Неприемлемая привязанность

— Нет, Асагири, это даже не на уровне плохо. Это ниже плинтуса. Я не принимаю работу, — профессор Ишигами передвинул листы к самому краю стола, будто Ген принёс ему не очередную версию курсовой, а хороший отборный калл.

— А в какие, простите, методологические щи она тогда должна влезть, чтобы вы перестали на неё смотреть как на биоматериал? — сквозь зубы процедил Ген, даже не пытаясь скрыть своего раздражения.

Он, разумеется, не сдавался. Как и раньше упрямо гнул свою линию. Впрочем, у всей группы до сих пор не было ответа на один ключевой вопрос: какого хрена Ишигами вообще взялся курировать курсовые по психологии, если, судя по его выражению лица, в людях он разбирался не лучше, чем кошка в баллистике? Скорее всего, это был один из тех педагогических экспериментов в духе: «а что, если дать психопату власть над студентами и посмотреть, кто выживет?».

— Асагири, вы хотите ругаться? Прекрасно. Мы поругаемся. Но только после того, как я, наконец, выпью свой чёртов кофе, — буркнул Ишигами, встал, и, не дожидаясь ответа, вышел из аудитории.

Ну ахуеть, че.

Ген, естественно, направляется за ним, при этом захватив с собой свою курсовую работу.

На самом деле… Асагири Гену профессор Ишигами очень нравился. Ну, прям очень.
Вы вообще его видели? Вечно мятая лабораторная хламида, свисающая с плеч, не портила впечатление, а наоборот — придавала какой-то небрежной харизмы. Его глаза, особенно при свете, отливали рубиновым, как спелая черешня. Выразительный, строго оценивающий взгляд, хмурые брови, угловатые, жилистые руки и где-то там, под рубашкой, угадывались очертания мышц. Длинные шелковистые белые волосы с зелёными кончиками. И в общем, если бы Ишигами вдруг пошёл работать моделью для научных журналов, Ген бы самым первым подписался на рассылку.

Догоняя своего шустрого профессора и следуя за ним совсем рядом, Ген скользнул взглядом по его лицу и отметил, как его кожа побелела. Под глазами образовались тени, немного пошатывающаяся походка. Похоже, его преподаватель был не в лучшей форме.

Ему бы поспать часик другой, иначе скоро начнёт пугать студентов одним только своим видом... — с некоторой тревогой подумал Ген, сжал в руке папку с курсовой и вздохнул.

Ишигами, видимо, почувствовав взгляд на себе, не оборачиваясь, вскинул брови.

— Зачем ты притащил курсовую?

— Профессор Ишигами, а почему небо голубое? — Ген расплылся в почти ангельской улыбке. — Конечно же, чтобы замучить вас до смерти!

К удивлению студента, его преподаватель сначала усмехнулся, а затем и вовсе рассмеялся. И это, в общем-то, было неожиданно. Ген не привык к такому. Обычно смех Ишигами звучал саркастично, нервно, на грани срыва, как будто даже радость ему даётся через сопротивление. А сейчас... сейчас смех был хоть и тихий, но такой тёплый, искренний, и небрежно ласковый, как пушистое одеяло, брошенное на плечи в холодной комнате. Ген поймал себя на том, что невольно улыбается. Стало немного жарко. Смущённо отведя взгляд, он уставился в пол, будто надеялся там найти объяснение собственной реакции.

Когда они дошли до зоны с автоматами, смех Ишигами постепенно затих. Профессор, по привычке, достал мелочь и купил себе на автомате эспрессо, что делал это тысячу раз. Ген тем временем опустился на ближайшую скамейку с потрёпанной, но всё ещё мягкой обивкой. Он лениво огляделся по сторонам и вдруг заметил это только сейчас. Здесь нет камер. Вообще. Ни одной. Как-то это было странно. Это же автоматы, мать их. Преподаватели их любят, студенты на них молятся. Любой идиот может прийти и взломать их, героев ведь должны знать в лицо! Асагири, сам не пьющий кофе, почувствовал странное негодование от имени всех зависимых. Ему вдруг стало за них обидно...

Погружённый в свои мысли, он не заметил, как Сэнку опустился рядом. Преподаватель сел тихо, и что совсем удивительно — слишком близко, чтобы это было просто случайностью, но недостаточно, чтобы Ген мог быть уверен. Воздух наполнился мягким ароматом кофе, тёплый и обволакивающий. Уют разлился по венам, разнежив даже мозг.

Интересно, а тут есть какао? — подумал Ген, рассеянно уставившись на автомат перед собой. Желудок предательски заурчал, решив опозорить хозяина в самый неподходящий момент.

Он смущённо бросил взгляд на профессора  и, конечно, тот бросил на него взгляд  в ответ. Насмешливо и с каким-то странным теплом, как мать, наблюдающая за непоседливым ребёнком, которого всё равно слишком любит, чтобы ругать всерьёз.

— Голоден? — спросил Сэнку, и голос его был ниже, чем обычно. Спокойный, почти ленивый.

— Ээм... да, — Ген неловко почесал затылок. — С самого утра мотаюсь с этой рукописью, — он слегка встряхнул злополучной курсовой у себя перед носом, словно хотел доказать, что это действительно весомая причина не есть целый день.

Профессор сделал глоток и чуть прищурился. Ген заметил, как у него чуть дрогнули пальцы, как кожа на костяшках побелела от крепкого хвата бумажного стакана. Профессор, как всегда, выглядел собранным, но тело всё равно выдавало небольшую усталость и раздражение. Или, может, что-то ещё.

Глаза Гена задержались на этих руках.
На этих проклятых изнурённых и почему-то красивых руках. Иногда, в особенно отчаянные моменты, ему всерьёз хотелось, чтобы эти сильные пальцы, вместо того чтобы держать кофе, обвились вокруг его шеи. Нежно, почти заботливо. Чтобы он, наконец, перестал страдать и растворился в этом противоречивом, пугающем и почему-то влекущем прикосновении. Стало даже интересно, сколько бы он продержался в сознании? Что он почувствовал бы в ту секунду на границе, когда дыхание перестаёт быть обыденностью? Тишину? Легкость? Или… еле уловимое тепло его жилистых рук?

Смешно, конечно, но Гена тоже можно понять. В восьмой раз переписывать курсовую это сильно. А все летело по пизде только в тот момент, когда Ишигами Сэнку, как живой алгоритм, каждый раз находил в его тексте новые недостатки. Причём такие, которых в предыдущей версии не существовало вовсе. Ген уже начинал подозревать, что препод просто играл с ним, как кошка с мышкой, методично, лениво, но с какой-то странной увлечённостью.

Нет, ну правда, если он презирает психологию, зачем он занимается этими блядскими курсовыми? Из садистского интереса? Ради всеобщего научного троллинга? Или он, на самом деле, втайне пытается понять, как устроены чувства, потому что со своими он, очевидно, в тупике? Они вроде как живут в толерантном обществе и-

— У меня есть ещё мелочь, — вдруг сказал Сэнку, не глядя на него. — Можешь купить себе что-нибудь.

Что. Блять.

Это прозвучало максимально сюрреалистично.

Так неожиданно и спокойно, как будто Асагири не пытался разнести его в пух и прах из-за своей курсовой пару минут назад.

Он уставился на преподавателя с выражением полного, искреннего непонимания.

Ишигами сидел спокойно, будто ничего не произошло. Всё такой же безмятежный, пьющий свой эспрессо с видом человека, у которого внутри не шторм, а шахматная партия с самим собой. Волосы чуть выбились из его тугого хвоста и спустились на плечи — пара мягких прядей в теплом освещении коридора выглядела почти незаконно красиво. Ген сглотнул. Ком в горле не проходил.

— В автомате есть какао?

Блять, Асагири, замолчи. Просто сиди и
не вздыхай, как влюблённая старшеклассница! Не думай о его волосах. И, пожалуйста, не смотри на его плечи...
...чёрт.

Конечно же, он посмотрел.

Плечи широкие и уверенные. Спина ровная, стоически прямая. Такая прямая, что воображение тут же, без предупреждения, подкидывает сцены, где он цепляется за эти лопатки ногтями, а горячие руки хватают его за бёдра, тянут к себе, и воздух становится слишком редким, чтобы дышать. Он клянётся всем богам, которых знает, он слышит собственный стон в голове. Как он прогибается в спине и пытается удержаться.

Остановись.

Ген опустил взгляд чуть ниже, разглядывая его руки. Наблюдая, как вены тянутся по запястьям чётко и ритмично. Сколько бы он ни пытался себя переубедить, смотреть на него хотелось бесконечно. Если кто и заслуживал поклонения, то это был он. Своей упрямой красотой, раздражающим интеллектом и невозможной, чертовски мучительной харизмой. Ишигами был как произведение искусства, случайно оставленное в аудитории физики. Что он вообще здесь забыл, в этом университете, а не на подиуме? Неужели зарплата преподавателя действительно стоила того, чтобы ломать чужие жизни?

— Там во втором ряду, — перебил его мысли профессор. — Третья кнопка слева.

Ген вздрогнул. Голос преподавателя прозвучал слишком близко и тепло. И в следующий момент произошло то, чего он точно не ожидал: Ишигами коснулся его. Плавно и аккуратно он перехватил его руку, высыпая в ладонь мелочь. Его горячие и чуть шершавые пальцы коснулись кожи. В контрасте с ними монеты показались ледяными и враждебными. И всё же Ген сжал их в кулаке, как нечто ценное.

— Какой ты нерасторопный, Асагири, — сказал профессор с легкой усмешкой. — Голодовка, видимо, влияет на твою мозговую активность.

Когда Ишигами уберает свои руки, Асагири хочется скулить, как брошенной псине, что оставили без внимания. У Гена теперь есть подозрения, что он и правда виноват в том, что переписывает курсовую в восьмой раз, и это все объясняет. Он не хочет, чтобы это всё так просто закончилось.

Он сжимает в ладони выданную мелочь, чувствуя, как холодные монеты неприятно давят в кожу, напоминая, что всё это не больше, чем вежливый жест. И всё же рука всё ещё теплая. От него.

Ген ненавидит себя за это.

Сейчас Асагири уже без какого либо стеснения смотрит на его губы, и пытается не поддаться всеми силами тому тянущему ощущению под рёбрами, будто его куда-то утягивает.Прямо к нему в чёртову бездну.

К черту все это.

— Или это вы на меня так влияете, — выдохнул он не подумав.

Мир вокруг замер. А Ген только сейчас понял, что здесь, на первом этаже, никого нет. Не слышно бодрых и унылых голосов студентов, только штиль. Автомат перед ним перестал гудеть, а часы где-то в коридоре остановили тикание. Воздух стал тягучим, как мёд и слишком горячим, как будто кто-то забыл выключить отопление в середине лета.

Сэнку не ответил сразу. Он лишь просто посмотрел на него сквозь своих расползающие локаны, которые лазой свисали с его плеч. Он приподнимает одну бровь, при этом не выглядя удивлённым или возмущёным. Он выглядел так, словно именно этого и ждал. Как кто-то, кто давно знал, что это произойдёт, но решил не торопить события.

И когда он заговорил, голос его был ниже обычного, хриплый от кофе, усталости или, может, чего-то более опасного:

— Возможно, — тихо отозвался он.

Мурашки прошлись по спине Гена, разбежались по коже, будто кто-то провёл холодными пальцами от затылка до поясницы. Слова прозвучали мягко, интимно. В них не было ничего броского и именно поэтому они врезались в память.

Это было слишком. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком близко к тому, о чём он боялся даже думать. У него в животе всё сжалось в тугой, болезненно-сладкий клубок. Хотелось спрятаться, выдохнуть, исчезнуть. Или наоборот, подойти ближе, дотронуться до его руки, коснуться плеча, сказать: «Скажи это ещё раз. Только для меня.»

Пальцы рефлекторно сильнее сжали мелочь, холодные монеты неприятно впились в ладонь. Это помогло собраться. Он опустил взгляд на свою курсовую, лежащую на коленях, и без особой аккуратности скинул её на скамейку.

Ген резко встал, почти сбежал к автоматам. Плечи напряжены, спина прямая, будто каждый позвонок стал стальной. Он не мог даже оглянутся. Чувствовал, как пылают щеки. Не просто румянец, а самый настоящий жар бил в самые скулы. Спектр эмоций из ебучего стыда, возбуждения, и желания, поглатило его с головой.

Он остановился перед автоматом, всматриваясь в тусклый экран. Сенсор едва реагировал на прикосновения, и ему пришлось наклониться чуть ниже, чтобы рассмотреть строки. Свет с экрана выхватывал резкие тени на лице, освещал скулы и нос. Ген чувствовал, что за ним наблюдают. За каждым его неловким жестом. Он не знал, как он выглядит для Ишигами с стороны, видит ли он как напряжены его руки, а как дрожит его подбородок? Или же, как сжаты его губы, чтобы не сказать что-нибудь ещё более идиотское?

Он нашёл нужную строку с надписью "Какао", что и правда оказался под второым рядом и третьей строкой. Быстро закинув монеты, студент нажал на кнопку. Автомат зашипел, как будто ворчливо реагируя на его спешку, и начал гудеть. Возле значка загорелся красный индикатор. Ген попытался сосредоточиться на нём, но всё было бесполезно.

Потому что он всё ещё чувствовал его взгляд.

Он не видел, но знал, тот не отводит от него глаз. И ему это нравилось. Слишком сильно.

Почти сразу и крайне неожиданно, он почувствовал, как чья-то рука легла ему на спину, но чуточку ниже. Точно на поясницу.

Пальцы оказались тёплыми, теми же, что аккуратно до этого сжимали его руку, чтобы отдать мелочь. Касание было лёгким, но не случайным. Слишком точное, чтобы быть неловкой случайностью. Пальцы слегка прошлись по пояснице, задевая большим пальцем края его короткой футболки. Ген резко вдохнул, его тело выпрямилось, как струна. В этот миг он старается не двигался и в крайнем случае даже не дышать, вдруг это приятное чувство в груди закончится?

Он чувствовал, как под рукой преподавателя напрягаются его мышцы. Как чуть замерла кровь в его венах, а кожа под касанием буквально воспламеняется. Он не мог обернуться сейчас. Потому что если встретится с ним взглядом, он сломается. Или сделает глупость. Или… всё сразу.

Тихий и низкий голос прозвучал совсем рядом у его шеи:

— Ты дрожишь, — произнёс Ишигами. Не как констатация, а наблюдение, в котором слишком много внимания.

Ген на секунду закрыл глаза, а когда открыл, медленно повернул голову через плечо. И встретился с ним взглядом.

Ишигами был рядом. Настолько близко, что Ген мог разглядеть лёгкий румянец на его скулах и очеровательные ели заметные веснушки, а так же различить тонкие оттенки в цвете его глаз. Свет коридора делал их глубже, насыщеннее. Они были тёмно-вишнёвые, почти чёрные. В них не было ни насмешки, ни холода. Только та самая, опасная, тягучая тишина, в которой прячется настоящий интерес.

— Не знал, что я произвожу такой эффект, — сказал профессор, и уголок его губ едва заметно дрогнул вверх, придавая лицу чуть более мягкое, почти тёплое выражение.

Его пальцы на пояснице начали описывать лёгкие, почти невидимые узоры. Движения были ленивыми, уверенными, будто он изучал сквозь ткань рельеф чужого тела. И когда Ген слегка вздрогнул, профессор улыбнулся чуть шире. Он наверника чувствовал, как мурашки пробегают по позвоночнику студента. Почувствовал и все равно не отстранился, а позволил своей ладони скользнуть чуть ниже, теперь уже полностью касаясь его поясницы. Прикосновение не было резким, а пугающе спокойным. Как будто он делал то, что уже давно собирался.

Автомат коротко пискнул, выдав сигнал, какао было готово. Но ни один из них не сдвинулся.

Ген не отводил взгляда. Он смотрел на преподавателя в упор, нагло, как заворожённый. Хотел рассмотреть каждую черту: линии скул, изгиб губ, легкую тень под глазами от недосыпа. Он видел это лицо слишком часто. Но именно сейчас оно оказалось пугающе близко.

Он чувствовал на щеке тёплое дыхание. И его собственная рука, без всякой осознанности поднялась и ухватила профессора за локоть. Совсем не крепко и не с целью чтобы оттолкнуть, а просто для того, чтобы удержать его рядом с собой.

— Ты всегда так одеваешься...— шепчет Ишигами, его губы почти касаются уха. Голос мягкий, бархатистый, но с лёгкой усмешкой. — Для кого ты так стараешься, Ген?

Асагири замирает, а потом чуть склоняет голову ближе, как бы подставляя шею под голос, под дыхание, под этот шепот. Словно впитывает его кожей.

И снова этот запах. Чистый и свежий, странно химический, но такой... родной. Ген не сразу осознаёт, что в этом аромате угадывается геосмин и терпкая древесная нота кедра. Он чувствовал его всегда, когда тот проходил мимо, когда наклонялся над ним с комментариями к работе, когда просто стоял рядом. Этот запах был как щелчок в подсознании. Как ностальгия по чему-то, чего никогда не было. Или как зависимость, от которой не хочется избавляться. На долю секунды он подумал, что сейчас похож либо на душевно больного, либо на наркомана на грани передозировки...

Он слегка склонил голову, позволяя себе ещё чуть ближе коснуться тепла чужого тела, и прикрыл глаза.

— Ген… твоё какао остынет, — прошептал профессор, почти ласково.

Ген выдохнул слабо и, не открывая глаз, усмехнулся краем губ. Он ещё не знал, как выйдет из этой ситуации, как будет смотреть ему в глаза на следующей паре, и как, чёрт возьми, теперь вообще писать эту грёбаную курсовую.

Но ведь, Ишигами это первый начал, почему это должно его прямо сейчас волновать? И он поддался порыву целуя преподавателя в щеку. Мягкие губы встретились с небольшой щетиной, что приятно покалывало губы. Рука на его пояснице слега сжалась, а дыхание на его щеке приятно сбилось.

Отстраняясь, Ген усмехнулся, и, не прерывая зрительного контакта, произнёс с лёгкой издёвкой в голосе:

— Уже остыл, но вот вы, профессор, похоже только начинаете разогреваться.

Он развернулся к нему всем телом, медленно, будто намеренно растягивая момент, и скользнул руками вверх по груди, ключицам, к шее. Его ладони уверенно обвили её, пальцы заплелись в волосы, выскользнувшие из тугого хвоста. Контакт был вызывающе интимным.

Сэнку, не отрывая взгляда, опустил руки ниже, сначала на талию, потом к бёдрам, и, наконец, к его ягодицам. Крепко, жадно, с напором, как будто держал при себе что-то запретное, но слишком дорогое, чтобы отпустить. Его пальцы уверенно вжались сквозь ткань, как человек, который наконец позволил себе сделать то, о чём давно думал.

— Ты провоцируешь меня, — прошептал он хрипло, наклоняясь к его уху. — На действия, которые не поддаются ни логике, ни морали. Ты вообще понимаешь, как ты на меня влияешь?

— Примерно, — выдохнул Ген, почти усмехаясь, но с дрожащими ресницами и губами, пересохшими от ожидания. — Могу себе представить.

Они оба знали, что следующий шаг неизбежен.

Ген не мог сказать, кто из них первый пересёк границу, он или Сэнку. Возможно, они сделали это одновременно: тела потянулись друг к другу, губы встретились в поцелуе, жадном и нетерпеливом, словно всё между ними копилось слишком долго.

Поцелуй был не нежным. Он был горячим, голодным, требовательным. Ген застонал сквозь сжатые губы, когда пальцы преподавателя вжались в его тело сильнее, притягивая ближе, впечатывая в него каждое движение. Он чувствовал, как напрягся Сэнку, как тяжело дышит, как горячий воздух щекочет кожу между прикосновениями.

Губы Сэнку сомкнулись на его нижней губе, впились чуть сильнее, оставляя болезненное, острое, сладкое ощущение. Он слегка прикусил её, не до крови, но достаточно, чтобы выбить из Гена тихий, сдавленный звук, почти всхлип. А потом, ласковый язык, скользящий по тому самому месту, извиняясь, провоцируя заново. Как будто хотел стереть боль и оставить только вкус.

Колени Гена едва держали его, он вцепился в Сэнку крепче, пальцы в волосах, на шее, в складках халата. Всё тело дрожало, сгорая от желания. Это было не похоже на его фантазии — это было намного хуже. Потому что это было реально. Потому что это происходило с ним, прямо сейчас.

Ген чувствовал на языке вкус кофе, того самого горького напитка, который он так сильно ненавидел. Но сейчас этот вкус был другим. Он ощущался как нечто личное и интимное. Проклятый кофе стал вкусом чужих губ, и это мгновенно лишало его разума. Сердце колотилось в груди с безумной скоростью, будто он и впрямь залпом выпил три чашки подряд. Или будто кофе был впрыснут прямо в кровь и теперь всё тело горело изнутри, мышцы дрожали, а в голове остался один сплошной белый шум.

Их губы с влажным, сочным чмоком разорвали поцелуй, а между ними повисла тонкая ниточка слюны, сверкающая в свете лампы, будто доказательство: всё это на самом деле происходит.

Сэнку смотрел на него с лёгким прищуром. Взгляд был плотным, цепким, как у хищника, не готового отпускать добычу. Его руки всё ещё держали Гена крепко, но теперь с нежностью, пальцы легко скользнули по изгибу ягодиц, ласково сжимая, будто на прощание. Но никакого прощания, судя по глазам, не предвиделось.

А потом он начал целовать его лицо, медленно, лениво, как будто знал, что у него на это целая вечность. Коснулся губами щеки, потом скулы, лба, и снова его мягких губ.

Каждое прикосновение было тёплым и влажным, затягивающим.

— Профес- ммх… — хрипло выдохнул Ген, не открывая глаз. Тот самый голос, что всегда звучал легко и насмешливо, теперь дрожал и был похож на стон.

Ишигами скользнул носом вдоль его шеи, и губами за ухо, туда, где кожа особенно чувствительна. Ген захихикал от щекотки, от смущения, от взрыва ощущений. Его плечи вздрагивали от каждого касания преподавателя, но он не отстранялся, а наоборот, тянется ближе, хочет ещё. Сэнку прикусывает край уха, легко, но с намёком. Ген чуть всхлипывает, слишком остро, слишком много. Он чувствует, как напрягается в брюках, как всё тело пульсирует от желания, которое не имело ничего общего с разумом.

Тело ломало от жара. Каждый нерв словно прошивало нескончаемым током. Каждое прикосновение, каждый выдох Ишигами на его коже оставлял отголосок, будто метку.

Ген никогда даже в самых дерзких фантазиях не мог представить, что его будут так держать, так жадно, но бережно прижимать к себе. И даже не кто-нибудь просто красивый и сексуальный, а именно он. Профессор Ишигами Сэнку. Его проклятый идеал воплоти. Человек, имя которого знали даже за пределами факультета. Эрудит, легенда, носитель невыносимо холодного взгляда и в то же время обладатель губ, что теперь жгли его лицо, шею, скулы. Пальцев, что оставляли огненные следы на его теле, даже не прилагая силы.

И всё это ради него? Обычного студента?

Ген чувствовал, как эго раздувается, как что-то в нём получает не гласное подтверждение происходящего: ты чего-то стоишь.

Но за этим всем, не смотря на приливы радости, где-то под рёбрами, копошилось и другое. Ебучие сомнение.

А что потом? Что, если всё это — просто игра для него? Что, если для Ишигами он просто студент — забавная игрушка, эпизод и мимолётный каприз?

Он не успевает найти ответ. Потому что профессор вдруг слегка отстраняется. Медленно, почти нехотя, как человек, который не хочет, но должен. Руки Гена соскальзывают с его плеч, а рука Сэнку с ягодицы, тёплая, тяжёлая и в следующую секунду в ней оказывается пластиковый стаканчик.

— Твоё какао, — негромко говорит Сэнку, и в голосе всё ещё слышится остаточный жар.

Он протягивает напиток с такой дьявольской невозмутимостью, словно пару минут назад не прижимал его так, будто хотел вплавить в себя.

Ген, всё ещё тяжело дыша, берёт стакан, его пальцы касаются пальцев преподавателя. И касание короткое, но электрическое вызывает в животе вспышку жара. Ген все ещё глупо надеется, что это не вспышка очередной изжоги...

Он не может удержаться, взгляд сам собой соскальзывает по изгибу его губ, по ямочке на подбородке, по полуоткрытой линии халата, что слегка съехал с плеча, открывая кусочек шеи. Проклятая, крепкая, соблазнительная шея.

— Спасибо… — сипло выдавливает Ген, и сам пугается собственного голоса. Он не узнаёт его, он будто звучит ниже, теплее, покорнее.

Он делает глоток. Какао, действительно, холодное. Но, чёрт возьми, он сам весь горячий, и в его голове нет ничего, кроме вопросов, желания и странной, неуместной нежности к этому невозможному мужчине.

Когда бестолковое сердечко Гена наконец перестаёт лупить, как застрявшая в клетке птица, и разум возвращается на место, Асагири начинает различать посторонние звуки. Сквозь гудение автоматов с едой до ушей доносится глухая поступь по коридору, ровная и уверенная. И тут становится ясно, почему Сэнку так резко отстранился.

— Уингфилд, мне казалось, ты собирался домой. Или сегодня какой-то особенно глупый студент не доживёт до утра? — спокойно бросает Сэнку, с таким хладнокровием, будто пару минут назад не прижимал Гена к себе и не целовал его так, что у того до сих пор подкашиваются ноги.

Ха. Кто бы мог подумать, что этот холодный, непробиваемый гений вообще способен на нежность? Что за внешней неприступностью скрывается человек, который целуется как будто в последний раз?

Ген моргнул и, чуть склонив голову, перевёл взгляд туда же, куда и Сэнку. По коридору неспешно шёл ещё один представитель университетской элиты — Ксено Уингфилд. Такой же безупречный внешне, как и Ишигами, только вот с большущим НО в характере не дающий студентам спокойно наслаждаться прекрасным — его тотальная требовательность, граничащая с садизмом.

Если Ген сам страдал над курсовой уже восьмой раз (и всё равно был не уверен, что сдаст), то бедные студенты Уингфилда, казалось, переписывали свои работы каждый день. До крови из глаз. До тех самых формулировок, которые уже давно вызывают ненависть к языку как таковому. Монстр академии. Интересно, кто его Геракал?

Ксено не спешил с ответом. Сначала он неторопливо скользнул взглядом по Гену, с каким-то лениво-оценочным интересом, а потом перевёл глаза на Сэнку и лишь усмехнулся. Никаких комментариев или эмоций. Абсолютно невозможно понять, заметил ли он хоть что-то или просто решил тактично промолчать? Хотя, где здесь тактичность и Хьюстон? Ген из последних сил сохраняя лицо, надеялся, что тот действительно ничего не понял. Он же учится на блядского психолога, мать его, должен же уметь считывать людей, так?..

— Это случается слишком часто, чтобы оставаться интересным, — спокойно заметил Ксено, подходя ближе. — Сначала делают, потом думают. Удивительно, как род человеческий до сих пор не вымер.

Сэнку ответил ему лёгкой ухмылкой и скользнул коротким, почти мимолётным взглядом по Гену, словно спрашивал, в порядке ли он, или вспоминал, как поцеловал его пару минут назад. Ген же почувствовал, как внутри него всё снова сжалось, но теперь от стыда и желания одновременно.

Он стоял на месте, излучая максимальную «я тут случайно оказался» энергию. Всё, чего ему хотелось — это завернуться в одеяло, нырнуть в кровать с головой и вспоминать то, как Сэнку касался его губ, как целовал с тем бешеным, сдержанным желанием, что до сих пор жгло кожу. Господи, только бы это был не последний раз. Только бы они ещё поговорили. Только бы это...

— А ты чего всё ещё здесь, Ишигами? — голос Ксено вырвал его из потока неуместных мыслей. — Что, уже не справляешься с похоронной работой? Или этот студент оказался чересчур упрямым даже для тебя? — интонация была слишком равнодушной, чтобы быть просто насмешкой. Ген даже не повернулся к ним, только стоял, глядя в сторону, затаив дыхание. Всё ещё ощущая, как остаточное тепло от прикосновений Сэнку медленно исчезает с его кожи.

— Мой горе-студент всё никак не напишет курсовую, — бросил Сэнку с тем самым, почти незаметным нажимом на первое слово.

Ген уловил эту интонацию кожей, сердцем, и каждым чёртовым рецептором. Это «мой» проскользнуло между строк и устроилось у него внутри так уютно, что в воображении оно уже наливало себе чай, заедая печеньем. Какое там сопротивление? Он давно капитулировал.

Он знал, что всё это глупая влюблённость в преподавателя клише из подростковой драмы, от которого взрослый человек должен был бы избавиться максимум через семестр. Но у него не вышло. Эта влюбчивость как вирус, залезает под кожу и отказывается выбираться. А к Ишигами она приросла намертво. Он ведь и сам был не самым рациональным существом — эмоциональный, импульсивный, вечно кидающийся в чувства как в ледяную воду.

Хьюстон в это время театрально закатил глаза и подошёл к автомату за кофе. Выглядел он так, будто за ночь преподавал астрономию трём сотням тупиц без доступа к Google. Ген даже как-то проникся, тяжело быть преподавателем. Столько ума, а общаешься со студентами, которые задают вопросы уровня «а вот это все записывать надо?».

Препод — это бедолага на грани нервного срыва, который просто хочет дожить до отпуска. Грустно, конечно, особенно когда ты влюблён в одного из них. Особенно когда он называет тебя своим студентом. Особенно когда ты всё ещё не сдал эту чёртову курсовую.

Ксено бросил быстрый и прицельный взгляд на Асагири и тут же, не моргнув, метнул второй в сторону Сэнку, уже попивая свой кофе с видом многострадального мученика преподавательского фронта:

— Заканчивай со своим студентом и пиздуй мне помогать. Ты же знаешь, у Хрома шило в одном месте. Один я с ним не справлюсь — психику жалею.

У Гена дёрнулся глаз. Слово «своим» прозвучало чересчур непринуждённо, как будто случайно, но с тем самым нажимом, от которого у Гена внутри всё скукожилось. Как будто он не человек, а именная ручка в кожаном пенале Сэнку.

Его собственность.

Асагири Ген, преподавателю Ишигами. Использовать аккуратно.

Пока Ген проваливался в уютную пучину тревожных мыслей и внутреннего самоедства, два преподавателя, как ни в чём не бывало, договорились о чём-то без его участия. Удивительно, конечно, как ловко они умудрились развернуть ситуацию, в которой он был вроде как центром в тотальный игнор.

Он успел лишь уловить краем глаза, как профессор Уингфилд, с кофе и своей вечной усталой грацией, исчезает за поворотом, направляясь к лестнице. Даже его уход был каким-то драматичным...

Ген встряхнул головой, как пёс после купания, пытаясь сбросить с себя весь этот ком стыда и влюблённости. А за одно и остатки надежды, которые всё ещё цеплялись за ребра. В этот момент Сэнку подошёл к лавке, поднять ту самую злополучную папку с курсовой, про которую Ген уже давно забыл. Честно говоря, Асагири ждал, что тот просто с равнодушием выкинет её в ближайшую урну. В конце концов, курсак и без того восьмой раз переписывается — один больше, один меньше. Но нет. Профессор протянул папку ему прямо в руки, как нечто важное.

— Асагири, ты умеешь писать. Очень хорошо умеешь, — начал он безо всякого выражения, но голос был… почти мягким. — Но тебя часто уносит. Даже мне, физику, который любит, чтобы разжёвывали, трудно читать весь этот поток нескончаемой воды. Сбавь градус. И приходи завтра вечером.

Как обычно, как это может и практикует Ишигами Сэнку, без пояснений и уточнений в эмоциональном плане, что именно завтра вечером будет его ждать? Новый раунд редактуры? Порка за стилистические извращения? Или что-то совсем другое, о чём им всё-таки давно пора поговорить?

Ген держал папку в руках, как будто впервые её видел. Она ощущалась какой-то чужой и ненастоящей. Как будто из другой реальности, той, где не было ни пальцев, скользящих по талии, ни тихих поцелуев в шею...

И тогда Сэнку, как ни в чём не бывало, подходит ближе и поправляет ему чёлку за ухо. Мелкий, почти невинный жест, от которого мурашки побежали табуном по спине, а в животе что-то тихо подскочило вроде истерики, но с примесью восторга. Ген сглотнул. Папка в руках, голова в тумане, а Сэнку смотрит на него с выражением, будто только что провёл удачный эксперимент.

— Ну что, до завтра, — добавил Ишигами. Лёгкая ухмылка, и он поворачивается, уходя прочь, как будто только что не взорвал в его голове ядерную зиму.

Ген дожидается, пока Сэнку уйдет из поля его зрения, и тяжело опускается на пол между двумя автоматами. Пустой стаканчик от какао он швыряет в урну, точно попадая в цель и замирает, уставившись в стену, будто в ней найдётся ответ, что ему делать теперь.

Домой бы. Курсовую редактировать. Но глядя на предательскую выпуклость в штанах, любое желание двигаться куда-то мгновенно испаряется.

Он подождёт.
И разговора подождёт.
И пока заживут на запястьях следы от лезвия, он тоже подождёт.​