Патология

Вокруг меня темно. 

Я в комнате с большой круглой кроватью. Я лежу на ней и по определённым причинам моё движение ограничено. Определённым, самый лучший причинам, по которым движения могут быть ограничены. 

На стенах горят красные огоньки, освещая комнату. Кажется, что здесь ещё несколько людей, девушек, которые ходили вокруг и что-то делали, но я не понял что, хотя был совершенно не против их присутствия. Совсем не против. Моё прекрасное зрение никто не отменял, и я никогда ещё не был так сильно за него благодарен.

Ко мне подходит одна симпотяшка, такая миленькая, её взгляд впивается в меня с жадностью, хотя мне хочется смотреть совсем не на глаза. Тяночки вокруг расходятся, а я не упускаю шанса посмотреть в последний раз, уже с другой стороны.

Симпотяшка подходит ко мне, стукая своими каблучками, и опускается на кровать. 

— Нравится тебе здесь, да? — говорит она, а я смотрю на её сладенькие губки.

Она прикусывает ноготочек и придвигается ближе, а я наблюдаю, как её пухленькие ляжки распластались на кровати, и мечтаю умереть в их удушье. 

Я что-то мурлычу в ответ, а она подносит свой аккуратный пальчик к моим губам, проводит ниже, к моей рубашке.

— Эм... — я сомневаюсь, но она не останавливается. — Что ты делаешь?

Она нависает надо мной, и мне открывается чудеснейший вид. Расстёгивает мою рубашку так быстро, что я и не заметил, как эта рубашка пропала совсем. Всё вокруг нас окутано бархатным бордовым одеялом, в комнате больше никого нет, но я чувствую себя не комфортно. 

Она делает недовольное личико. Такое, что мне становится гадко.

— Меня это не возбуждает, — говорит она и всё вокруг резко меняется.

Она садится на меня, и оценивающе смотрит. 

— Ты вообще себя видел? 

— Чего?

Мне тошно, мягкие наручники становятся стальными, я совершенно голый, а она смотрит на меня сверху вниз с отвращением.

— Говорю — фу, блять, я не хочу спать с тобой.

Меня прошибает пот, хочется выбраться, но я не могу пошевелится, и все вокруг смотрят на меня. Все те, на кого я пялился несколько секунд назад. Все эти секси тёлочки, от которых я не отводил взгляд. Теперь все они смотрят на меня, но по-другому.

— Чё это за патлы? Ты баба или кто? 

Я замечаю, что мои волосы разбросаны по всей кровати. Они слишком длинные, и мне становится стыдно.

— Ты ещё блять и красишься? — Она нагибается, и этот вид мне уже не нравится. Стирает мою слишком красную помаду.

У неё откуда-то появился ватный тампон, и она так стирает, что мне становится обидно, и мерзко, и я просто не могу сдержаться, а она только смеётся.

— Можешь хотя бы не ныть при мне? Мне, блять, и так противно.

И она стирает, стирает, стирает, а откуда-то из глубин сознания меня кто-то зовёт, и...

Я просыпаюсь.

Посреди комнаты — Макс. Таращится на меня.

Таращится. Макс. Ну, типа, смотрит. Макс.

— Рикки...

— Какого чёрта?

— Рикки, блять, я вижу.

Я чувствую усталость. Мне хочется завалится в кровать и дальше спать. Я не могу до конца осознать, что происходит, а ещё в голове всплывает этот странный сон. И почему мне такое приснилось? Я не уверен в своей внешности? В себе? 

Я всё ещё смотрю на Макса.

— Что?..

— Я МОГУ ВИДЕТЬ! — он кричит.

 Я сажусь на кровати, в голове явно что-то происходит, но я не до конца понимаю, что. Может, я не уверен в своём теле? Мне кажется, что оно не может привлекать девушек? Мне никогда не казалось, что я чувствовал нечто подобное, но может...

— Нет... — говорю я вслух.

Макс там пока рассматривает себя, а я трогаю волосы. Не такие уж и длинные. Трогаю губы — никакой помады. Ну конечно. 

Я опять смотрю на Макса. Произошло какое-то чудо? И почему я реагирую на это так спокойно?

— Как это возможно? — говорю.

— Я не знаю. 

— Нет, это же... — в глазах легко саднит. — Чёрт. — Беру телефон в руки и смотрю на время. — Пять утра. 

Я чувствую себя слишком разбитым и уставшим для пяти утра в разгар маниакального расстройства.

Макс подходит ко мне, садится на кровать и обнимает. 

— Макс... — говорю я недовольным тоном.

От него пахнет потом. Как и всегда. Но, кажется, у него сейчас самые смешанные чувства на свете, иначе он бы не стал поступать так странно. Когда мы в последний раз обнимались? Пожалуй, только в детстве. 

И несмотря на то, что нюней и размазнёй был я, эта инициатива всегда исходила от него. 

— Рикки, как хорошо, что ты у меня есть! — он говорит. 

Я не чувствую от этих слов чего-то приятного. Но всё таки обнимаю его в ответ. Как часто он был нужен мне и оказывался рядом, и как часто ему нужен был я? Никогда. Мне всегда так казалось. 

Даже после того лета, когда всё случилось. 

И я всё еще не чувствую, что нужен ему, даже в такой странной ситуации. Не понимаю, чего он от меня хочет. Пошёл бы Эма обнял.

Он меня отпускает.

— Может, тебе сходить к врачу? — мне нужна критика. — Или сразу к учёным, я не знаю. — Что-то объективное. — Может просто зрительный нерв каким-то образом восстановился?

— Нет, Рикки, это невозможно.

— Тогда, может, позвонить в скорую? Или в STEM? ВОЗ? NASA?

— Нужно проверить Эма.

Ну конечно. Эма.

Я кричу ему, что точно нужно кому-то позвонить. Потому что эта ситуация должна быть объяснена. Потому что всё это слишком странно.

✿✿✿

Мы долго обсуждали всё это в комнате Эма. Не сказать, правда, что всё это время мы разговаривали — по большей части молчали. Мне было неловко, эмоции Эма было понять сложнее, чем обычно, — учитывая, что я никогда их не понимал, — Максу, кажется, было плохо.

Какое совпадение, конечно, что наши комнаты рядом. Какое совпадение, что я опять живу вместе с братишкой. Какое совпадение, что мы все поступили в один колледж. Какое совпадение.

Я не знаю, что я чувствую. 

А нет, знаю. Мне плевать. И на Эма, и, возможно, даже на Макса. Всё, что случилось, — его вина, ему и нести ответственность. А то, что эта ответственность совершенно несправедливо перекочевала на плечи Эма и такое невероятное стечение обстоятельств должно вызывать хотя бы сочувствие, меня не колышет. Его нет. Ни сочувствия, ни жалости, ни грусти. 

Эм никогда мне не нравился по какой-то необъяснимой причине. Ну а я, кажется, никогда не нравился ему.

Пусть разбираются сами, как они это обычно и делают. 

В итоге мы решили, что нет смысла кого-то вызывать. Или кому-то звонить. Что-то делать. Самое логичное объяснение — Завес. А что ещё? Наш физический объективный мир на такое не способен, и те разумные существа, которые в нём обитают, не способны осмыслить или повлиять на то, что находится за гранью их понимания. Потому что люди — идиоты. Полные консервативных стереотипных представлений, где Завес — выдумка, а люди с психическими расстройствами — не достойны нормального общества. 

Нам не поверят. У нас могут возникнуть другие проблемы. Всё это слишком сложно и серьёзно.  

И теперь, когда мы нашли мало мальски адекватное объяснение, мне стало легче. Мы перешли к тому, что, очевидно, слепота каким-то непостижимым образом перешла к Эму. Окей, если бы это были два разных события — появление зрения и его утрата, — объяснить их было бы действительно трудно — и связать с Завесом тоже. Но стоило одному важному вопросу придти Максу в голову, и всё встало на свои места.

Или ещё больше запуталось. 

"А у тебя яйца вдруг не появились?" — сказал он, и всё перевернулось.

Все мы трое тут же проверились. На месте. У каждого. 

Посмеялись. 

Не знаю, что тут смешного, ситуация-то максимально патовая, наверное поэтому и смех вышел каким-то нервным.

А ещё я точно чувствую, что у меня некое подобие светлых дней. Вчера я сильно волновался и еле заснул — я был в новой обстановке, на новой кровати, в новой жизни. Будь у меня маниакальные симптомы в их нормальном проявлении — я бы уже прыгался от любопытства и оббегал всё общежитие, но у меня такого желания нет. 

Высказываться я не хотел, но Макс сам это заметил. Пришлось признать, что и со мной произошло что-то странное. 

Через некоторое время мы всё же вернулись к этому утру. Первая лекция. Новые знакомства. Моё сердце пропускало всё больше ударов, когда время близилось к девяти. Я всё делал медленно. Оттягивал приближение этого момента.

Потому что меня не волновали Макс и Эм. Плевать на них. Сами справятся. А вот у меня появилось кое-что невообразимое.

Светлые дни.

Дни между манией и депрессией. Дни, когда ты совершенно нормальный. Когда ты не просыпаешь в пять утра или двенадцать дня. Когда ты не гонишься за постоянно сменяющимися мыслями или не лишён желания двигаться. Когда ты можешь сконцентрироваться на действии или вообще хочешь чем-то заниматься.

Когда ты, чёрт возьми, здоров. 

Нормален.

Именно в таком состоянии я пойду на лекцию. И в таком состоянии я встречу своих одногруппников. Нормальным. Со свободным разумом. Не отягощённый ненужными мыслями. Просто я — нормальный парень. Интересный, дохуя умный, нормальной ориентации. 

И вот почему я волнуюсь. А если я — нормальный я — тоже ненормальный? 

Светлые дни — маленькая тропинка между огромными дорогами. Неделя, в лучшем случае, между месяцами мании и депрессии. И за эту неделю происходит только две вещи — я ненавижу себя за все те позорные ужасные поступки, что сотворил в мании, и все те гениальные потрясающие идеи, что не смог воплотить в депрессии. 

Думаю обо всём, что было, когда мой разум был переполнен дофамином. С кем и как я разговаривал. О том, как в очередной раз неловко признавался в любви, а меня отвергли. О всём том ужасном, что я наговорил, и постыдным, что сделал. Пытался восстановить режим. Исправить оценки. Наладить общение. С кем-то помирится, а с кем-то — разойтись навсегда.

Думаю обо всём, что было, когда моему разуму не доставало дофамина. Когда я пропускал уроки, притворялся больным, целыми днями лежал. Когда редко выполнял домашнее задание, не отвечал на сообщения друзей, общался вяло и скучно, не понимал шутки, избегал общения. Думал о чём-то совершенно ужасном. Делал нечто ужасное и неправильное. 

Я — хранилище постыдных поступков и мрачных мыслей. 

Иногда я не понимаю, какой я. Эти два противоположных состояния захватывают меня настолько, что я не могу вытащить оттуда мою личность. Настоящую личность. 

Я одеваюсь. Макс опять ушёл к Эму. Даже думать не хочу о том, что они собираются с этим всем делать. И меня посвящать они, видимо, не будут. 

Я надеваю лонг, а поверх — футболку. Плевать, что на улице жарко. Надеваю сережки — их у меня дохуя. Напокупал, пока был в депрессии. И в мании.

И самое важное — косметика. Тонкий момент.

Нет, я не педик. Нет, я не состою в рок группе. И уж тем более — нет, я не транс.

Я наношу немного светлого консилера, чтобы скрыть синяки под глазами. Немного туши. Чёрная подводка. Блеск для губ естественного цвета, и ещё парочку штрихов — и никто даже не заметит. По крайней мере с далека.

И выгляжу я охуенно. Сексуально. И похуй, что думает та тёлочка с моего сна. Девчонкам должны нравится ухоженные парни. Это ведь логично — девчонки ухаживают за собой и, соответственно, ищут себе такого же парня. 

Я всегда так говорил Максу. Чтобы найти девушку — нужно думать, как девушка. Он говорил, что это не так работает.

В итоге, конечно, у этого пидрилы было как минимум пять девушек, а у меня — ноль. А он — антипод ухоженности! Более того, иногда мне кажется, что он делает всё наоборот...

Я пользуюсь пенкой для умывания, гелем для душа и шампунем, а ещё я наношу кондиционер и всегда укладываю свои волосы. Я обрезаю кутикулу и ровно стригу ногти. Я бреюсь и использую патчи для глаз. 

А этот только ковыряется в носу и моет волосы раз в неделю. Порванные носки он носит пока те не сотрутся, у него одно полотенце для всего, а однажды он помылся моим кондиционером, потом жалуясь, что тот не пенится. 

Всё это, конечно же, до слепоты.

Хотя даже слепота не освобождает его от такой ответственности. Он — отвратителен.

А так как теперь я нормальный, то обязан влюбиться. В очередной раз. И какая-нибудь девушка влюбится в меня. Однозначно.

Именно поэтому я всегда общаюсь в компании девчонок. Чтобы найти девушку — нужно втиснуться в их круг. И там я всё пойму. Мне всегда хватает только одного взгляда — и вот я уже влюблён.