точка (не)возврата

ПРОЛОГ

Дневник записей Киёши Химиока

Здесь почти всегда шумно. И почти всегда витает странноватый запах, с которым спустя некоторое время срастаешься.

Здесь почти нет дверей, за исключением той огромной и неприступной, что отделяет это место от остального мира.

Здесь я работаю уже много десятков лет и моё время близится к концу, именно поэтому я решился начать вести этот дневник, ведь людям моей профессии это необходимо.

***

Короткий стук и в его личное пространство внезапно врываются. Мужчина пугается, выпуская чернила из рук и на листе бумаги тут же расползается сочная клякса.

— Химиока—сан, у нас новенький! Нужна ваша помощь! — с энтузиазмом осведомляет его молодой парнишка.

— Иду, — мужчина торопливо прячет записи в стол и следует за юношей.

***

Лето, июль, 7 число.

В комнате стоит жара. Воздух пропитан влажностью, кажется, сами стены скоро расплавятся.

Нож быстро орудует в умелых руках, коротко стучась об кухонную доску, легко разделывается с овощами. Бульон шипя, источает аппетитный аромат мяса и приправ, призывая принюхиваться и заставляя облизываться. Ложка, полная красной жидкости дегустируется — губы расплываются в довольной улыбке.

Радио неприятно шуршит, перескакивая со станции на станцию, а проворные пальцы, не выпуская ложки, настраивают приёмник. Громкий яркий голос работника радиостанции поздравляет с традиционным праздником Японии и обещает день, богатый на события и эмоции, снова вызывая улыбку на пухлых губах.

Повар с головой уходит в готовку праздничного ужина, ничего не замечая вокруг себя, поэтому...

... в свисте чайника легко прячется осторожный хлопок двери, кипящий в кастрюле бульон топит тихие уверенные шаги. Руки, обманчиво по-свойски обхватывающие со спины за пояс, вводят в заблуждение, усыпляют бдительность.

— Забыл что-то? — глаза щурятся от нахлынувшей нежности.

— Я ничего не забываю. Не забыл и как ты украл его у меня, — шёпот змеёй проникает в ухо и это последнее, что успевает расслышать Шингёджи перед тем, как его приложат головой об деревянный стол.

После резкого удара жертва оглушена — в голове царит полнейшая какофония. Парень отключается секунд на тридцать, но нападавшему хватило этого времени, чтобы развязать собственный галстук.

Руки заломили за спину, и не успел Канемитсу отойти от шока, как запястья сдавила тугая лента. Парень распахнул глаза, дёрнулся, забарахтался — вырваться не получилось, зато удалось разозлить нападавшего.

Боль выбила искры из глаз, когда связанные у запястья руки с силой дёрнули вверх, выкручивая из суставов. Парень пошатнулся — от недавнего удара ещё ломило в висках, а собственные ноги отказывались его держать. Упасть ему не дали, чужие руки подхватили и резко развернули его.

— Ну здравствуй, абитуриент номер 135, — ухмыльнулся Сагара, замечая в глазах напротив удивление, образовавшееся за долю секунды, как только паренёк узнал его, — Давно не виделись, как жизнь?

Кровь из рассечённой об стол брови мелкими каплями скатывалась по лицу юноши. Мужчина потянулся к парню, откидывая слипшуюся от крови прядь волос с лица, оставив на коже тёмную полосу. Шингёджи отшатнулся от него, отходя назад. Кровь засохла у его век. Было трудно сфокусировать взгляд на приближавшемся к нему мужчине.

— Молчишь? Считаешь меня недостойным собеседником? — чётко выполненный прямой удар в живот отправил Канемитсу на пол, но не вернул способности говорить. Мужчина наклонился над согнувшимся парнем и схватив того одной рукой за волосы, потащил обратно. Потоки звуков смешались — доска, кастрюля, ножи, вилки — всё летит со столешницы, на которую тут же его и опрокидывают. Шингёджи тихо зашипел, как кошка, приземлившись на пострадавший живот.

— Ты прав. Где много слов, там мало дела, — ехидно звучат слова, но Шингёджи не слышит их, всецело концентрируясь на новых ощущениях. Он чувствовал, как чужие пальцы в нетерпении расстёгивали пуговицы на его рубашке, потом ощутил сильный рывок, и оставшиеся пуговицы бусинами рассыпались по полу. Острые зубы впились в изгиб его шеи, прокусывая тонкую кожу. Юноша до крови кусает губы, лишь бы не закричать в голос, потому что то, что происходит сейчас — ужасает его.

Мужчина с хлюпом отрывается от его шеи.

— А он посчитал меня недостойным его любви и выбрал тебя, — Шингёджи спиной почувствовал горькую усмешку, скривившую тонкие губы, — Хочу... — начал прямо и уверенно. Так, что даже сомнений не осталось — чего именно «хочет», — ...оценить его выбор.

Шингёджи показалось, что он перестал дышать. Сознание заполнила паника. Тело будто онемело и не слушалось своего хозяина. Его отчаянная попытка выбраться из плена пресеклась на корню – мужчина прижал его коленом к столу и надавил до хруста в костях. Он навалился на Канемитсу, просовывая под него руку и расстёгивая джинсы, а другой блокируя любые движения.

Юноша тяжело дышал, брыкаясь и пытаясь ногами отпихнуть от себя насильника, который с удовольствием ощущал дрожь его тела своим.

— Пусти! Ублюдок, пусти!

Насильник никак не отреагировал на внезапно прорезавшийся голос его жертвы, улыбаясь прозвучавшим в истерике оскорблениям.

Одним резким движением с парня были спущены джинсы вместе с бельём.

В глазах стояли злые слезы, затапливая их болью и отчаянием.

Это злость.

Это боль.

Это бессилие и стыд.

...это стол, за которым он завтракал, обедал и ужинал в компании любимого человека, а Шингёджи теперь скатерть, нет — подстилка, об которую сейчас вытирают ноги, втаптывают в грязь, убивают его морально.

Он барахтался как живая рыба на разделочной доске, глотая ртом воздух. Жалкий, бесполезный, ничтожный. Не способный постоять за собственную честь и прервать момент своей слабости, унижения, беспомощности.

Насильник будто бы знал, что никто не придет на помощь и не спешил. Смаковал. Наслаждался. Играл. Ублюдок забавлялся, сжимая и выкручивая его соски, сдавливая его яйца и елозя по чёртовому столу член. Он лапал его, как кусок мяса, не скупясь на щипки и удары. Унижал. Растаптывал. Чувствуя, как дёргается под ним тело, разрушается душа. Какая власть – ломать человека!

— Раздвинь ножки, малыш. Должен же я понять почему из нас двоих он выбрал тебя, — грубый шлепок пришёлся по ягодицам, вырывая из горла Канемитсу болезненный стон.

— Урод, — шипит он, стиснув зубы и ещё плотнее сжимает ноги.

Мужчина довольно ухмыляется. Стальные пальцы ухватываются за бедра и тащат тело по столу. Грудь и живот жжёт царапинами и занозами от дерева. Вскоре такие же появляются и на спине, благодаря стараниям когтей мужчины. Этого мало, решает он и тянется за специями на том же столе. Вой парня ласкает слух, доводит до исступления, заставляя ещё сильнее втирать перец и соль в кровавые раны.

Сагара отстраняется, любуясь на своё творение. Истерзанная кожа красивой подтянутой спины словно живое полотно в руках художника. Грудь тяжело вздымается вверх и вниз. В кровавом месиве каши едва можно отыскать лопатки, двигающиеся в такт сиплому дыханию.

Шингёджи обессилен, его глаза медленно закрываются, а тело, почувствовав передышку, чуть расслабляется. Кажется, что от потрясения он скоро отключится.

Вжиииик.

Звук, с которым сердце ухает вниз.

На фоне обретаемого покоя громовым раскатом разносится звук расстёгиваемой молнии.

Один—единственный звук, который заменяет тысячи слов.

Когда два обмазанных майонезом пальца проникают в узкую щель, Шингёджи не издаёт ни звука, только морщится и кусает уже истерзанные губы.

Нежные стенки разрываются, пальцы толкаются дальше, растягивая, а майонез обжигает нутро.

Подонок приподнимает его зад, уткнув лицом в стол и плюёт ему в разодранный анус. Шингёджи брыкается ногами, что—то твердое тычется между ягодиц, и он не в силах это остановить.

Боль яркой вспышкой в красных глазах обрушивается на него, разрывая тело на части.

— Тугой как целка! Он тебя вообще опробовал или вы спите на разных кроватях, живя в одной квартире?

Мерзкие слова проникают в пока ещё живой мозг, кислотой разъедают душу, которая уже в клочья.

Парень напрягается всем телом, он знает – так будет больнее, но ни за что не дастся сам этому сукину сыну.

— Расслабься, я тебе помогу, — притворно ласково шепчет мерзавец, — Как он тебя в постели называет? Канемитсу?

Шингёджи стиснув зубы молчит, стараясь подавить рвоту, подступающую комком к горлу с каждым новым толчком, что вдалбливает его тело в стол.

— Мимо, не так ли, Шин?

— Не смей! — рычит он, слыша родное обращение с ядовитого языка.

Губы насильника складываются в довольную улыбку: попал.

И Шингёджи отчаянно крутит головой пытаясь не слышать звуков его имени: «Шин, Шин, Шин...»

Он кричит изо всех сил и, если бы только от боли: он не может позволить этой мрази называть себя так.

— Кричи громче, а то никто не услышит, — издеваясь просит его Сагара, специально делая резкие и грубые рывки.
Канемитсу против воли слушается. Из разодранной глотки вырываются стоны – утробные, нутряные, исступлённые вперемешку с отборным матом, которым, до этой поры он не владел.

Сагара рычит в экстазе, разводя ягодицы парня до такой степени, что рвутся сухожилия и мышцы. Будто бы вогнать член — ему мало, нужно разорвать его пополам.

Кончая, ублюдок шепчет ему: «Шин...»

Можно ли ненавидеть собственное имя?

Он ненавидит.

В какой—то момент стало тихо, и они оба знали — почему.

Сагара поднимается, застёгивает брюки, не сводя глаз с эмбриона, безжизненно лежащего на столе.
Он сломал его.

Мужчина подходит и рывком переворачивает обмякшее тело на спину, нацепляя приспущенные джинсы потому что не уверен, что сможет сдержаться и не засадить ещё раз. А ещё потому что знает — куклы не могут одеваться сами.
В том, что парня, смотрящего куда—то сквозь него можно охарактеризовать как—то иначе он сомневается. Собрать себя по кускам после такого невозможно. Он и не даёт ему, поднимая с пола нож и направляясь к жертве...

«С Танабатой тебя, Мису-кун» горит алым огнём на груди, а Сагара сильнее давит на нож, вырисовывая последний кандзи на изрубцованной коже.

Хлопок двери звучит неожиданно громко, но этого некому заметить.

Здесь больше никого нет. Здесь только отсутствие надежды и отсутствие вообще всего.

Здесь пустота и нежелание жить дальше как итог всему, что произошло.

За закрытыми глазами мелькают кадры, а в ушах клокочут хриплые стоны.

Его стоны, адресованные совсем не тому.

Стыд.

Не стереть из памяти, не вычеркнуть этот день из жизни. День, который раньше был для него особенным, теперь он не забудет его никогда. Будет помниться каждая минута этого дня каждую минуту всех последующих.
Насилие не проходит бесследно, оно остается в крови. Оно впитывается в тело, вгрызается в душу. Оно оседает на дне, на краю подсознания, напоминая о себе, раз за разом. И выхода нет, никогда не будет. Потому что нельзя вытащить то, что пробралось внутрь. Не содрать кожи, которой его касались – она его, она с ним навсегда, как вечная память произошедшему.

И никогда всё не станет таким, как было прежде. Рубеж «до» и «после» теперь чётко делил его жизнь.

***

Пустая чернота полыхала вокруг. Окружающее таяло масляными красками.

«Какого чёрта» проносится в мыслях.

Рука на ощупь находит включатель.

Взгляд обычно безмятежных ореховых глаз обеспокоенно проходится по комнате, высматривая одну нужную фигуру среди общего бедлама.

И когда наконец находит...

Они с Шингёджи были вместе сколько он себя помнил. Старшая школа Шидо свела их, Токийский университет не дал разойтись, а работа в абсолютно разных специальностях и с разными графиками ничуть не гибкими только подтолкнула к следующему шагу — покупке совместного жилья, что укрепило их связь ещё сильнее.

Шин, этот по уши влюбленный в него мальчишка всегда был рядом, каждую секунду его свободного от работы времени и Арате, который конечно не признается, это нравилось. Он настолько привык к этому, что иное у него в голове не укладывалось.

Они были абсолютно разными.

Шингёджи был шумным, весёлым, неугомонным, вечно допекавшим человечество вокруг себя. Восторженный самой жизнью, он всегда умел найти ложку мёда в бочке дёгтя, но у него никогда не получалось следовать той же заповеди с Мису. Он всегда паниковал, нервничал и уходил в себя стоило возникнуть малейшему напряжению в отношениях с Арата.

Арата же всегда отличался трезвым рассудком, собранностью и отсутствием паники. Перед лицом проблем любой степени тяжести, он всегда сохранял полнейшее спокойствие.

Он никогда не позволял себе эмоционально расслабляться и его мозг работал как часы, всегда просчитывая все возможные и невозможные варианты решения тех или иных задач.

Выдержка и полнейший самоконтроль были его главными принципами, которым он всегда безоговорочно следовал. Но только не когда дело касалось Шингёджи. Когда дело касалось Шингёджи...

...всё сразу летело к чертям.

Когда Арата различает силуэт на кухонном столе он сразу понимает, что точка невозврата уже пройдена. Что случилось что-то непоправимое и что этот процесс обратить нельзя.

Он подходит ближе и в тот момент, когда его глаза запечатлеют, а мозг отказывается воспринимать, в душе образовывается огромная дыра, в которой ощущается лишь пустота.

Мису не верит глазам и, если бы только своим. Взгляд Шингёджи, которого он прежде у него никогда не видел, ничего не выражает, только смертельная тоска заполняет зрачки.

Он сгребает тело со стола, валится с ним на колени и его рвёт на части так, что по венам стынет кровь. Его онемевшие руки с трудом держат в объятьях обмякшее неподвижное тело.

Мужчина раскачивается из стороны в сторону как будто бы убаюкивая свою ношу или себя — обоих, наверное, каждый раз наклоняясь и задерживая дыхание, целует лоб парня.

Он сидел на полу их кухни, держал парня на руках и плакал. Он не знал, сколько он так просидел.

Сквозь слёзы и кровь, что отпечатывалась на нём каждый раз, когда он целовал родное лицо, он видел Шингёджи — счастливого, радостного, в классе студсовета, оживлённого на улице, в аудитории внимательного и наблюдательного, во время их каникул взбудораженного и влюблённого, улыбающегося ему своей чистой и ничем не замутнённой улыбкой, печального и грустного, когда Арата приходилось уезжать в командировки, сжавшегося в комок после неосторожно сказанного им слова, чмокающего его в ладонь или со смехом увернувшегося от поцелуя, а так же смотрящего сквозь него своими огромными глазами, в которых уместился бы целый океан, но вместо него плескалась пустота. Он видел его разным, но таким пустым — впервые.

Время будто останавливается, замирает для них двоих, запирая в этом отрезке времени и всё вокруг перестаёт существовать. В долю секунды его мир взрывается, обрушиваясь на плечи.

Так больно. Это слово словно вбивают в него ножом. Ощущается одно: сознание того, что ты готов сделать всё, что угодно, пойти на любое преступление, на подлость, на убийство. Лишь бы найти его...этого ублюдка, который даже оставил послание для Мису, вырезал прямо на сердце.

Он целует мальчишку в макушку и сильнее прижимает тело к груди, шепчет:

«Я найду его»

***

У Араты всегда были способности к юриспруденции, и он никогда не жалел, что посвятил свою жизнь этому делу. Учеба в университете, а после успешная карьера адвоката, но сегодня его ожидал полнейший провал, который мог отбросить его на пару ступенек назад карьерной лестницы. Присяжные были на стороне обвинителя. В их глазах читалось полнейшее отвращение к подсудимому. А в его собственных рукавах не оставалось больше никаких доводов, доказательств и уловок, к которым так часто прибегают «хорошие» адвокаты — и конечно же после такого провала он себя к ним не относил, но не сказать, что был этим расстроен. И в момент, когда судья вынес вердикт:

— Виновен.

На долю секунды показалось будто бы губы Мису тронула улыбка, которую он дарил лишь одному человеку в зале суда — своему клиенту...

Получить это дело не составило труда. Буквально напроситься, надавить и получить желаемое. Нет. Это было гораздо больше, чем просто желание, это была необходимость. То, без чего он не смог бы жить дальше.

Никто и не заикнулся о его личной связи с жертвой, никто не обвинил в предвзятости. Никто и не знал, а кто знал — молчал, поскольку связи действительно больше не было — Шингёджи связывало сейчас совсем иное, а именно вязки — несколько метров фланелевой ткани, сложенной и простроченной в виде толстого жгута — замена старой доброй смирительной рубашки, ушедшей в историю.

Двое полицейских переглядываясь, одевают на виновного наручники и Арата сочувственно вызывается сопроводить теперь уже бывшего клиента до тюрьмы и до его камеры.

Начальник тюрьмы встречает адвоката ехидной улыбкой

— Не повезло? — скалится мужчина приличного возраста, переводя взгляд с Мису на арестанта, замечая в глазах последнего утробный страх.

— Нужно уметь проигрывать, — притворно вздыхает Арата и пожимает руку главному надзирателю в качестве примирения. Эта вечная непрекращающаяся война между обвинением и защитой, но не сегодня. Сейчас они на одной стороне закона, — Слышал, он насильник и любит мальчиков, что помладше, — уходя непринуждённо бросает Арата, с удовольствием отмечая реакцию остальных «постояльцев» тюрьмы.

Ведь кому как не ему лучше знать отношение зеков к преступлениям подобного рода.

***

В тёмном влажном коридоре тускло горит фонарь. Комнаты полны решёток, за которые рыча хватаются арестанты. Большинство камер пусты, но местоположение заключенных выдаёт шум из другой части коридора.

Связи никогда не бывают лишними, думает Мису, заботливо усаженный на жёсткий железный стул и наблюдает, как новые названные братья Сагары по очереди делают из него сестричку (раз за разом).

***

— Как твой пациент? Сколько он уже здесь? Полгода? — участливо интересуется коллега—психиатр, зашедший в перерыв на чашку кофе, застав доктора Химиока врасплох при ведении каких—то записей, больше напоминающих личный дневник, чем очередную историю болезни, на что он сам сослался, быстро убирая тетрадь в стол.

— 8 месяцев. По—прежнему. Изнасилование очень сильно подрывает душу. Думаю, он здесь надолго.

— Провести остаток жизни в психушке для такого молодого парня — смерть была бы лучшим выходом, как думаешь? — потянулся в кресле мужчина, отставляя чашку на стол.

— Ну теперь у него появилась компания.

— Компания? Так он же в одиночке был. Ты сделал исключение?

— Не я, он сам.

— Проснулась тяга к общению? Хм, может теперь всё пойдёт на лад?

— Кажется, они уже «в ладу» и боюсь, что это не лечится.

Доктор снял пенсне, всматриваясь в линзы, видя там понятное что—то ему одному.

***

— Как вы здесь оказались, Мису?

— Я убил человека, — говоря это юноша сморщился, казалось, что он чувствовал отвращение к себе за этот поступок, — Он заслужил, — внезапно продолжил он и его губы скривила довольная улыбка. Нет, он был горд и не чувствовал вины за содеянное, отвращение предназначалось тому, кого он за человека не считал. Именно это слово, подобранное им самим, покоробило его, вызывая целую гамму чувств.

— Здесь сказано, что вы скрыли от следствия и суда свою причастность к делу в силу своей... невменяемости, — мужчина постукивал пальцем по каким-то документам, внимательно следя за реакцией пациента, — Почему вы это сделали?

— Здесь же написано, — парень протянулся через стол к доктору, пристально смотря в его, прикрытые пенсне глаза и ткнул пальцем в документы, — В силу своей невменяемости. Я не знаю почему, — юноша вернулся в сидячее положение, убрав пальцы с документов.

— Вы знаете, Мису. Скажите мне, почему?

— Не могу, — пациент сомкнул губы, словно запирая рот на замок, показывая своё нежелание продолжать беседу.

— Можете, — врач снял пенсне, протирая платком линзы, — только не хотите.

— Не хочу, — безучастно отозвался он кивком головы, — Доктор, пожалуйста, не нужно этого.

Доктор стал ещё тщательнее протирать запотевшие в его руках линзы.

— Я должен знать, опасны ли вы для общества. Всё—таки за вами убийство, хоть и косвенное. Тот человек ведь скончался в тюремной камере не без вашего участия.

Парень только хмыкнул.

— Расскажите мне, как всё было. Вы же хотите когда—нибудь выйти отсюда, без вашего сотрудничества я не смогу гарантировать это.

Юноша не обмолвился и словом, только глаза всё сказали за него, в них был ответ, в котором так нуждался доктор. Умиротворение. А хотел ли пациент отсюда выйти?

— Я... — начал он было и осёкся, — Я не могу простить себе, что позволил такому случиться. Я не уберёг его. Только моя вина в том, что произошло.

— Вы воспринимаете заключение здесь как расплату за свою вину?

И снова вопрос доктора остался без ответа. В потухших глазах вдруг отразилось изумление. Расплату?

Врач прикусил губу и опустил голову, кажется смиряясь с чем—то ему неподвластным.


Доктор закрыл папку с документами, приподнимаясь со стула.

— Пойдёмте, на сегодня закончим. Ваш сосед, наверное, уже заскучал.

Кивок и глаза напротив уже заполняются неизбежным больным счастьем.