Траур
На остановке так шумно, что кажется — я стою не в городе, а в огромном, дрожащем от вони желудке. Люди вокруг — будто остатки вчерашнего ужина, который организм пытается переварить, но у него ничего не выходит. Они смеются противно, у кого-то хриплый кашель который притетает прямо мне на руку, как мокрый плевок. Отворачиваюсь, но в нос сразу бьёт запах перегара от шлюхи в короткой юбке и с облупленной губной помадой. Она смотрит на проезжающие машины и громко, совсем не стесняясь, обсуждает с подругой, как «клиент не заплатил, зато всё сделал на лицо». Мелкий пацан снова тянет меня за рукав, его пальцы липкие, будто он только что ковырялся у себя в носу, а потом вытирал это о собственный рот. Он пищит: «Тётя, дай конфету!» — и тётя почти срывается, потому что если я ещё раз почувствую его липкую хватку, я реально откушу себе руку, лишь бы не ощущать это. Наконец подходит автобус. Когда двери открываются, запах оттуда ударяет в лицо так резко, что я инстинктивно делаю шаг назад — смесь человеческого пота, старой мочи, влажной пыли и чего-то кислого, будто там кто-то давно умер, но продолжает ездить. Я захожу внутрь и с первого шага ощущаю, как подошва прилипает к полу: откуда-то растеклась липкая коричневая лужа, и, судя по запаху, это вовсе не напиток. В дальнем углу стоит мужик, который, кажется, решил, что никто не заметит. Его рука скользит под курткой, двигается ритмично, тихо, и он делает вид, что смотрит в окно, но глаза у него стеклянные и опущены вниз. Я вижу, как его плечо чуть дрожит. Мне хочется подойти достать пушку и размазать его мозги по стеклу. Желание разбить стекло и выйти на ходу кажется все больше заманчивым. Но Люси опять будет возмущаться, что я выгляжу «как утопленница» .Вот бы её сюда, в этот вонючий адский перевоз — пусть вдохнёт, почувствует, как мир на самом деле пахнет. Кстати, это моя ежедневная дорога в лучший университет страны. От этой мысли я еле сдерживаю смешок.
Когда автобус наконец выплюнул меня наружу, я почти рухнула на мокрый асфальт — воздух здесь был чище, но только по сравнению с тем гниющим консервным банком, из которого я выбралась. Казалось, что запах человеческого пота, перегара и влажных соплей прилип ко мне тончайшей плёнкой. По дороге к университету дождь моросит так нежно, будто пытается извиниться за то, что мне приходится жить среди этого биологического хаоса. Люди. Вездесущие.
И вот, как из ниоткуда, сквозь шум, дождь и моё желание испариться, появляется она.
— Ну и видок у тебя, — произносит Люси без улыбки, просто констатируя факт. — Тебя автобус переехал или ты сама под него легла?
— Почти, там был конкурс на самое отвратительное существо, кажется все победили.
Люси хмыкает, оценивает меня внимательным взглядом, будто проверяет, не истекаю ли я кровью.
— Пахнешь… влажно, — говорит она, слегка морща нос. - Где ты откопала эту шикарную брошь?
— Это не я, — отмахиваюсь, — Мама подарила.
Люси вздыхает, подходит ближе и легонько поправляет мой капюшон, будто это хоть что-то спасёт.
— Ты ведь могла позвонить, — говорит она ровным голосом. — Я бы за тобой заехала.
— Хотела проверить, смогу ли еще существовать в местах, где больше трёх людей, — отвечаю сухо. — Итог отрицательный.
Она фыркнула. — Ты каждый раз так говоришь.
— Потому что каждый раз так и есть.
— Похоже ты в отличном настроение! Идем. Нужно успеть купить тебе чай чтобы ты согрелась.
Спасает всех подряд, будто ей за каждый хороший поступок платят. Могла бы сама тонуть по горло в дерьме, но всё равно сначала проверит , дошла ли я без приключений, не умерла ли с голоду.
Со мной она как мамочка… но я давно чувствую, что это не просто доброта. За её заботливым голосом что-то шуршит, тёмное, упертое. Она никогда об этом не говорит — но я вижу, как у неё дрожат пальчики после встречи с отцом. У каждого свои тараканы, но у Люси их полчище.
Мы сидели в чайной, где пар поднимался от кружек так густо, что казалось, будто воздух тут можно резать ложкой. Запахи трав, сырой одежды и старого дерева сплетались в тяжелую пелену, которая давила на виски не хуже моих собственных мыслей. Люси болтала что-то о своей сумасшедшей соседке, и её слова звучали как привычный фон, как радио, которое никто не слушает, но выключить почему-то жалко. Я смотрела на неё — на её рыжие волосы, на упрямо сдвинутые брови — и почувствовала знакомое странное тепло, неприятно смешанное с раздражением. Она слишком громкая, настоящая. Мы с Люси познакомились на уличном празднике когда нам было по 10 лет. Тогда она пришла со своим странным дедушкой, который был одет в тряпки, на голове огромная шляпа и очки. Моя мама не могла позволить купить мне сладости ,а тот дедушка без раздумий скупил мне полку! А после заставил меня играть с его внучкой… Скучаю по этим временам, все еще помню какими яркими они были.
В отражении витрины я увидела что то черное: вытянутую фигуру за моей спиной, неправдоподобно тонкую, словно вычерченную углём по стеклу. Оно наклонялось ко мне так близко, что я почти ощущала движение воздуха — но когда я резко повернула голову, позади был только чайник и унылая стойка. — Ты опять молчишь, — заметила Люси, засовывая руки в рукава пуховика, как ребёнок. — У тебя такое лицо… будто ты видишь призраков. Я чуть не рассмеялась, но смех застрял где-то возле сердца. Если бы она знала.
— Просто устала, — ответила я, и чай в руках обжёг язык так резко, будто хотел вернуть меня в это тело. — Ты устала всегда, — проворчала Люси, цокнув ложкой по краю чашки. — С тобой даже посидеть нормально невозможно.
Её голос дрожал от тепла чая, а не от страха. Она ничего не видела. И это хорошо. За окном что-то ударилось в стекло. Дождь так не бьёт — он падает, стекает, но не стучит, как будто пытается войти. Я снова посмотрела на своё отражение — и в этот момент силуэт скользнул мимо окна снаружи: не человек, не тень, а что-то слишком быстрое, слишком плавное. Я замерла. Это было не видение. Оно двигалось независимо от моих мыслей — и сейчас уходило.
— Пошли, — сказала я резко, ставя чашку так, что чай плеснул через край.
— Эй, я ещё не допи… — Я уже поднималась, и мои ноги двигались сами. Что-то внутри меня, какое-то тёмное, дребезжащее чувство, сдвинулось с места: впервые за долгое время оно было близко. Слишком близко. На улице туман давил на кожу, будто мокрая ткань. Люси попыталась раскрыть надо мной зонт, но я отмахнулась — мне некогда играть в её заботливость. Где-то впереди, за поворотом, мелькнула та самая вытянутая тень, будто приглашая. Ты ведь хочешь, чтобы я пришла. Я знаю. Мои пальцы похолодели, а пульс стал неровным, как шаги пьяного. Я смотрела на эту тень и чувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на ярость.
— Лэйн, куда ты… — начала Люси, но я уже сорвалась с места.
Я бежала по мокрому тротуару, дождь хлестал в лицо, а ноги скользили по лужам. Силуэт исчезал за поворотом, вытянутая, странная фигура, которая будто растворялась в тумане, приглашая меня следовать. Сердце колотилось, кровь горела в висках, а мысли обрывались, как рваная пленка — только одно ощущение вело меня вперед. За углом тень застыла, и я резко свернула туда, с трудом удерживая равновесие на скользкой брусчатке, и увидела её. Девочка с золотыми волосами, мокрые пряди липли к щекам, сидела на бордюре и аккуратно рассыпала крошки из пакета перед бездомной кошкой. Она выглядела хрупкой, почти нереальной, и на секунду я остановилась, забыв обо всём, даже о том странном силуэте. Кошка осторожно подбежала, шурша лапами, и девочка тихо смеялась. Её взгляд резко поднялся ко мне, и в нём мелькнул страх. Я поняла, что, должно быть, выгляжу как зверь, выскочивший из дождя.
— Извини… — выдохнула я, пытаясь смягчить свой вид, — я не хотела тебя напугать. Девочка кивнула, сжала пакет и отодвинулась на несколько шагов, словно оценивая, можно ли мне доверять. Я тоже замерла, ощущая странное сочетание тревоги и любопытства — кто она такая, и почему мой бег за тенью привёл меня к ней. Но я не смогла проронить и слова..
Через несколько минут мы с Люси допивали чай, а я не могла перестать смотреть на её дрожащие плечи. Она дрожала, как котёнок, тонко и беззащитно, и каждый её вздох отзывался в груди тяжёлым камнем. Я снова напугала её. И это чувство — сжатое, горькое, горящее — тянуло вниз, делая меня почти беспомощной. Я хотела объяснить, хотела сказать всё, но слова застряли в горле, как кости. В следующий раз я обещала себе, я обязательно доверюсь… но сейчас я не могла. Она прожигала меня взглядом, которым одновременно хотела видеть правду и не верила ни единому моему слову.
— Лэйн… слушай… ты меня пугаешь. Что с тобой? — её голос дрожал, чуть тише, чем обычно. Она покосилась на меня, как будто я украла у неё мешок с золотом, и я почувствовала, как в груди что-то сжалось от вины и стыда.
— Я видела, как мужчина вырвал у женщины сумку… и побежала за ним, — вырвалось тихо, почти шепотом, но вместе с этим вышла дрожь, которую я не могла спрятать.
— Ты что, заделалась в добряшки? — её тон был насмешливым, но глаза не смеялись. Она не поверила. Я это чувствовала, ощущала в каждом её стуке пальцев по столу, в пристальном взгляде, который сжимал мое сердце. Всё внутри меня сжалось: страх, вина, бессилие — они переплетались так плотно, что казалось, сердце вот-вот провалится ниже дна.
— Ладно, мы уже опоздали на первую пару… идем, — вздохнула она и встала. Её движения были резкими. Мне стало стыдно. Стыдно за себя, за то, как мы обе выглядели: мокрые, дрожащие, словно вылезли из помойки. И этот стыд, тяжелый, колючий, прилип к спине, к рукам, к горлу.
Столько вопросов, а ни одного ответа. Я знала точно — это не галлюцинации. Всё было реально. Девочка, которую я встретила, её глаза, её дыхание, её страх — всё это не покидало мой разум. Я не спросила у неё имя, не попыталась понять, кто она, и это ощущение собственной беспомощности жгло сильнее, чем дождь за окном, чем холодный ветер, чем мокрый Ривервуд вокруг нас. Возможно она еще появится там?
Смотря на наш внешний вид, я была уверена, что нас сейчас разорвут взглядами: мокрые, растрепанные, будто нас выжали из дождя. Но коридор встретил нас не шёпотом, не смешками — могильной пустотой. Несколько студентов стояли у стены, такие бледные, что казались восковыми. Никто не смеялся, никто не показывал пальцем, никто вообще не обратил внимания на наше жалкое состояние. Тишина была такая, что я слышала собственный пульс. Мы двинулись дальше, стараясь не выдавать напряжение, но внутри у меня всё сжималось, будто кто-то незримый держал меня за горло. Кабинет был не лучше: стулья скрипели, как будто их дотронулся смертью пропитанный ветер, а люди сидели будто на панихиде. Глаза пустые, руки неподвижные, как у манекенов. Открытые тетради, но никто не писал, никто не смотрел на доску. Мистер Роэн держал книгу, но не читал — просто смотрел в нее, как на дыру, через которую провалился весь смысл сегодняшнего дня. Мы с Люси прошли к своим местам, и я чувствовала, как она чуть ускоряет шаги, будто пытается убежать от того, что слышит только она одна. Её дыхание стало более частым, но она пыталась спрятать это, пряча лицо за идеально ровной осанкой. И вдруг — голос преподавателя, сухой, словно выдох из гроба: «Все могут быть свободны. Сегодня объявлен день траура. Возвращайтесь домой… проведите время с близкими». Люси поднялась, не так, как обычно — не мягко, не аккуратно, а так, будто её стукнули изнутри. В её голосе не было ровности, только, тонкое напряжение: «По кому… день траура?» — спросила она. Роэн даже не поднял глаз. «Президент Альваро Вентура покинул наш мир». Внутри меня что-то подломилось, но я боялась повернуться к Люси. Я знала, что у неё в груди сейчас происходит то, что разрушает семьи. И я боялась увидеть это на её лице. Но когда я всё-таки повернулась — там не было слёз. Не было истерики. Не было даже гнева. Только лицо, ставшее на тон бледнее, чем у тех студентов, и странная, ледяная неподвижность. Люси выглядела, как человек, которому сообщили приговор, но который держит спину прямо, чтобы никто не увидел его слабости. От этого было жутко. Я попыталась сказать хоть что-то: «Люси…», но она подняла руку, резким, резаным жестом — молчи. Я застыла, потому что ее глаза перестали быть живыми. В них было ощущение, будто мир только что треснул. «Соболезную его родным», — сказала она холодным голосом, который теперь принадлежал не Люси, а какой-то тени, живущей в её теле. Когда страна теряет президента — люди не рыдают. Люди застывают. Мир замедляется. А через время все становится на свои места, но не в нашем случае. Потому что теперь … в стране появится животный страх. Неужели президентом станет тот зверь, о котором люди так боятся говорить?
Мы направились к выходу и ещё какое-то время шли по тротуару в оглушительной тишине. Город вымер. Асфальт под ногами казался тяжелее обычного, будто пропитанный чужим горем. Люси шла рядом с обычным выражением лица — спокойным, ровным, почти безмятежным. И именно это пугало больше всего.
— Люси… если ты хочешь поговорить, то давай. Я выслушаю, — слова застревали в горле, как будто там сидел не ком, а огромный кирпич, мешавший нормально дышать.
— Лэйн, всё нормально, — она даже не посмотрела на меня. — Мой дедушка прожил лучшую жизнь, какую только мог. Зачем теперь по нему горевать? Если рай существует, то он там. Нам нужно думать о другом… о смене власти. Наследование поста — дело серьёзное. Если мой дядя станет президентом… — её голос стал тише, суше, будто выветривался в холодном воздухе, — тогда уже ничего в этом мире не будет стабильным.
Мне хотелось её обнять. Хотелось сказать, что она не одна, что ей не нужно держать лицо, быть сильной, правильной, идеальной… что ей можно просто поплакать. Хоть минуту. Хоть секунду. Но всё, что я смогла выдавить:
— Понятно… Тогда по домам?
— Да. Я позвоню тебе вечером.
Я обернулась, чтобы помахать ей рукой, и в этот момент она широко улыбнулась — ярко для дня,в котором потеряла самого близкого человека. Если бы я только знала, что с этого момента буду видеть её почти исключительно по праздникам… я бы фоткала каждую ее улыбку, даже самую неловкую, даже самую неуместную. Запечатлела бы каждую. Пока они ещё были доступны мне — так просто и так близко.
Всю дорогу до дома я думала только об одном: хлорированная ванна. Я должна была смыть с себя этот тяжелый день, эту биологическую мерзость, этот запах чужого существования. Я была так вымотана, что даже не решилась достать блокнот со своими якобы рисунками. Не было ничего, что стоило бы запечатлеть, кроме моей собственной усталости. Подъезд моего дома был самым отвратительным. Заплеванные ступени, пахнущие мочой и старыми сигаретами. Хоть моя мать и работает всю жизнь хирургом, мы не могли позволить себе квартиру поприличнее. Но внутри, за дверью, было уютно: мягкое освещение, тепло, и, благодаря материной навязчивой чистоплотности, всегда пахло стерильной свежестью, а не гниением.
Я быстро сняла с себя мокрую одежду, и тут же ощутила пустоту на плече. Брошь. Подарок матери. Она исчезла. Не было времени на панику, слишком много событий произошло сегодня. Эту потерю можно будет обдумать позже.
Я направилась в ванную, как еле живая. Релакс. Я плеснула в горячую воду хлорного отбеливателя. Хлор ударил в нос, но мне было плевать. Пусть щиплет ранки. Пусть выжигает всё, что прилипло ко мне с улицы. Хоть и покажется чем то ненормальным, но я так любила этот запах.. запах чистоты.
Я уже сидела в этой спасительной жидкости, когда из комнаты донёсся треск телефона. Пока я встала и завернулась в полотенце, мне ещё позвонили триста раз. Это была Люси. Но в тот самый момент, когда моя рука потянулась к трубке, в моей голове что-то щёлкнуло. Меня выкинуло из тела. Я была не там. Холодный кабинет. Пустой. Я дотронулась до стола, и рука провалилась. Это было не материально. Видение. Из-за двери послышались голоса. Мужчина. И голос, похожий на голос Люси, но томный, словно его обмакнули в добротную порцию меда.
Дверь распахнулась. Вошли они. Люси, и рядом с ней — незнакомый парень. Черные волосы, острые черты лица, которые могли бы быть красивыми, если бы не этот голодный, хищный взгляд. Буря эмоций. Он притянул Люси к себе с такой силой, что она, казалось, потеряла равновесие. Затем начал её целовать. Это был не поцелуй. Это было поглощение. Он впился в её губы, как зверь в добычу, и Люси не сопротивлялась, она отдалась этому, её тело изгибалось в ответ с той же отчаянной податливостью, которую я всегда чувствовала в ее заботе.
Но парень не закрывал глаз. Смотрел поверх ее головы, его глаза не моргали. В них не было страсти — только подозрительность, и что-то ещё, ехидное, торжествующее. Он изучал ее, пока целовал.
— Лой… остановись, — томный голос Люси, полный мольбы и желания.
— Хорошо… — Лой выдохнул ей прямо в ухо.
Резкое движение. В следующую секунду она лежала на полу, захлебываясь своей же кровью.
Я не видела удара. Я видела только, как жизнь покидает ее тело, и как этот урод стоит над ней с улыбкой. Будто он получил то, что хотел, и теперь это сломано. Его взгляд скользнул по столу. А потом — на меня. Я была призрак, но его глаза, пустые и злые, остановились. Он видел меня. Он смотрел прямо в мое нагое сознание. Я закричала внутри, пытаясь очнуться. Не получалось. Только когда он сделал шаг в мою сторону, чтобы рассмотреть меня, я открыла глаза. Я стояла, завернувшись в полотенце, тяжело дыша. Грудь болела, как от удара. Телефон продолжал разрываться. Я взяла трубку.
— Лэйн, — это была Люси. Её голос. Ровный. Идеальный... — Ты дома?
— Да.
— Завтра будет вечерний ужин. Мой отец пригласил людей из самого близкого круга. Я хочу, чтобы ты пошла со мной.
Я смотрела на телефон. Видение. Я видела, как ее убивают, и тот, кто это сделал, возможно, будет завтра на ужине.
— Люси, я…
— Ты должна, — в её голосе был приказ, то самое упрямство, которое я всегда ненавидела. — Ты моё сопровождение. Одевайся. Я зайду завтра вечером. И.. — её голос понизился до зловещего шепота. — Не задавай вопросов, которые могут мне навредить.
Она сбросила звонок.
Я опустила глаза на полотенце. Я только что отчаянно пыталась очиститься. Но мир решил, что я слишком чиста, и теперь призывает меня прямо в лужу гниения.
Я сбросила полотенце.
— Отлично, — прошептала я. — Значит, мне нужен хлор покрепче.