Эпилог. Белые ночи
Санкт-Петербург. Июнь. Белые ночи.
Воздух над Невой был прозрачным и легким, пахло речной водой, цветущей сиренью и далекой Балтикой. Мы стояли на Дворцовой набережной, и Валера держал на плечах нашу трехлетнюю дочь Машу. Она показывала пухлым пальчиком на разведенные мосты и что-то взахлеб рассказывала на своем, только ей понятном языке.
Рядом, крепко держа меня за руку, шла Ира. В свои семь лет она была серьезной и рассудительной, маленькой хозяйкой, которая внимательно следила, чтобы Маша не сделала резкого движения на руках у брата. В сентябре она шла в первый класс, в питерскую школу, и уже вовсю готовилась — разложила по ранцу новые тетрадки и пенал.
«Питер не Казань», — сказала я тогда, полгода назад, когда Валера получил предложение возглавить филиал транспортной компании, связанной с портом. Он посмотрел на меня, потом на Машу, качавшуюся на качелях в парке, на Иру, которая с важным видом перебирала свои будущие школьные принадлежности, и кивнул. «Поехали».
Мы уехали не от проблем. От воспоминаний. От теней, которые цеплялись за каждую улицу, за каждый угол в Казани. Здесь не было «Универсама», не было Вовы Адидаса, с которым они теперь общались раз в полгода по телефону, обсуждая легальный бизнес. Не было призраков Санитара.
Зима остался в Казани, стал правой рукой Вовы. Иногда он присылал открытки. Короткие, как он сам: «Все чисто. Держитесь». В каждой открытке для Иры была вложена купюра — «на мороженое», как он писал.
Ира была нашим мостиком в то прошлое, которое мы хотели оставить позади, но которое все равно было частью нас. Она могла вдруг спросить про маму, и в глазах Валеры на секунду появлялась старая боль, но тут же таяла, когда Ира рассказывала ему стишок, выученный к школе. Она была живым напоминанием и одновременно — самым сильным лекарством.
Валера... Валера нашел себя здесь. Его природная хватка и умение вести переговоры оказались востребованы в большом портовом бизнесе. Он носил костюмы, а не телогрейки, и его руки, когда он брал на руки Машу или поправлял бант в волосах у Иры, знали только их вес. По ночам он иногда просыпался в холодном поту, но уже не от образов гаражей, а от кошмаров, в которых терял нас. Я будила его, прижимала к себе, и он, слушая мое дыхание и ровное посапывание дочери за стенкой, снова засыпал.
Он больше не ходил в оранжереи. Но на нашем балконе в новой квартире цвели розы. Алые, как тот лепесток, что стал последним в его старой жизни. Он ухаживал за ними с каким-то почтительным, прощальным вниманием. Ира помогала ему поливать их, и для нее это были просто красивые цветы, а не символы чего-то страшного.
Я поступила в аспирантуру. Мои «Хроники» остались в Казани, запертые в сейфе на его старой работе. Теперь я писала диссертацию. Не о космосе. О новых материалах, которые однажды, возможно, будут использованы в кораблях, бороздящих ту самую тишину, о которой я когда-то мечтала. Это была другая мечта. Более приземленная. И оттого более ценная.
Мы стояли у воды, и первые лучи солнца, не желающего уходить за горизонт, золотили шпиль Петропавловки. Маша, утомленная впечатлениями, задремала у него на плече, уткнувшись носом в его шею. Ира, высвободив свою руку из моей, осторожно поправила воротник куртки на спящей племяннице.
Он посмотрел на меня поверх их голов. В его глазах не было былой бури. Была глубокая, спокойная усталость человека, дошедшего до края и нашедшего в себе силы вернуться. И благодарность.
— Холодно? — тихо спросил он, и его взгляд скользнул по мне, по Ире, по Маше.
— Нет, — улыбнулась я. — Совсем нет.
Он протянул мне свободную руку, и я взяла ее. Его ладонь была теплой и твердой. В ней больше не чувствовалось скрытой мощи монтировки или липкого страха перед кровью. В ней была просто сила. Сила, чтобы держать нас. Всю нашу маленькую, хрупкую и такую прочную семью.
Мы повернулись и пошли вдоль Невы, к нашему дому. Впереди был новый день. Почти бесконечный, как эта белая ночь. И в нем не было места для теней. Только для света, который мы, против всех, сумели отвоевать для себя. Для наших девочек. И для нашего будущего.