому что тогда не застану твоё пожухлое старческое личико, и это терзает меня изнутри. Помнишь: стая дворняжек загнала меня в угол, я пытался их накормить, и ты не мог отвлечь озлобленных малышек? Ты говорил, что испытывал ненависть к себе и бессилие, потому как не тебе, а взрослым удалось отогнать собак. Вернись в тот день. Представь, как мне противно осознавать,что я бесполезен.

-Нет! – хрипло стонет Харви, откидывая почти нерабочим предплечьем снег со лба. Неожиданным порывом встать он пугает Грейс, которая практически обрадовалась тому же, что и юноша недавно – что она не совершит грех и не повлияет на обрыв её жизненной нити. Его лёгкие с трудом наполняются, сгорая от холода и изнеможения, как вялые тряпочки, они раздуваются и принимают обратно вид сморщенного изюма. Удивительно, что органы продолжали выполнять каждый свою функцию, достигая цели выжить в подобных условиях.

-Ты не бесполезный, Бенджамин, ты, ты, – юноша щурится, пока снежинки облепляют его ресницы, – полезный, очень полезный, не представляешь насколько. Дай мне коснуться тебя, я соскучился, я так долго, – выставив вперёд ладонь, Харви лихорадочно дрожит, ползёт к дереву на одних коленях и не обращает внимания на застывшую позади Грейс, – пять чёртовых лет хотел удержать в сознании твой образ, но эта ужасная память подводила меня с годами.

-А как этого хотелось мне, милый Ви. Мой ворчун Ви, – парень отступает назад, чтобы соблюсти установленные порядки, и ирреальному телу приходится поддаться, свинец плавится в туманном обличие, хотя до этого приковал хозяина к земле.

-Не уходи.

-Не уйду. Я прослежу за тем, как вы доберётесь до хижины. Запомни: мы обнимемся когда-нибудь, сегодня неподходящий день для этого.

В непроглядной тьме не видно, но кислые, выжигающие собой две тонкие линии слёзы замыливают невообразимое изящество божественного ореола комолой луны – эстетическая утопия подёргивает легонько, одним ноготком, струны восприимчивой к мирским дивам раскрывшейся одухотворёнными розовато-лиловыми лепестками души, что нарочито сотрясаются и тянутся к зеленоватому отливу потустороннего освещения, сначала неизведанное колеблет безмятежный непорочный шёпот грубостью и чрезмерной жестокостью, ведь темнота ни в какие времена не покровительствовала благородству и доброте, то подтверждали легенды и придания о носящихся, как младые лани, уродцах в невиданных обличиях, но затем ипомеи, которые кличутся также лунные цветы, пробуждаются окончательно от одурманивающего наваждения, разлепляя душистые одеяния,в окружении. Разросшиеся колючие кусты иссыхают от первородной зависти к нежнейшим гладким складкам королевский платьев, что облагораживают умиротворённый застой в непрерывном развитии леса. Да что кусты, тронутые слабиной крепких стволов деревья горделиво вытягиваются наверх, чтобы доказать мощь и пользу от размашистых крон, узорчатой древесины, пригодной для жилья птиц, посему много лет они упорно движутся вверх, крича с далека хлипким цветам: "Вам, угодникам романтизма, выродкам любвеобильной матери-природы, досталась участь гнить в благом свечении солнца, безнадёжные глупцы, дожидаетесь восхода сгорбленного серповидного месяца. Мы вырастим и перекроем вам явление гибели, чтобы не повадно было набираться дурного! Да! Нам ничего не стоит покончить с вами, показать, как отравляет ваш вид заблудших странников. Зачем вы, отродья, вообще зародились на свет?". Сморщенные ветки злобно качаются на ветру, придавая словам напускной уверенности, некоторые даже гнутся и трескаются, осыпаются под траурное карканье в порыве окрылённой ненависти. Узор на коре перекашивает – он меняется прямо на глазах, познаёт то жуткое уродство, которое хотел, чтобы познали обладатели девственной красоты, поскольку многие не уживаются с мыслью, что есть что-то или кто-то превосходящее их в сотни, а то и в тысячи раз.

Бутоны искрошились, сгнили почерневшие лианы ещё в конце сентября, прежняя красота, заключённая в мимолётной молодости, покинула пределы леса до следующего лета, она не одряхла, не умерла, красота не ведает старости, не ступает ногой на границы бремени и смерти. Терпкий вкус эстетизма и величия дожидается на кончике языка той потребности в пороке, кой желает дух человека, в виде порции вульгарности в пределах приличия, какую запускает красота, обвиваясь вокруг стана гибкими прутьями. Конечно цветы вырастут снова, и они продолжат подпитывать чарующей прелестью чью-то необходимость в контакте с дивом. Но деревья не простят не им, не природе несправедливую участь, которую они вынуждены нести, обхватывая корнями целый мир под ногами людей, и лютый гнев очернит плодородную почву. Даже в эту ночь они гудят в унисон с беспощадным ветром, покуда тот чудно пречудно играет на свирели, маневрируя и пародируя искусных музыкантов – удивительный дудец.

Тремор, вызванный холодом, голодом и нервным истощением, мешает Грейс осторожно утереть покрасневшие влажные щёки Харви, так что она случайно задевает его ногтём, тыкнув в край глаза. Она охает, робко запустив пальцы в растрёпанные оледеневшие на концах волосы, чуть обхватывает затылок и тянет поближе к себе, ища в выражении юноши намёк на раздражение, какое он испытывал при телесном контакте с ней. Однако не находит того, что тщательно высматривала, и переводит внимание на погодные условия. Непонятная метель прекратилась, хлопья снега растворились в сугробах, ни что не мешало теперь узреть впереди поляну и верхушку хижины. Ночь благоволит детям Всевышнего: она предоставила выбор – умереть или сражаться – потому что не имела права идти наперекор правилам из-за непереносимого волевого характера. Тишь да гладь опускается на снежные шапки елей, натянутые на игольчатые макушки.

Сперва Грейс мешкается, она жаждет получит ответ на терзающий долго вопрос, с кем разговаривал Харви, но после девушка поднимается на ноги и отряхивает дождевик. Она спросит потом, обязательно. Они сядут за единым столом напротив Кассандры и Итана, и она втайне задаст ему вопрос, щекоча ухо обжигающим шёпотом, и он ответит, не сразу, помолчит немного, а потом поведает увлекательную или, наоборот, печальную историю.

-Я подниму тебя, держись за плечо, – хрупкое девичье тельце вдруг напрягается под весом крупного юношеского тела, схваченный рукав дождевика складывается гармошкой, – будем шагать так: левая, правые, левая, правые!

Командным голосом, точно под чёткий энергичный марш, Грейс указывает, как перебираться сквозь комковатый липкий снег. Она делала шаг левой ногой, а потом правой, подтаскивая праву ногу Харви. Таким образом они проворно близились к цели. А Бенджамин, как и обещал, следовал попятам.

Раскрывалась безмолвная поляна, на ней летом росла неровная зелёная трава, источая сильный аромат чернозёма и тот необыкновенный, вызванный молекулами альдегида, спиртов и сложных эфиров, который ты чувствуешь, прильнув носом к копне пушистых иголочек. Висел на толстой плетённой верёвке старый гамак, повешенный Остином в пору, когда босые ступни роднились с нагретой землёй, хлопковые юбки летали по кругу, точно семена одуванчика с лохматым венчиком, краснели и мазались кремом загоревшие на солнце девочки по совету матери, восседавшей в центре крыльца на ступеньке.

Прошлое. Как мгновенно наше "сейчас" становится нашим "раньше" или "когда-то". Ты стоял здесь ровно секунду назад, и эта секунда магическим образом приросла к твоему чреву, внедрилась в нервную систему к тому "Я", что воспитывается на протяжении стольких лет, скольких сумеешь отнять у вселенной, проходя раз за разом новые этапы эволюции. Из кресцового сплетения она текла вверх к спинному мозгу, мозжечку, головному мозгу. Человечество неустанно утверждает, что прошлое должно оставаться прошлым, для благоприятного проживания следует осязать настоящее или на крайний случай пытаться достигнуть будущего. Важно сжечь мосты. Забыть того, кто начинал этот путь, отрекаясь от зародыша, который когда-то покинул материнскую утробу, учился прежде доверять чёрно-белому расплывчатому миру. Превратить младенца в сочное киноварное кусковое месиво, булькающее в бургундском соку и вырванных с корнем волосах, с выпученными от насильственной расправы глазницами и лопнувшим на несколько частей туловищем. Пустить искру, чтобы та яростно пожрала останки. Развеять по мосту рассыпчатый серый прах и устелить им позади себя дорогу до того, как доказательства прошлого будут уничтожены. Но люди не ведают, что творят. Они не осознают, что их многочисленное "Я" и есть настоящее сокровище, из него можно вызволить бесчисленное количество ресурсов для самосовершенствования, каждый мог бы углубиться в собственные сокровенные чакры.

Брошенная на произвол судьбы хижины тоже часть Грейс, ведь она разделяла с ней детские невзгоды, боль от поцарапанных коленок, чумазые игрушки, запах сладких оладушек, переживания после семейных ссор, скрипела, чтобы никто не слышал тихий детский плач, светлел, встречая долгожданных гостей. Здесь хранилось всё самое дорогое. А год назад стала храниться ещё и тайна. И дом с радостью поведает ей об этом, ибо они всегда оставались приятелями. Снаружи хижина имела прежний вид без существенных изменений; фундамент по-прежнему твёрдо держался, стены ничуть не покривились и не завалились в противоположную сторону, лошадиная подкова весела над дверью, а сундук с цветами гречихи выглядел нетронутым с момента, когда Грейс и Мэг закрыли его перед отъездом. Впрочем внутри вещи тоже лежали на местах, где их в спешке бросили, несмотря на присутствие ощущения, будто кто-то наведывался сюда недавно и нечаянно смахнул пыль, год томящуюся повсюду, куда не ступи. Половицы по родному скрипели, отзываясь порой щенячьим поскуливанием от напора резиновых сапог и ботинок. Казалось, хижина по-детски радуется вернувшейся хозяйке, что не забыла про неё, оттого веяло теплом и уютом, возникало желание завернуться в одеяло, опуститься в кресло и дремать, не обращая внимания на погодное бунтарство. Грейс не противиться. Она усаживает Харви напротив, и с ногами забирается на мягкую сидушку. Издалека за процессией наблюдает со склонённой набок головой заинтересованный Бенджамин.

-Я словно не была тут вечность, – девушка обнимает себя за плечи, и этим унимает дрожь, едва стучат друг о друга зубы, – обычно Миллеры приезжали сюда летом, зимой в доме делать нечего, да и чересчур холодно. Мама садилась напротив картины Жана Огюста Доминика Энгра "Роже спасает Анжелику" в позе Мона Лизы и часами молчала, пытая взглядом то беззащитную белоликую, златовласую пленницу скалы и морского чудища, то мужественного героя разодетого в кольчугу из тёмного золота. Мэг и я неоднократно выпытывали пересказ "Неистового Роланда" Лудовико Ариосто. И мама начинала повествование текучим, протяжным голосом, но оно обрывалось на середине, входил разъярённый отец, отмахивался от её извинений и тащил меня на улице, талдыча о вреде глупых поэм.

-Почему не прочитали произведение сами?

-Книга теряет изюминку. Фрустрация настигает историю, делает её ужасно занудной и нелепой, из-за чего желаемое не удовлетворяет тебя полностью.

Картина, которую упомянула Грейс, висит набекрень, нарисованные персонажи поэмы обречённо болтаются на одном гвозде, второй остался торчать в стене, в то время как левый угол разорвался. Почему-то Харви дёргается и упирает взор в Бенджамина, ища в нём разгадку их пребывания здесь, точно удерживает под прицелом. Товарищ грустно улыбается в ответ, он бы с удовольствием развеял туман в сознании юноши, тем не менее одного желания мало, они находились близко, а на деле были далеки. Поэтому Бенджамин взгромождается на деревянный комод с непринуждённым выражением, как полагается обыкновенному призраку, умеющему принимать принадлежащий ему ранее облик и оставаться при этом воздушным и нематериальным, и указывает движением подбородка на Грейс. Девушка в свою очередь опять поймала собеседника за странным поведением. Она постаралась не придавать огромного значения увиденному и не делать поспешных вывод, например что Харви от многочисленных происшествий тронулся умом или что она растеряла сноровку и не замечала неких значимых деталей. И потому Грейс растягивается на кресле, выкидывает вперёд напряжённые ноги, издаёт утробное мычание, которое вырывается, когда растягиваешь отёкшие конечности с восторгом, наконец меняешь положение.

-Лодыжка сломана? – возникшее недопонимание следовало скрасить приступом заботы, оттого-то Грейс бросила в прожорливую тишину вопрос, с неприкрытой опаской. Любой, кто хоть сколько-нибудь знали Харви, не заползали за грань того, что касается его самочувствия, мыслей, происходящего, девушка прекрасно осознавала, почему. Он был с ней собой, так что был смысл лезть на рожон.

-Пустяки, – фыркает Харви. В своём репертуаре. Иного и ожидать нельзя.

-По-моему, ответ должен быть другой: да или нет, – левый ботинок смялся, штанина изодралась, по всей видимости, юноше повезло хорошенько рассечь кожу над связками,к тому же ступня раздулась и покраснела, наверняка пульсируя от сжигающей острой боли. Грейс внимательно исследует ранение с метрового расстояния, и органы от брезгливости и сочувствия каменеют, по гортани расползается густой ком. Удивительно, Харви полностью игнорирует проблему, скорее всего не задумывается, что с вероятностью в девяносто девять процентов у него не получится без посторонней помощи вернуться домой. В этот раз Грейс не дотащит парня через весь лес. Остаётся звонить Рокси и Фреду, чтобы те приехали и привезли аптечку с необходимым, а после отвезли Харви до Эрвина, который наверняка примет их, не смотря на то, что на дворе ночь.

-Ты ответишь честно, а я расскажу тебе "Неистового Роланда". Договорились? Потратим несколько минут на то, чтобы отвлечься от насущного, а потом я поищу ответы, и мы выберемся отсюда.

-Я бы не задерживался в хижине, кто знает... – обрывая фразу на завершающих словах, Харви железной хваткой цепляется в подлокотники кресла до хруста в фалангах, он держит маску непроницаемости вполне достойно при том, что красные тельца совершают круговорот, противно двигаясь меж порванных связок, – что нас ждёт.

-Не хочешь – не буду.

-Слушаю, незнакомка.

-Я не незнакомка! Почему ты не можешь вести себя адекватно? То груб и холоден, то мил, не понимаю тебя. С трудом разбираюсь, что ты за человек!

Грейс активно жестикулирует перед Харви, выражая таким образом накопившееся. Она собирается вскочить с кресла и уйти в глубину дома, всё равно парень не при каком раскладе не догонит её, он, как крохотный беспомощный котёнок, способен лишь ползать и волочить сломанную ногу, а ей не зря досталась гордость и самоуважение. "Бросай и уходи", твердит внутренний голос. Можно ли послушаться, когда человек, которого ты до беспамятства любишь, прячет единственный показатель правды от тебя – глаза – потому что был задет в колото резаную рану беспощадными словами? Любовь поистине опасна. Ох как она изменяет природу человека. Насильно превращает его в немощное жалкое создание. Он намерен простить всё и вся по причине того,что слишком добреет и слабеет перед другим. Но разве не приятно хоть перед кем-то отбросить притворную независимость и самостоятельность, окунуться в период выпадания из реальности, когда кто-то взрослый становится кем-то маленьким и хочет дурачиться на пару с тем, кто поддержит всякую глупость и согласиться на подозрительные авантюры? Грейс продолжает нахмуренно пилить Харви взглядом, когда он осторожно приближается и накрывает ладонью её запястье.

-Не хмурься, морщины тебе не к лицу, Миллер. Я обещаю, мы обсудим моё поведение, но в моей комнате наедине, хорошо? У стен есть уши, я не желаю, чтобы этот дом хранил что-то ещё, особенно что касается нас. Расскажи мне поэму.

-Ладно. В одном из пятидесяти пяти губернских и пятисот пятидесяти пяти уездных городов Российской империи в заездной корчме ходил по комнате из угла в угол человек лет тридцати, важной наружности, пламенными чёрными глазами, с пылким румянцем на щеках. На нём был синий сюртук; три звезды светились на груди; беспокойство и смущение выражались во всех чертах. Дверь в хозяйскую спальню были притворены. Подле спальни в кухне молодая еврейка стряпала кугель и готовила чай для постояльца. Вдруг раздалось громкое восклицание постояльца...

-Ангелика! – произнёс отчаянный голос из другого конца комнаты. В середину, ближе к источнику приглушённого света, который включила Грейс, как только перешла порог хижины, вальяжно, держа руки за спиной, выплывает обрамлённый ужасом темноты Остин. Он разодет, точно собирался посетить приличное светское мероприятие, и это смотрится нелепо на фоне летнего нероскошного домика. Однако мужчину не волнует то, каким кажется со стороны, куда главнее самоощущение. И ощущал он себя актёром, играющим действующее лицо, от которого зависело развитие сюжета театральной постановки. Под осязаемое презрение подростков Остин неспешно шагает к комоду, к тому самому, где уже сжался от испуга Бенджамин – тот догадывался о чужом присутствие, но не был уверен точно – и поднимает кверху трясущуюся руку.

-Ангелика! – кричит Остин, – повторил знаменитый постоялец, остановись посреди комнаты. Очи его были неподвижны, поднятая рука тряслась. Я правильно цитирую, дочь моя? – с издёвкой в тоне спрашивает мужчина.

Оба в ужасе, пойманные с поличным, пятятся назад: Грейс заслоняет собой покалеченного Харви, пока тот предпринимает всё новую и новую попытку встать и опереться хотя бы на правую ногу, царапая деревянные балки, из которых собрана хижина. В отличие от них Остин не медлит, процессия шла так, как задумано. Он открывает для постороннего взора массивную перепачканную засохшей коричневой кровью электрическую дрель, нажимает на кнопку, инструмент угрожающе рычит.

-Советую не совершать глупости, если мистер Дэвис не жаждет заранее приукраситься парочкой отверстий для формалина. Ах, вы ранены, моё искренне сочувствие, – Остин нерасторопно опускает каркас в почтительном поклоне, – сожалею, наш добрый друг теперь подстреленный заяц. Я буду рад пополнить коллекцию трофеев этим вечером. Дорогая, позвонишь Джорджу, чтобы он принёс кое-что из моего кабинета. Так и сообщи, "кое-что".

-Где мама и сестра?! – содрогающаяся от разрастающейся с пугающей скоростью паники, Грейс шаг за шагом идёт к отцу, адреналин бьёт тяжеловесным молотком по вискам, намеревается под давлением раскрошить вдребезги оболочку разума, выесть его чайной ложкой, пустить на волю зверя. Она долго терпела выходки отца, потому что не могла противостоять той мощи и власти, полиция, поедающая с дикой алчностью зелёные купюры, пожимала плечами, а после рабочего дня сотрудники правоохранительных органов удачно занимались благотворительностью, чтобы унять ревущий вой совести. День изо дня отец втаптывал дочь в болотную трясину: он вёл игру, в которой старался заполучить всего и побольше, удобно дрессировать семейное проклятие насилием, что его и породило. Теперь Грейс вышла из-под контроля. Её сущность не была утоплена в болоте, она лишь поджидала момента, когда можно будет обглодать голень хозяина.

Упоминание ненавистных членов семьи отнимает часть небезграничного терпения, ибо Остин не для того избавлялся от помехи, чтобы игрушка тыкала его рожей в совершённый грех. Золотой ключ, висящий среди десятка других, отпирает соседнюю дверь, запуская химозный запах в гостиную. Смрад забирается глубоко в ноздри, от этого не получится избавиться ещё по прошествии некоторого времени, его хочется выгнать, разодрать нос, к тому же он вызывает головокружение. Нарушенная координация вынуждает Харви удержаться на картине миг, прежде чем он в обнимку с произведением искусства падает на пол и пронзительно орёт, так как ступня задевает край кресла. Раздается смех. Остин прыскает от увиденного, будто это вовсе и не страдания раненного человека, а смешная до колик в животе шутка, брошенная одним из присутствующих. А вот Грейс ни капельки не смешно. Более того девушку разрывает от противоположных чувств – мести и сострадания. Помочь Харви или врезать с размаху самодовольному наглому отцу? Там любовь всей жизни, скрючившись за высокими креслами подминает под собой "Роже спасает Анжелику", тут издевается над ним обидчик, монстр, превративший в ад судьбу дочери. Словно заметив замешательство своего ребёнка, словно это имеет значение, Остин равнодушно отворачивается, спектакль кончился – смех урода умолк вместе с криками актёра.

Рвётся штанина, ткань перетягивает болтающуюся безвольно лодыжку, затягиваются шнурки на ботинке, ломается рама картины. Девушка сооружает нечто похожее на шину и накладывает её тихо постанывающему Харви, попеременно смахивает крупные капли пота с его лба. Ему станет легче с обездвиженной лодыжкой, но это не избавит юношу от мучений, да и неизвестно, как повернётся ситуация, хорошо, если он останется сидеть на полу. А по словам отца, Харви ждёт расправа за соучастие в раскрытие преступления. Пока Грейс возится с переломом, Остин от скуки с известной одному ему периодичностью жмёт на дрель, и она снова и снова послушно крутится, издавая громкие звуки.

-Год назад ты лишилась матери и сестры, – констатирует вдруг Остин, – они собрали с вечера вещи в чемоданы, сложили их под кровать, чтобы я ничего не заметил, когда заходил пожелать доброй ночи. Я знал о подготовке к побегу, о всей этой чепухе с подбором работы, университета, дома в Нью-Йорке. Твоя мать рассчитывала,что окажется хитрее меня, представляешь?! Неблагодарная тварь. Она запудрила мозги твоей сестре, вселила в неё надежду, что они выберутся из дома, украдут тебя у меня. Оставалось дождаться утра. Билеты на ранний рейс эта гадкая женщина держала в белье, иронично. Её грязного белья было достаточно, такая нищая девица должна была целовать пяты моему отцу, что он позволил забирать объедки, а мог пустить на эксперименты и дело с концом. Я сделал это за него. В то утро два задушенных трупа были выпотрошены, после забальзамированы. Им не сбежать. Ха-ха-ха. Они навечно рядом с Миллерами. Сейчас тоже. Взгляни, милая.

Простота слов убивало абсолютно всё здравое в тех, кто находился в заложниках лесной хижины. Так чистосердечно признаться в содеянном да оправдывать это чужим несовершенством – в голове не укладывается и мизерная доля отчеканенной, словно заученной специально, информации. Должно быть исповедь принесла Остину несколько минут свободного полёта, он с жутким восторгом привалился к двери, уголки рта поползли к мочкам ушей. Впервые за год он спокойно концентрировался на работе лёгких без навязчивых дум, что не давали протрезветь и вернуть ясность ума, они пьянили хуже крепкого коньяка. Не зря убийцы – люди ограниченные в существовании и вольные в воображении, проще представить несколько способов жесткой расправы, чем прозреть и обрести прежнюю реальность, разветвлённую намного дальше и глубже. Есть множество вещей, кроме трупов на спине, дороги без начала и конца, ожидания расплаты и кошмарных снов, не говоря о той многослойной удручающей подавленности, будто на тебя свалили груду кирпичей, этакая карма. Обвисшее брюхо выплыло из-под рубашки, пуговицы на которой лопнули, когда мужчина присел на корточки, сигаретный дым окутал поросячье рыло, он до сих пор наслаждался опасным полётом без крыльев. Эйфория поглотила Остина беззубой пастью: она создавала иллюзию всемогущества, дабы довести до стадии цельного разрушения шаткого каркаса, тогда обнажиться порок семейства, вознесёт когтистые лапы к небу, пожелав спастись от гниения в собственной ловушке.

-Чего пялишься, дрянь? – изрыгает из дыры, мало напоминающей рот, Остин. Всё это время Грейс изнемогала в нерешительности рядом с хрипящим от жара Харви. То, что они полежали в снегу – бесследно не прошло – оба, но девушка в меньшей степени, покрылись испариной и изнывали от повышающейся температуры, органы бурлили, точно в кровеносном котле. Также сложно давались движения, всё отнимало силы, те были на исходе. Грубость отца пробуждает в Грейс толчок. Он мигом умолкает. Только видения, как наяву, обличают яркий ночной кошмар в Нью-Йорке. Получается сон был вещим, раз отец нахваливал бальзамированные тела, значит в соседней комнате сидят мать и сестра неподвижные с кукольными глазами пластилиновым туловищем, одетые с иголочки. Мерзость. И что побудило отца оставить бедняжек? По велению совести пытался искупить вину и исправить необратимое?

-Трусиха! И сестра твоя трусиха! Видела бы ты её рыбьи глазёнки. Смотрела так, словно взглядом выжигала, а я раз...И шею сломал. Пришлось потрудиться нашей Бетти, чтобы она не была кривой. Кривых кукол, знаешь ли, не любят. Мамаша то твоя. Ха-ха. Чудо женщина, боролась до последнего. Не зря подле себя держал столько лет, никогда не мог понять, что творится в её мудрой коробочке. Честно. Она поражала безрассудством, манерой везде следовать принципам и справедливости,быть отчуждённой и одновременно ласковой, совсем как ручная зверюшка, правда способная укусить кормящую руку. Но ты! Ты превзошла мать, малышка.

-Заткнись! Заткнись!

Слова вылетают самостоятельно. Грейс едва поспевает осознать, что стоит напротив отца, схватив по пути часть рамы, заострённая деревяшка выситься над ухмыляющейся рожей. Она против воли поднялась, взяла предмет для защиты (или всё-таки нападения?) и подошла. Скулы с неимоверной силой сводит, девушка упорно сжимает челюсть, чтобы предотвратить поток гнусных оскорблений. Неважно, каких масштабов будет её ненависть, она не опуститься до той низости, в кой барахтается отец.

-Убей. Ты не подавишь гнев, твоя природа изначально предполагала скопление гнева в чреве. Выпускай его. Или как тётя пожертвуешь собой?

-У меня была тётя?

-Да. Она на дух нас не переносила. Разорвала живот после того, как чуть не утопила Редклифа, купая малыша в ванне. А могла избавиться от слабака. Между прочим твоя сестра гордилась поступком тёти, но в ней оказалось больше материнских генов и гнев не поразил клетки мозга.

-Мэг, – дверь со скрипом растворяется, благодаря толчку, незаметно совершённому Остином. Друг напротив друга на детским кроватях подсвеченные блеском отражённой в напольном зеркале луны в неестественных позах восседают весёлые мать и сестра. Сшитые губы растянуты в фальшивой улыбке, углы закреплены при помощи тоненьких маленьких гвоздей, стеклянные игрушечные глаза посажены внутрь так, что заметны они лишь вблизи, идеальная однотонная кожа. После потрошения и сшивания они подверглись удалению различных пятен точечными инъекциями, затем купались в формалиновом растворе, двадцатипроцентном спиртовом, водно-глицериновом и этим же с добавлением уксуснокислого калия. Завершающим этапом стала ванна с двухпроцентным раствором солянокислого хинина для предотвращения попадания микроорганизмов. Ровно три месяца заняла подготовка двух мучениц к многолетним страданиям полных угнетающего одиночества. И пускай они были мертвы, их оболочки обрекали на издевательство, кое никогда не посчитается нормальным. Природа на то и задумала, что все мёртвые должны естественно разлагаться в земле, принося пользу остальным живым участникам цепочки. Дозволялось по желанию уходящего использовать кремацию – и то, этот способ тоже долго не принимался обществом.

Падая на колени, Грейс заползает в комнату. Она не решается коснуться ни матери, ни сестры в страхе разгневать неупокоенные души родных и только кланяется им беспрестанно: то упадёт на пол, то поднимет взгляд к потолку. Вот он – ответ. Вот, о каком грехе говорила Бетти перед уходом и Редклиф перед самоубийством. Они знали, в чём участвуют, и никому не пришла мысль объединиться против отца Грейс, чтобы преклонить его перед теми, кого он изрядно измучил, и требовать платы. Не деньгами, нет, ему следовало покаяться в преступлениях, пожизненно сесть за решётку, где нужные люди в нужном месте помогли бы вкусить прелесть бытия. Тогда бы отец скулил побитый на работах в тюрьме, а не расхаживал по улицам, что принадлежат нормальным людям, не ел дорогую вкусную еду с позолоченной посуды, не наслаждался купленными за огромные деньги благами. Он не заслуживал жизни также, как не заслуживал смерти. Исключительно неминуемые адские терзания. А главное Грейс вполне может устроить всё это отцу. Надо всего-навсего послушаться эту гадкую недостойную имени свинью и разрешить гневу потечь чёрными сгустками по венам. "Я никогда не буду, как папа", звенит вдруг детский голосок в оглушительной истощённой тиши в закромах сознания. Давно, лет десять назад, Грейс спрашивали незнакомые высоченные статные дяди, гордиться ли она папой, будет ли брать пример с успешного бизнесмена. Нет. Миновало столько времени, но не случалось периода, в который девушка задумывалась об этом повторно, тем более она ни разу не жалела о сказанном, наоборот напоминала, что добиться успеха возможно иным методом.

Сзади раздается рёв. Кое-как, с трудом, поднявшийся Харви, превозмогая дикую боль, от которой белела окружающая картина и торопился к выходу желудочный сок, налетает на Остина. Мужчина не сразу принимается защищать лицо, потому как до этого он сидел на корточках, а теперь валяется в согнутом положении на полу. Озверевший юноша обхватывает взъерошенные пакли и принимается разбивать затылок врага о деревянные доски, он смотрит сквозь упавшие на глаза пряди и ударяет с удвоенной силой.

-Как ты посмел тронуть Мэг, жирный ублюдок! Я убью тебя. Не ожидал? Не ожидал, что кто-то отомстит за твоих дочерей?! Я тебя спрашиваю!

Заместо ответа Остин плюёт прямиков в Харви. Это выбивает на секунду парня из колеи, и короткой остановки хватает,чтобы они поменялись ролями. Зажатым между грузными ляжками оказывается Харви, конечности разом сдавливают его полностью, не позволяя дёргаться.

-Гнилого зайца ты выбрала, Грейс, – шея юноши в железных объятьях трепыхается, словно тряпичная кукла.

Ещё немного и Харви будет задушен посреди гостиной в уютном милой летнем домике в лесу, где в водопаде утонул Бенджамин. Чем сильнее Остин сжимает, тем ближе кажется встреча друзей, вот-вот они обнимутся без препятствий, не нарушая законов. И от того юношу слабо улыбается. Он пытается взглянуть на комод, где сидел товарищ, но тщетно. Остаётся принять судьбу. Так думает про себя Харви. Слепляет веки. Сейчас то он чувствует, как устал играть роль обычного студента с привычными обязанностями, устала душа понуро таскать неподъёмные оковы трагедий, лечь бы спать на пару сотен лет, выспаться наконец, перестать претворяться, что с ранами от потерь справляются, что рубцы не причиняют собственным видом сквозные дыры, в которых поселяются воспоминания, заполняя пустоту. Ему тошно. Не терпится испустить дух.

-Доведи меня до истомы, – бесшумно шепчет Харви. Но хватка ослабевает. Как гром среди ясного неба, разражается рык сверла, принадлежащего дрели. Полная туша заваливается на юношу, струя крови из отверстия брызжет в лицо.

Парень не без трудностей сталкивает в бок омертвелого Остина и, прислонив предплечье ко лбу,чтобы свет не слепил, видит Грейс. Она бросает дрель, открывает рот, однако ничего не может сказать.

****

3:25.

Край дороги освещается трёхметровым фонарём и включёнными фарами минивэна, припорошённого снегом. Остин был уверен в том,что быстро разберётся с возникшей проблемой: устранит внезапно появившегося Харви, бросив на попечение слугам, и увезёт дочь на несколько дней под предлогом того, что погода Нью-Йорка на ней плохо сказалась и вызвала некоторые осложнения, из-за чего они вынуждены были покинуть дом и поселиться временно в больнице для лечения и осмотра. Джордж и Бетти выступили бы в качестве свидетеля и рассказали историю с логической последовательностью, якобы друзья зашли выпить по чашечке чаю перед неизвестным им делом, внешний вид молодой хозяйки заставил их беспокоиться, она побледнела и склонилась над столом от слабости, хозяину пришлось повезти дочь на обследование, а мистера Дэвиса проводили лично через пять минут, потому что не было повода задерживаться. Парочка сказала бы, что он отказался от сопровождения до дома, ссылаясь на не требующую отлагательств встречу. Юный господин не сообщил более подробно о том, где и с кем будет встречаться. А слугам не полагалась совать нос к посторонним людям. Так что, обменявшись любезностями, все разошлись с миром. Отличное алиби, никаких препирательств со стороны полиции. Кому бы взбрело в голову похитить соседского мальчишку? Точно не Миллерам. Они находились в дружеских отношениях с Дэвисами. Подростки вместе ездили на короткие каникулы, хорошо ладили.

Однако мистер Миллер в дорогом костюме и с уложенной причёской, весь при параде, в ожидании лёгкого и быстрого устранения проблемы стал заложником построенного им летнего домика в лесу – так и сгинул в ожидании того, что жизнь можно прогнуть под себя. Не нужна теперь история про пропавшего соседа, не нужно притворяться наилучшим образцом, каким должен быть отец, бизнесмен, хозяин, тем более, что с первым он всегда справлялся ужасно. Его сердце превратилось в увесистую потемневшую зловонную пищу для молочных извивающихся в гниющей постепенно плоти червей. Эта дыра настоящая, и она символизирует отсутствие тех необходимых качеств, с которыми и рождаются невинные милые дети, ведь раньше об этом могли сказать только поступки, сильным дуновением поднимающие занавес и открывающие взору подноготную. Мужчина будет заточен в хижине навсегда и неважно, похоронят его или вообще не найдут и оставят вытекающие из тела соки впитываться в древесину, ему суждено проходить круги ада – переживать убийство жены и дочери без возможности отвернуться, зажмуриться, убежать. Он повторит свою жизнь триллионы раз, проживёт момент с убийством и собственной смертью, но ничего не сможет изменить.

Машина стоит в совершенном одиночестве. Её владелец не вернётся за ней. Она брошена посреди утекающей вдаль в обоих направлениях трасы и освещает клочок земли. К счастью, Грейс, лишённая чувств из-за того, что сотворила ради спасения любимого человека, машинально обыскала отца, прежде чем покинуть дом. Нащупав ключи в заднем кармане, девушка забрала их и принялась, почти на спине, тащить утомлённого Харви, шатающегося на очень тонкой нити жизни, до дороги, где, как она предполагала, находилось спасение. В ушах всё ещё рычит сверло, кровожадно въедаясь в мякоть, лицо перемазано кровью, которая алым фантаном хлестала в выжатую, как лимон, Грейс. Наконец-то открывается дверца машины, на переднее сидение опускается не Харви, нет, а другой человек с его именем и его внешностью, он не будет прежним. Юноша тут же пачкает автокресло, на что девушка безразлично смотрит, мол это вещи, их всегда можно будет заменить, главное, чтобы они сейчас добрались до безопасного пристанища, а именно до дома Фреда, и там вызвали скорую. Им обоим было плохо. Но сдаваться, когда вот-вот пересечёшь финишную черту – глупо. Грейс опускается на водительское место и берётся за руль, былая уверенность мгновенно испаряется.

-Ты хоть умеешь водить? – с запрокинутой головой Харви говорит не очень внятно, глотает звуки, однако Грейс удаётся разобрать булькнувший в гортани вопрос.

-Э-э, видела, как отец водил...Ничего сложного. Сейчас я пристегнусь, – дрожащими от волнения руками девушка берётся за ремень, чтобы сделать поездку менее опасной, если с ними что-то всё-таки приключиться, получается не с первого раза, потом она поворачивается к парню и проделывает то же самое, – теперь перевожу рычаг в нейтральную позицию, вставляю ключ в замок зажигания, выжимаю педаль сцепления, так, поворачиваю ключ.

Двигатель устрашающе рычит под капотом. Раз. Два. Три. Грейс поворачивает снова и машина с четвёртого раза заводится. Они трогаются с места.

-Получилось!

Харви закашливается, густая мокрота отходит от стенок внутри горла. Он давиться мерзким комом и недовольно сморщивается, при этом продолжает молчать, не желая отвлекать Грейс от дороги. Пот стеной скатывается по разгорячённому лбу и от этого, кажется, становится холодно, так что юноша пытается свернуться клубочком и подтянуть ворот свитера к шее, где не спал след от хватки Остина. Движения выходят скованными, потому что нельзя задеть случайно ступню. Стоит парню принять удобную позу, как слышит, что Грейс проглатывает глухие рыдания и впадает в безумную панику, она поддаётся накопившемуся целым вагоном стрессу, который придавливает к водительскому сидению, словно громадная гиря весом в тонну свалилась с небес и на дикой скорости впечатала в асфальт. Невозможно бесследно пережить убийство. Конечно, оно оправдано самозащитой, иначе бы Остин убил Харви, но разве это облегчит проклятую душу? Она послушалась отца впервые в жизни, пошла на поводу. Возможно, был и другой выбор (выборов же всегда несколько?), тем не менее Грейс выбрала первый, пришедший на ум.

В часы самобичевания, когда, падая с берега относительного спокойствия, утопаешь в море сомнений, горечи, вариантов, что приводят к более хорошим или плохим концовкам – энергозатратное развлечение извечного "а что если...", перемалывание ушедшего в прошлое события, осознанное потребление таблеток с ядом "а можно было по-другому..." – Харви старательно искал подходящие слова для Бенджамина. Разговоры помогали затормозить летящую в тупик машину, найти опору, с которой становится реальным принятие факта необратимости. И данные часы были трудными не только для Бенджамина, да он тянул основную ношу, было трудно и Харви, потому что тот настолько сроднился с другом за восемь лет, что испытывал на собственной шкуре страдания близкого. Даже сейчас, Бенджамин умер и не обременён людскими заботами, а Харви несёт его крест. Он потихоньку наклоняется, дабы Грейс услышала его.

-Спасибо, что спасла меня. Ты мой герой, незнакомка. Мне жаль, что не вышло взять на себя ответственность за убийство твоего отца, я не справился, и тебе пришлось закончить мною начатое. Он заслуживал это. И пусть мы не имели право отнимать чужую жизнь, случилось то, что случилось. Прости себя. Пожалуйста. На деле это сложнее, чем трепать языком, знаю. Я постараюсь для тебя. Я отплачу тебе той же монетой. Рассчитывай на меня. Изначально мы не ладили, я отказывался от тебя, а ты настойчиво доказывала,что это судьба. Верю. Я верю тебе. В Нью-Йорке ты сияла гораздо сильнее,чем где либо. Рокси права, моя компания превращает маленькую Грейс Миллер в прекрасную, дивную звезду на ночном небе. Подскажи нам с тобой путь, и я проведу тебя, куда пожелаешь.

-Я пошла на поводу у отца. Убить его означало подписать приговор и согласиться на семейное проклятие. Я соврала тебе. Это не судьба, потому что моя судьба – умереть. И не найдется человека, который переубедит меня в том, что я не разменная монета на этом чёртовом шаре, что некая Грейс Миллер рождена не для продолжения греха или оплаты нанесённых ущербов, что найдётся безумец, что влюбится в монстра, что чудовище, точно в сказке, превратится в красавицу!

Салон накаляется от напыщенной речи на повышенных тонах, колючее напряжение заводит внутри организма шестерёнки, с металлическим лязганьем те ускоренно крутятся под угрозой распада и полного самоуничтожения. Воздух вокруг не даёт отдышаться, не будь Грейс здесь, в машине, неподалёку от леса, на дороге, в местности, где мало домов и не гуляют люди по ночам, она бы с превеликим удовольствием "вышла подышать свежим воздухом", которого определённо не доставало. Не факт, что это охладило бы её пыл, так как всё ухудшала навалившаяся болезнь, во всяком случае немного отрезвило. Грейс бросает мимолётный взгляд на Харви, полный невысказанной наивной привязанности, когда вроде бы боишься потерять человека и понимаешь, что способен свергнуть устои общества, если они ему не понравятся, и поставить на колени перечащих негодяев, и подарить неосвоенную планету, и собрать в лукошко охапку звёзд, и зачерпнуть месяцем частичку блистающего наливного небосвода тёмных окрасов, и заживо закопаться в могилу – что угодно можно сделать, преклонив однажды колено впервые пред властителем свободы, ибо он неповторимый и незаменимый ключ юности, к сожалению не отворяющий последующие двери – а вроде бы он неплохо справляется без тебя. "Ты не вариант для него, забудь, ты недостойна его", девушка подводит черту под строфой "жизнь с чистого листа, возможности стать счастливой" и ставит жирную точку. Слабые не достигнут высоких целей, лишь продолжат спотыкаться перед уверенными размазанными, словно мелкие букашки, но стремящимися к победе сильными, и таково предназначение каждого. Они не справятся и с не требующими огромных усилий заданиями, потому что правило "кнут и пряник" заканчивается для них поеданием кнута и боязнью пряника, потому как сладость заслуживает тот, кто хоть и жалеет о содеянном, не бросает начатое. Приятнее жалеть, что сделал, чем жалеть, что не сделал. Такая мысль посещает Грейс, однако девушка отмахивается от неё и завершает похороны первой любви, складывая воображаемые гвоздики на белёсый обложенный увядшими розами гроб.

-Почему, скажи мне, ты спокоен после всего, что случилось? У тебя погибли родители, друг, бабушка, дедушка. Практически на тебе! Кого-то поразила болезнь, кого-то трагический случай, кто-то решил закончить всё сам, зная, что без него ты, как без кислорода, не выберешься из липкой противной бездны, а кого-то убила сумасшедшая знакомая. Ты был сторонним наблюдателем. И ни раз, по твоим словам, ни слезинки не упало с твоих наичудеснейших ресниц, не исказилось гримасой обезображенной скорбью очаровательное лицо. У меня нет объяснения, почему, в отличие от всех нормальных жертв насилия, мой милый Харви не реагировал так, как подобает. Ты вводишь меня в ступор: я становлюсь каменной статуей при виде отчуждённого и, как будто, не участвовавшего в страшных вещах выражения, точно разбиваюсь на невидимые крупицы от той безнадёжности и безжизненности, которыми от тебя пахнет. Как? Как, скажи мне, ты остаёшься спокойным в подобных ситуациях?! Почему, чёрт возьми, успокаиваешь, а не рвёшь волосы, как это хочу делать я?!

-Следи за дорогой, пожалуйста, Грейс. Давай не будем поддаваться панике, ни к чему бушевать, когда мы оба на грани обморока, возможного впоследствии длительного пребывания в несоответствующей погоде одежде на морозе. Я отвечу на вопрос, пообещай успокоиться, – Грейс согласно кивает, и Харви продолжает монолог, – несмотря на то, что близкие по той или иной причине оставляли меня, были те, кто удостоился моего внимания. Существование сносное и переносимое, когда ты о ком-то беспокоишься больше, чем о собственной персоне. Тогда на второй план отходят любые бедствия. Сначала это был Бенджамин, затем Мэг, а потом я встретил тебя и...Полюбил. Искренне. Мне хотелось защищать тебя. Уговорить не умирать. Да, этого не было видно. Я не умею показывать это в силу характера и привычек. Никто не требовал от меня признания, и я был благодарен им. Ты тоже не требовала. А я всё равно чувствовал,что должен набраться смелости и заговорить об этом.

Откровенное признание вводит Грейс в ступор, и она забывает, что сидит за рулём и её задача – внимательно следить за дорогой, всматриваясь в еле подсвеченную кромешную тьму, иначе цель доехать до дома друзей станет невыполнимой. Затем девушка вспоминает, что так и не позвонила подруге и не предупредила о том, что планы изменились, запланированный прощальный ужин в честь погибших родных отменяется, его заменит поездка в больницу. Она, не глядя, пытается нащупать телефон; в кармане, на сиденье, мобильника нигде нет. Есть подозрения, что Грейс обронила его в хижине, когда заползала в комнату, теперь не имело значения место.

Фары машины подозрительно мигают. То отключаются, то включаются, они подливают масло в огонь, и тревога возрастает сию секунду, вынуждая девушку сосредоточиться на поездке. На монолог стоило ответить, дать понять, что намерения у обоих взаимны, но Грейс молчит. Все слова, даже более или менее подходящие застряли внутри, точно улитка пряталась в домике от приближающейся угрозы и боялась показать, что вообще-то она живая.

-Тебе необязательно комментировать. Пф, что я несу? Творится настоящий кавардак, не жизнь, а сплошная театральная драматичная сценка. И признание её идеально дополняет. Не достаёт фееричности, счастливого конца для двух сморщенных стариков, окружённых детьми и внуками, и большой пушистой собакой, – видимо судьба рассчитывает на иной исход для парочки, нет, нет, да вмешивается в славный порядок чередующихся событий. Предохранитель резко перегорает. Фары отключаются. От испуга Грейс поворачивает руль влево, и машина, подчиняясь пожеланиям водителя, накреняется, потому как съезжает с асфальтированной дороги в траву. Качающиеся, будто на быках на родео, Харви и Грейс, которая закрыла лицо руками, бросив руль на попечение скрючившегося юноши, едут по склону в чей-то двор, украшенный деревьями – не то яблонями, не то другими фруктовыми деревьями. Руль бешено дёргается. Парень, игнорируя перелом, лезет на рожон и закрывает собой Грейс, повинуясь неизвестно откуда взявшемуся чувству, что сейчас он сможет отплатить за хорошее отношение, за любовь, за внимательность, за поездку туда, куда бы самостоятельно Харви не отправился, за последний вдох. До встречи с ней ему не приходило в голову общаться с девушками, они его никогда не интересовали, ведь отношения не сулили ничего хорошего и полезного, а принимать недостатки изуродованного калеки мало, кто решиться. Дамы способны были заглушить одиночество, но не излечить упоительными пьянящими касаниями размозжённую в кашицу душу. Как лекарство от бессонницы, они вызывали бы привыкания и порождали зависимость, тогда юноша нуждался бы в регулярных порциях и уже не засыпал бы, ворочаясь перед этим несколько часов. Так было бы проще. Но он ждал. И дождался чуда, которое исцелило его. Машина сталкивается в страстном поцелуе с деревом на такой скорости, что сидящим впереди не помогла бы и подушка безопасности – и та подставляет несчастную пару, не открывается. Харви позаботился о том, чтобы Грейс пригнулась и оставалась под ним до тех пор, пока всё не закончится. Он встречает конец с достоинством: с улыбкой и слезами счастья на глазах.

ГЛАВА 5

"Разлука научит тебя любить по-настоящему"

Сиэтл, Центральная Набережная.

11:11.

Топазовые небеса гармонично контрастирует глубокой сапфировой гладе воды. Схожих оттенков сооружения идеально вписываются в пейзаж утреннего Сиэтла, дополненного расплывчатыми плавящимися в отражении в острие солнечных мечей фигур, старой кружкой, которая принадлежала покойному Харви Дэвису и составляющая список вещей, что он на неопределённую скованную в рамки неизбежного старения вечность оставил в потрёпанной при перевозке коробке. Спустя день после церемонии похорон его футболки, кофты, чёрные рваные джинсы, плакаты, постеры, пластинки, записи, дневники, синтезатор – всё, что нагло прятало в себе частичку хозяина, будто то фирменный аромат кожи и пота, отпечатки шершавых, неухоженных пальцев или еле ощутимое присутствие свободной души с её затянувшимися наконец уродливыми, но такими родными гнилыми ранами. Лечит не время, лечит его отсутствие, когда ничто не протекает более через ткани тела и не заставляет его стареть, пускать соки, раньше поддерживающие красоту внешнюю, в плодородную почву планеты вглубь, к ядру. Тогда прощаются несносные обиды, регенерирует нечто несущественное, а духовное. Времени нет, значит не придётся задумываться, что будет дальше, где поджидать конец чёрной полосы и встречать, мчась на всех порах, с букетом увядших гвоздик белую полосу, не подумаешь о смысле жизни и за что с тобой жестоко обошлись, не решишься снова на легкомысленной поступок и не почувствуешь, как стал жалеть о нём, не нарушишь данные обещания, не покричишь в подушку, не взбесишься с того, что из-за вчерашней истерики не можешь сегодня разлепить опухшие глаза, не окунёшься в омут, наполняя лёгкие тиной и вязкой смолой очередного уныния.

Хуже тем, кто жив. Особенно человеку,который любит тебя, Харви Дэвис, намного сильнее теперь, когда ты чересчур далеко. Нас разделяет ни небо, ни какая-то дорожка от земли до рая, километры между нами не сосчитать также легко, как это делают парочки, встречающиеся на расстоянии. Завтра Рождество. День, обещавший стать для нас завершающим в череде бесконечных обещаний себе, что завтра будет по-другому, что выход может быть есть, лишь запрятан так хорошо, что его не разглядеть, ведь мы ходим в темноте, нашаривая голыми руками острые наконечники. Я не умру в Рождественскую ночь. И пускай смысла по-прежнему нет и боль не отступает ни на миллиметр от моего сровнявшегося с зыбкой поверхностью сознания, я дала клятву перед тобой, целуя твои омертвелые пальцы под ореолом луны – символом нашей долгой любви – и вдыхая твой личный запах, чтобы удержать рядом настолько, насколько это возможно. Продолжу перевешивать одежду, перекладывать вещи, прослушивать пластинки, бездумно нажимать на клавиши. Единственное: я не вернусь в дом, где ты злился на меня, заботился, улыбался, делил со мной постель. Невыносимо ступать там, потому что это навеки территория Дэвисов, в том доме нет места Миллерам. Звонить Кассандре тоже тяжело. Когда слышишь её жалкие попытки поговорить о чём-то отдалённом сердце обречённо метается по грудной клетке. Хоть она и просила не обрывать провода с ней и Итеном, не думаю, что найду в себе силы набирать номер каждое воскресенье. Кстати, эта сладкая парочка планировала пожениться и пригласить нас на свадьбу на севере Италии..В Вероне, так называется город, в котором жили Ромео и Джульетта. Довольно романтично. Идеальное место для влюблённых, желающих связать друг друга узами брака и поделить свободу, что по одиночке даёт шанс покорить весь горизонт, но на одной только ноге. Представь, эти старинные итальянские отсыревшие домики, позолоченная фигура Джульетты, и бессмертие Шекспира в каменных изваяниях, ветряном шушуканье, в поклоне усопших травинок, в асфальтных избитых мириадами ног и лап склепах.

Планы изменились. Свадьба отложена до того периода в жизни, когда, кажется, притёрся к гибели родственника,череда плёночных фотографий окрашивается едкой краской маниакального счастья, могила трансформируется в комфортную перину для разложившегося мертвеца, и тешит мысль, что ушедшие давно не жаждут пролитой душевной воды, не вздыхают под гнётом отобранных мечтаний,а живые по-прежнему должны бросать игральные кости и побеждать в заранее проигрышной игре. Оттягивать время, стягивая глотку прутьями страха, твоя тётя умеет великолепно. Да не мне судить её трусость и выносить приговор стуком молотка по деревянной трибуне. Я нагрешила и сама. И теперь, отвернувшись от мировых вер, отказавшись от постов, сбив колени о пороги не моих домов и гостиниц, выползая из разных постелей в полном одиночестве, надеюсь когда-нибудь унять тревогу, что питается любовью к тебе и стремительно разрушает оболочку, которую ты когда-то отважно защитил. Люди должны бояться чувств. Безусловно. А вместо этого люди бояться неизвестности. Страшнее знать, что ты чувствуешь и глядеть, не имея возможности изменить что-либо, на то, как губят чувства человеческие отличительные черты, как крошится, словно песочное печенье, внутри головы разум, как прожорливая дымка голосистых дум обволакивает нечто извилистое и увесистое, присуще анатомической терминологии. И испытываемое тобой вынуждает биться о предметы вокруг, будто данный способ излечит от роя кусающих комаров. Их писк доводит до окончательной стадии безумства. Ты трогаешься умом. Что с того? Чувствам нет дела до твоих невыносимых мук. А если они предназначены тому, кому никогда более не будут нужны, то гигантизм их непременно задавит несчастного. Неизвестность же держит тебя с закрытыми глазами и не подпускает близко. В неё не окунаешься полностью. Нельзя определить её природу и убеждаться в том, из-за чего ты намерен страдать.

Я боюсь чувств. Ты покинул меня пару недель назад, забрав с собой факт взаимности нашей любви. И потому она душит меня каждую ночь, вынуждая просыпаться в холодном поту от нехватки кислорода.

В кармане в десятый раз надрывается гулкий мобильник. Это Эрвин Дуглас. Преданный товарищ и бывший лечащий врач семьи Дэвисов. Его прежняя роль – пристально следить за Харви, внуком давнего друга Кристофера, оберегать мальчишку от опасностей мира, заботиться о его здоровье и втереться в доверии настолько, чтобы уличный кот однажды позволил себе побыть домашним. Мужчина бросил врачевание, уволился с должности хирурга в местной больнице в Лис-Саммите, переехал в крошечную прокуренную квартиру в Мексике и изо всех сил боролся с неожиданно возродившимся пьянством. Он долго настаивал на том, чтобы поселиться неподалёку от меня и помогать с восстановлением после аварии, и укреплять положение во взрослом этапе. Однако я сменила фамилию, распрощалась с доказательством существования некогда знаменитых Миллеров, а после отправилась колесить по свету в поиске такого опиума, который заглушил бы разом всё ощущение пребывания в прострации.

Включая телефон на громкую связь, я нашариваю в кармане пальто потрёпанную упаковку Marlboro.

-В новостях объявили, что расследование закрыто. Смерть Томаса Миллера считают чистой случайностью: он вышел на балкон своего дома, закурил сигарету, да так неудачно, что нечаянно загорелся и погиб. Следователи замяли расследование, потому как ни улик, ни доказательств, ничего, что натолкнуло бы их на мысль об убийстве. Считаю, что это успех, юная Палмер.

-Не по телефону, дядя Эрвин. Не следует разбрасываться подобным так открыто. Хорошо то, что хорошо кончается.

-Верно подмечено. Чем планируешь заняться дальше?

-Похороню маму и сестру, затем заберу его вещи и уеду в Канаду, слышала там есть несколько хорошеньких университетов. Попробую устроиться вдали от родины, чтобы не натыкаться на прошлое хотя бы в окружении. А вы?

-Оу, не беспокойся обо мне, юная леди. Это вовсе неважно. Позаботься о себе. А твои друзья, как они отнеслись к твоему решению?

-На удивление чересчур спокойно. Рокси и Фред знают, что мне в Лис-Саммите не выжить, так что пожелали объехать весь свет и под старость лет навестить их.

-Отлично. Я безмерно рад, что остались ещё понимающие друзья, – по ту сторону мобильника с звонким щёлканьем зажигается газ, затем неприятно скрипит стул, видимо Эрвин поставил чайник и теперь садится за традиционный обряд чтения газеты.

-Надеюсь в конце моего пути...Он будет рад нашей встречи.

-Не переживай. Вы разнесёте небеса, убийственная тройка.

Конец.