Игра в кошки мышки: Вкус карри и тишины.
Утро пришло мягко, разливаясь солнечным светом по строгой комнате Бакуго. Ланава приоткрыла глаза, ощущая странную, тёплую тяжесть на животе и в руке. Сознание прояснялось медленно.
Она лежала на краю кровати, а он… Он сидел на полу, спиной к матрасу, его голова, тяжёлая и беззащитная во сне, покоилась на её пушистом хвосте, который он использовал как подушку. Но самое невероятное — его рука. Его большая, сильная рука до сих пор держала её за ладонь. Их пальцы не просто соприкасались — они были переплетены, сцеплены с такой естественностью, будто так спали всю жизнь.
(Уже утро…)
В её животе скрутилось странное, щемящее чувство. Она не могла отвести от него взгляд. Без привычной ярости, без гримасы раздражения, с расслабленными чертами лица он казался… другим. Молодым. Почти беззащитным. И таким милым, что у неё перехватило дыхание.
Он почувствовал её взгляд. Его веки дрогнули, а затем открылись, мгновенно фокусируясь на ней. Всё его тело напряглось, но руку он не отпустил.
— Тц, чё уставилась, как баран на новые ворота? — его голос был хриплым от сна, но знакомо колючим. — Щас как взорву, мигом про все свои нежности забудешь.
Но его слова пролетали мимо неё. Она не слышала угроз. Она слышала его сердце — или так ей казалось, — потому что его пальцы лишь слегка сжали её ладонь в ответ. В ответ на её мысль? Или на её улыбку, которая расплылась по её лицу сама собой?
Она сжала его руку в ответ, закрыла глаза и позволила улыбке остаться.
(Я знаю, Бакуго. Ты ведь не злишься.)
Она чувствовала на себе его взгляд. Не колючий, а изучающий, заинтересованный. Её собственное сердце откликнулось учащённым стуком.
— Заткнись, кошатина, — пробурчал он, наконец отводя взгляд, но не отпуская руку. — Не строй из себя тут ясновидящую. И убери свой хвост, он мне нахрен не сдался, поняла?
Она проигнорировала и этот выпад, наслаждаясь тишиной и странным уютом этого момента. Потом, осторожно, чтобы не потревожить его, задала вопрос, который вертел у неё на языке:
— Бакуго, что ты обычно ешь на завтрак?
Он нахмурился, явно не ожидая такого поворота.
— Можно, я приготовлю?.. — добавила она, уже напрягаясь в ожидании резкого отказа.
Он промедлил. На секунду дольше, чем обычно. Потом буркнул, глядя куда-то в сторону:
— Тц, сама напросилась. Ешь что скужут, кошатина. Я обычно жру острое карри с рисом, но если ты накосячишь, пеняй на себя. И не вздумай добавлять туда всякую кошачью хрень.
Это было… разрешение. Почти. В её глазах вспыхнула решимость. Она легонько улыбнулась, прокручивая в голове знакомый рецепт. Она много раз готовила карри дома для сестры и мамы. У неё получалось.
Полная решимости к новой цели, она начала осторожно двигаться, пытаясь высвободить свой хвост из-под его щеки.
— Эй, кошачья морда, ты прямо сейчас собралась? — его голос прозвучал резко, и он вдруг вскочил, всё ещё держа её за запястье. Его хватка была крепкой. — Лежать тебе надо, а не карри тут варить, понял?
Его слова, обычно такие злые, сейчас прозвучали странно — как замаскированное беспокойство. Его пальцы дрогнули, когда взгляд скользнул по ней, и он, должно быть, заметил следы вчерашнего — бледность, тени под глазами.
— Бакуго… отпусти, мне больно… — тихо сказала она, тронутая его реакцией. — Я… так благодарна тебе за вчера… Позволь мне тебя отблагодарить. И сделать то, что я хорошо умею. Я приготовлю тебе карри. — Она заглянула ему прямо в глаза, не отводя взгляда.
Он что-то пробормотал про «больно ей» и «как будто мне твоё карри упёрлось», но его хватка ослабла.
— Сиди смирно, кошачья морда, я сказал, — проворчал он, но уже без прежней убедительности. — Не хватало, чтоб ты тут сознание потеряла, пока готовишь.
Но она видела, как его рука разжалась не до конца, пальцы слегка дрожали, выдавая внутреннее волнение. Увидев её непоколебимую решимость, он наконец тихо буркнул: Хорошо, только если не будешь делать ничего опасного.
Она мягко высвободила запястье и, прихрамывая от ноющей боли во всём теле, направилась на крохотную кухню в его комнате. Подняв рукав, она мельком увидела свежие синяки на коже, но промолчала, спустив ткань обратно. Я должна приготовить карри.
— Тц, как будто мне нужна твоя готовка, — донёсся его голос сзади. Он стоял в дверном проёме, скрестив руки, наблюдая за каждым её движением. — Но раз уж взялась, не накосячь там. И не веди себя, как долбанутая кошка, поняла?
Она полностью погрузилась в процесс. Руки, привыкшие к работе на кухне столовой, двигались ловко и уверенно, нарезая овощи, помешивая соус. Она забыла, что он стоит рядом, и начала едва слышно мурлыкать под нос, а её хвост непроизвольно покачивался в такт в такт каким-то внутренним ритмам.
Когда аромат готового карри заполнил комнату, она поставила две тарелки на стол. Повернувшись, она поймала его взгляд. Он смотрел на неё не с раздражением, а с тем самым заинтересованным, изучающим выражением, которое она заметила утром.
— Бакуго, покушай, пожалуйста… — смущённо проговорила она, опуская глаза. Щёки её горели, но на губах играла довольная улыбка. (Я сделала это… хоть и осталась совсем без сил.)
— Тц, чего уставилась? Жрать-то давай, а не стой столбом, — отозвался он, уже усаживаясь за стол. — И чтоб вкусно было, а то…
Он не договорил. Она села напротив и взяла ложку. Первый вкус тёплого, идеально сбалансированного карри — с мягкой обволакивающей основой и точной, бодрящей остринкой — окутал её, как воспоминание. Он вернул её в детскую кухню, к маминым обедам, к ощущению простого уюта. Она закрыла глаза, расплывшись в улыбке.
Открыв их, она увидела, что Бакуго тоже съел свою первую ложку. Он не сказал ничего. Просто ел. Быстро, почти жадно, но без обычного для него безразличия к еде. Он оценивал. И, судя по тому, что тарелка пустела, оценивал положительно.
— Тц, чего улыбаешься, как дура? — бросил он, не глядя на неё. — Ешь давай, раз приготовила. И на меня не смотри, раздражаешь.
Они доели в тишине, нарушаемой только звоном ложек. Когда она встала, чтобы забрать тарелки, рукав её рубашки задрался, снова обнажив синяки. Порция ветра из открытого окна донесла до него её цветочный аромат, смешанный теперь с запахом специй.
Он смущённо, почти резко схватил её за руку, тянувшуюся к его тарелке.
— Да чего это ты? Дай сюда, сам уберу. И не строй из себя развалюху, кошачья морда.
Его прикосновение было горячим и неожиданным. Она вздрогнула, одёрнула руку и молча села обратно на стул, наблюдая, как он моет посуду — быстро, эффективно, будто атакуя грязь. Утренний свет заливал кухню, и в её голове проносились мысли. Благодарность, усталость, странная пустота, смешанная с теплом.
Пора возвращаться. Открывать столовую. Существовать в своём обычном мире, далёком от взрывов, тоннелей и этой тихой комнаты с запахом горелого сахара и карри. Когда он закончил, она поднялась.
— Бакуго… не буду тебе больше мешать. Спасибо за помощь. За… за всё. Мне пора вернуться в академию.
Он стоял, вытирая руки, и не смотрел на неё. Его профиль был напряжённым.
— Тц, иди уже, соплятина, — бросил он в пространство. — И чтоб больше не попадалась мне на глаза в таком виде.
«В таком виде» — избитой, плачущей, слабой. Она кивнула, про себя понимая, что это не «прощай», а «береги себя». Хрупкое, колючее, но настоящее перемирие. Она повернулась и вышла из комнаты, оставляя за собой тишину, запах карри и невысказанное что-то, что теперь висело между ними, как неразорвавшаяся граната, у которой кто-то уже выдернул чеку.
Игра в кошки мышки окончилась временным перемирием.