Изабелла

Полуденное солнце, ловко метнув лучик, проскользнуло через окно двухэтажного дома на окраине испанского городишка, а после, отразившись через настенное зеркало, угодило прямо на россыпь веснушек и зелёные глаза. Пушистые веера ресниц затрепетали от такой наглости и скрыли уставшую зелень. Переложив грязную палитру в правую руку, Дин потёр уголок глаза левой. Вновь сменив руку, подобрал кончиком кисти белой краски и мазнул в последний раз. Готово! Шагнув назад, мужчина закусил деревянный кончик кисточки и наклонил голову набок, оценивая своё творение в солнечных лучах лета.

То был простой пейзаж, что сулил кругленькую сумму ему, самому Дину Винчестеру, знаменитому живописцу восемнадцатого века, который выбрал размеренную жизнь в глуши вместо городских красот. Дин просто выполнял свою работу, желая немного озолотиться. Вернее… ему нужно было оставить след. Как можно больше следов. И след тот заключался в крошечном ангеле, что притаился в облаках над лугом, по которому разгуливала тройка лошадей.

На заказ шла целая серия картин разного масштаба, и эта являлась заключительной. Наконец-то.

Взгляд плутал между новой работой и прошлыми, что стояли в стороне и ждали своего часа. На прочих холстах Дин изобразил зелёные равнины с голубым небом без единого облачка, от чьей масштабности захватывало дух; грозные скалы на фоне вечернего неба, когда закат ласкал мёртвые камни, окрашивая их края тёплыми красками; другой холст порос зарослями подсолнечника, меж которыми рука сама потянулась изобразить бело-жёлтую фигуру ангела; на продольном холсте вилась широкая река, на берегу которой топтались лохматые бизоны… Картины вышли знойными. От них веяло жаром и далёкими воспоминаниями о доме, который остался позади. Да, Дин Винчестер не был испанцем и детство провёл в совершенно другой среде, но ураган жизни закрутился так сильно, что его выплюнуло в Европу. То была долгая история, и сейчас ей не найдётся места. Однако заказчик должен остаться доволен — старик описывал идею с запинками, много раз повторялся и в итоге полностью положился на уверенного в своём деле Винчестера.

И в каждой работе присутствовал ангел. Зачастую крошечный и неброский, но в подсолнухах Дин просто не удержался, чтобы не запечатлеть милый сердцу лик хотя бы так. В прошлых работах за ним гналась та же изюминка. Дин рисовал ангелков — скопление белил, в которых его глаза видели крылья, растрёпанные пряди цвета маслин и глаза, перед которыми небо поражённо таяло.

Он присутствовал в каждой его картине. В каждом его творении. Но только не в жизни.

Улыбнувшись воспоминаниям, Дин отложил рабочие инструменты и обтёр руки о фартук. Сердце волнительно подскочило к горлу, и стало жизненно необходимо увидеть ту картину. Своё творение, с которого всё началось.

Скинув фартук прямо на пол, Дин отряхнулся и, шлёпнув себя по бёдрам, помчался из дальней комнаты-мастерской прямиком на второй этаж. Там, за стенкой возле спальни, он хранил ценные сердцу картины, написанные исключительно для себя.

Пускай Винчестер и был взрослым мужчиной, который провёл на этом свете чуть больше четырёх десятков лет, он волновался и робел, как шкет, потому что та картина… Та картина была смыслом его жизни.

С трепетом подойдя к прикрытому белоснежной тряпицей мольберту, Дин двумя руками и со всем благоговением приподнял, а после и вовсе убрал ткань, сжав её в пальцах. Под мягким солнечным светом, в чьём свечении кружились пылинки, взору открылась она. Изабелла. Цыганка, чья красота пленила душу живописца семнадцать лет назад.

Цветастый корсет тугой лозой оплёл женский стан, глаза ласкали нежную кожу лопаток и пересчитывали виноградинки бус. Руки, прикрытые воздушными складками ткани — рукавами-фонарями, — застыли над головой, образовав круг. Серьги, напоминающие глазастые хвостики павлиньих перьев, свисали с ушных мочек. Вороные волосы переброшены через плечо, открывая острые лопатки, и закреплены голубой лентой, за которую заправлен бутон белоснежной розы, в чьих лепестках прятался ангелок. Множественные золотые украшения, цветастые камни. Голова повёрнута так, что со спины можно разглядеть лицо. Лоб украшен фероньеркой с овалом камня по центру. Щёки полыхают румянцем, ресницы прикрывают томный, несущий тайну взгляд, устремлённый вниз. Губы цвета спелой вишни мягки, но скупы на улыбку. То была прекрасная девушка, но только зелень глаз различала совсем другие, далёкие от женских черты.

Глядя на своё творение, воссозданное по памяти и с помощью нескольких натурщиц и одного натурщика, Дин погружался в давние время.

Какой-то праздник на площади огромного испанского города, разноцветные ленты и парящие в воздухе лепестки цветов. Гам народа, пляски, песни. А в самом центре на раскрашенных камнях кружилась молодая цыганка, пока остальные создавали ритм. Та кружилась безудержным волчком, взметая в воздух многочисленные слои платья и вплетая в песнь бряцанье украшений. Неистово и чарующе. И одновременно так одиноко, что щемило сердце. И пускай девчачьи губы не разделили всеобщего восторга, в цыганке присутствовала манкость, опьяняющая соблазнительность. То, как покачивались бёдра, как ручейками плыли руки… было головокружительным зрелищем. Многие мужчины стояли с открытыми ртами, пока в глазах застыло желание. Да и дамы были не прочь полюбоваться, пускай и прятали зависть за ладошками и веерами.

Когда же танец завершился и молоденькая цыганка возвела руки к небу и обернулась через плечо, Винчестера поразило до глубины души. Он даже не сразу сообразил, что начал хлопать вместе со всеми.

Этот танец, эта женская таинственность и печаль на лице… Что могла скрывать цыганка в сердце? Разве цыгане — не шумный и задорный народ? Так отчего же девичий лик полон дождливой печали в такой солнечный день? Или…

Нет, больше никто не заметил её расстройства. Дин покрутил головой, но не заметил ни на чьём лице такой же озабоченности. Неужели почудилось? Да не могло — пускай и был очарован, грудь сдавливали тиски! Однако все колкие и чужие чувства покинули Винчестера, стоило ему вновь обратить внимание на цыганку.

Теперь та улыбалась. Прямо как солнце над головой. И мерно покачивалась, кружась с мальчишкой лет четырёх на руках, пока все выкрикивали: «Изабелла! Изабелла танцует!». Зелёный взгляд упал на ребёнка. Такие же вороные пряди, глаза цвета неба и какой-то птичий кулон на шее.

То была совсем другая картина. И пускай материнская любовь услаждала взор, одинокая таинственность поселилась в сердце. Дин хотел запечатлеть девушку в танце. Хотел бросить себе вызов и воссоздать очарование цыганки. Её соблазнительность. Увековечить её манкость.

Как только пустующий центр, в котором танцевала Изабелла, заполнился другими людьми, а сама девушка с ребёнком куда-то выскользнула, Дин запоздало принялся искать её. Зелёный взгляд сновал по домам, перепрыгивал с одного лица на другое, и как не мог…

Вот же!

Прикрыв голову платком, цыганка шустрой рыбкой покидала площадь. Следуя неразумному порыву творца, Дин погнался за ней, расталкивая толпу и скомканно бросая извинения на ойканья. Людское море волновалось, буйствовало и давило со всех сторон, точно намереваясь превратить молодого художника в мясную лепёшку, однако Винчестер упрямо пёр вперёд, боясь упустить девушку.

Как только удалось вырваться из толпы и вдохнуть полной грудью, Дин ускорился — Изабелла отдалилась слишком далеко. Спускаясь вниз по улочке меж высоких каменных домов, он то и дело натыкался на удивлённые и непонимающие взгляды прохожих и успешно игнорировал их.

Наконец, Дин достиг поворота, за котором скрылась цыганка. Свернув за него, Винчестер набрал побольше воздуха и крикнул:

— Сеньора, постойте!

И каково же было удивление живописца, когда оказалось, что девушка и так стояла у крытой повозки с ребёнком на бедре и словно бы ждала его. Неловко оступившись, Дин остановился в нескольких шагах.

Изабелла, улыбаясь, покачала головой.

— Сеньорита, — мягко-мягко, как колокольчики, поправила та.

Винчестер оробел перед мягкостью голоса и взгляда синих глаз. Кровь прилила к веснушчатым щекам.

— Простите, сеньорита, — пролепетал он, впервые чувствуя себя мальчишкой под женским взглядом, — но ваш танец…

— Понравился? — с довольным выражением и интересом спросила та, склоняя голову к плечу.

Дин кивнул.

— Пленил! — признался он и тут же охнул, прикрывая рот ладонью. Слово само сорвалось с языка! Точно цыганка! Однако Винчестер не являлся суеверным человеком, чтобы пугаться цыганского колдовства. — Позвольте…

Девушка качнула головой, и поток речи тут же прервался.

— Следуй за мной, юноша, — тем же обволакивающим голосом произнесла цыганка и, одной рукой приоткрыв заднюю шторку повозки, ловко забралась внутрь.

Юноша?

Однако Дин не успел ни о чём подумать и в целом чему-то удивиться, как подошёл, точно на привязи, и залез следом. Глаза, привыкшие к солнечному свету, ослепли в полумраке. Пришлось проморгаться и прищуриться, чтобы заметить подвижный силуэт. Однако немного терпения застывшей статуей — Изабелла зажгла свечу, поставив её в середину низкого столика.

Дин прищурился под светом и быстренько осмотрелся. Подушки, какие-то сундуки и свёртки тканей. А в самом центре круглый столик, окружённый подушками, и ковёр под ним. Изабелла опустилась на колени ко входу лицом.

— Присаживайся, Дин.

— Что?

Винчестер недоумённо захлопал глазами. Однако Изабелла лишь улыбнулась, а ребёнок за её спиной звонко хохотнул и тут же прикрыл рот ладошкой. Осторожно подойдя, Дин последовал примеру девушки и присел на пол против той. Аккуратные женские руки, в меру обвешанные золотыми браслетами, легли на столешницу ладонями вверх.

— Значит, юный творец, хочешь запечатлеть мой танец? — вкрадчиво прошептала девушка, и огонь свечи заплясал на её лице и золотых украшениях, тенями рисуя несколько пугающие узоры.

— Хочу… — выдохнул он, не в силах оторвать глаз от синевы, которая, казалось, светилась живым, своим светом. — Но откуда вы, сеньорита, всё знаете? — сумев сморгнуть наваждение, тихо спросил Дин.

Изабелла улыбнулась.

— Судьба наградила меня и мой род знанием, наградила проклятием, — с толикой грусти пропела девушка сладким голоском, которого, казалось, слушалось само пламя и оттого танцевало. — Я знала, что однажды ко мне явится творец, и он явился. И я вижу, как зарождается твоё желание, юноша, и оно будет лишь крепнуть. День ото дня. Оно сожжёт тебя и твои крылья.

— Но, сеньорита, у меня нет крыльев, — едва слышно встрял Дин, недоумённо сложив брови домиком и пожав плечами, — я простой человек.

Изабелла покачала головой, а улыбчивый ребёнок приложил пальчик к губкам-бантикам, призывая к молчанию и на миг обращая зелёный взгляд на себя.

— Ты — творец, рождённый с крыльями. И крылья эти — твоё стремление рисовать, твоё вдохновение. Разве не чувствуешь, что паришь, когда в руках кисть? Разве не чувствуешь себя небесным созданием? — Изабелла немного наклонилась, опираясь на стол, но зелёный взгляд впервые не совершил привычного движения — не опустился к бюсту. Зелень смотрела прямо в синее море, горящее колдовством. — Небеса одарили тебя, Дин, чтобы однажды ты либо сжёг себя, либо подарил миру наилучшее…

Дин не сдержал смешка. Вот это самомнение у цыган! Но, пожалуй, та была права — в груди зарождались вихри некого предвкушения, а пальцы так и жгло желанием начать творить.

Он был обязан воплотить в жизнь свою задумку. Иначе она сожжёт его.

— Неужели это проклятие? — потерянно пробормотал Дин, глядя в синь. — Кто же проклял меня? Когда?

— Это предназначение! — встрял высокий голосок ребёнка.

Дин вздрогнул под пронзительным взглядом второй пары глаз, которые, казалось, забрались ещё глубже, чем взор Изабеллы.

— Ну-ну, милый, не так быстро, — пожурила мальчишку цыганка и потрепала того по тёмной макушке. — Но мой сын прав.

— Сын?

Неужели оказался прав, когда сравнил отношение Изабеллы к ребёнку с материнской любовью?

— Мой сын, — девушка с гордостью окинула ребёнка взглядом. — И не удивляйся, но душой я старше тебя.

— Душой? Телом, значит, нет?

Винчестер обвёл девушку взглядом. Сколько же ей? Неужели около двадцати от роду? Выглядела она вполне молодо, но мудрость синевы и речь…

— Запомни мой танец, Дин, сбереги его в сердце, — более сильным и пленительным голосом, которому хотелось подчиниться, велела Изабелла, — ведь больше его ты не увидишь.

Сердце испуганно подскочило в груди. Как же он воссоздаст танец и девичью красоту без главной фигуры? Получится ли?

— Почему? — одними губами вопросил Дин.

— За знание нужно платить, — с улыбкой вздохнула девушка, и на её лице засело смиренное выражение. — Но мой сын будет последним, кого коснётся этот дар.

Ничего не понимая, Дин глупо хлопал ресницами.

— Подай ладонь, юноша.

И Дин подал, даже не сообразив этого. Тёплые пальцы шёлком обвили его ладонь и на миг спрятали от света, чтобы после развернуть и пробежаться мягкими подушечками по линиям, считывая невидимые послания судьбы.

— Танец станет твоим безумием, — прикрыв глаза, шептала цыганка. Паренёк позади сжал в ручонках кулончик с крылатым человечком… с ангелом? Зелёный взгляд метнулся к малышу, но разглядеть очертания фигурки не смог — малыш надёжно скрыл вещицу. — Начнёшь картину со мной, закончишь с другим человеком… Эта картина изменит тебя и прославит твоё мастерство в веках, но сумеешь ли ты пожертвовать самым ценным, что имеешь?

— «Самым ценным» ради славы? — усмехнулся Винчестер, самомнением прикрывая внезапный страх перед цыганским колдовством. — Пускай. Единственное ценное, что у меня есть и будет — мои работы… мои руки.

Как только смысл дошёл, липкий холодок цепкими лапками сороконожки забрался под одежду и прокрался от поясницы до затылка.

Изабелла приоткрыла глаза, молча глядя. Она не подтверждала, но и не пыталась опровергнуть.

— Боишься за свои руки? — вопросила она.

— Они меня кормят, — начал оправдываться живописец. — Но если такова моя цель…

— А если в твоей жизни появится нечто более ценное, чем твои руки, твои картины и вся твоя жизнь? Что, если однажды ты посчитаешь, что что-то или кто-то имеет для тебя бóльшую ценность, чем весь этот свет, чем небо и земля, люди и сам ты?

Синева смотрела внимательно, мудро. Ныряла вглубь. И на этот раз Дин знал, что она ищет.

— Считаешь, я влюблюсь? — с издёвкой усмехнулся он и вытянул свою ладонь. Внезапная злость заклокотала в груди. — Нет, Изабелла, мне дано любить лишь своё творчество и свои руки, а не божьих тварей!

Дин приподнялся и, оперевшись на стол, навис над цыганкой, гордо вскинувшей подбородок навстречу.

Синие глаза опасно сузились. Зелень скользнула к поджатым губам, метнулась к сини и на мгновение обратилась к притихшему позади девушки ребёнку. Тот смотрел внимательно, широко распахнув небесные глаза, которые сверкали ярче материнских, и уже не хватался за кулон. То и правда оказалась фигурка ангела с раскрытыми крыльями.

Сморгнув некое наваждение, которое вынудило задержать взгляд на ребёнке несколько дольше, Дин взглянул на Изабеллу.

— Я нарисую тебя, Изабелла, вот увидишь, — прошептал он, бросая вызов и себе, и судьбе, и цыганке. — И ты станешь моим лучшим творением.

Тёплые пальцы накрыли веснушчатую щёку, и Дин вздрогнул, потеряв пыл.

— На картине будет другой человек, и сам ты станешь другим, Дин, — по-матерински ласково ответила та, ни капли не злясь. Винчестер стушевался и отвёл взгляд. — Ничего не бойся и твори. Будь аккуратен с внутренним огнём и не дай ему распалиться раньше срока. И будь готов заплатить самым ценным.

— А если я откажусь платить?

— Судьба злопамятна. Она не простит, если не отдашь с миром. И по-другому, к сожалению, не выйдет. Либо не заканчивай и сгори, либо закончи и утрать некую ценность.

Послушав несколько напутствий и пребывая в странном дурмане, Дин отправился к постоялому двору, где остановился. Всё было смутно. И движения, и думы, и сны. Его точно околдовали, а наутро, когда всё вспомнил и очнулся, не смог найти ни повозки, ни цыган. Однако вместо них обнаружил листы, изрисованные собственной рукой, и среди линий крылся женский силуэт.

Изабелла танцевала на бумаге.

С тех пор Дин начал писать. По-новой, более воодушевлённо. Нетерпеливо. Уголёк порхал по листу, терпя резкие и молниеносные движения пальцев, которые желали воссоздать эмоцию танца и плавность движений. Не получалось. Никак. Черты не передавались, руки не слушались, уголь смазывался в пятна.

С рассвета до заката Дин искал Изабеллу, но цыганский табор бесследно покинул город. Куда они держали путь — «Да кто знает? Кто знает этих цыган?» — именно так и отвечали встречные люди, давя надежду Винчестера двумя руками.

Дин потерял сон. Когда пришло осознание, что Изабеллу не найти и единственное место, где она могла остаться, — его голова, Дин принялся вспоминать тот день до мелочей. Гуляния, восторженный гам людей. Ленты и цветы. Праздник жизни. А в самый его центр прокралась чья-то тоска. Тоска с гордой осанкой и в красивом платье кружилась на площади, радуя народ. И Дин был среди их числа. Был среди ослепших танцем, был пленён томным взглядом и изгибом плеч. Каждую ночь ему снился этот танец. Каждое утро он скулил в подушку, моля высших сил смиловаться над ним и позволить его рукам повторить танец, вознести его.

Однако молитв никто не слышал.

Вернувшись в столицу, где жил, растил свою славу и в принципе зарабатывал на жизнь, Дин принялся искать натурщиц. И находил. Брюнетки на любой вкус плыли в его руки, как голодные рыбы на хлебные крошки, лишь бы посвятить фигурками перед художником, который прослыл дамским угодником.

Только все они были не такими.

Дин рисовал этих девушек, спал со многими из них, но все были не те. Нарисованные женщины не были Изабеллой, что танцевала на площади в кругу жизни. Они не несли в себе тайну. Не имели её манкости. Не очаровывали.

Дин просто брал, рисовал и продавал картины зажиточным коллекционерам, которые голодными волчьими глазами глядели на них.

Его картинами восхищались. Его творения безумно любили, раз решались тратить баснословные суммы на их приобретение. Его любили. О нём говорили.

И только Винчестер ненавидел свои работы и не чувствовал в них её печали и таинственности.

Для зелёных глаз картины были пусты. Пусты и излишне веселы, когда она несла груз тоски. Её уголки губ не приподнимались в улыбке. Её уголки глаз не рождали счастливые лучики морщинок.

Изабелла больше не танцевала.

Дин сгорал в невозможности достичь идеала. Его душа медленно тлела, а над головой зависла гильотина судьбы. Он был обязан одарить мир своей картиной. Это была его цель. Его путь.

Но он не мог нарисовать её.

Винчестер был великим и вместе с тем ничтожным. Он глядел в чужие смольные зрачки и видел отражение мастера своего дела. Он глядел в отражение зеркала и видел убожество. Пьяницу с кругами под глазами от недосыпа.

Дин больше не видел себя.

Прошло почти десять лет до момента, когда Дин вспомнил слова цыганки.

За знание надо платить. За талант он должен отдать самое ценное, что только имеет.

И тогда Дин решился.

Руки? Пускай! Пускай забирают его руки! В его распоряжении уже столько золота, что хватит на роскошную жизнь в столице! Проживёт и без них.

— Забирайте самое ценное, что у меня есть и будет! — в пьяном бреду шептал он неизвестно кому. Ладони скрыли лицо. Усталость легла на плечи и опустила их. Глаза зажгло бессилие. — Только дайте воплотить в жизнь танец Изабеллы. Прошу…

Наутро — по воле случая — Дин нашёл свои первые зарисовки цыганки, выполненные десять лет назад в бреду. И он снова увидел её. И снова душа воспылала. И снова руки налились силой, готовые творить ночи напролёт!..

Вот только сердце щемило.

Дин начал рисовать. По памяти воспроизводя прошедшие времена, Винчестер наконец-то взял в руки кисть.

Порхая, кисть распределяла цветовые пятна по натянутому холсту. Серовато-белый наполнялся жизнью. Её жизнью. Сначала пошёл фон. Следом широкий мазок — по воздуху поплыл белый рукав. Ещё раз — второй. Изгиб — очертания спины. Взмах — ещё одно пятно, на котором появится её выражение лица.

Погружённый в дело живописец рисовал до восхода луны, но дальше пятен не продвинулся. Однако это было начало.

Спустя десять лет Дин положил начало. Его путь начался.

На протяжении следующих четырёх лет, приглашая девушек между прочей редкой работы живописца, Винчестер рисовал с них. Медленно и терпеливо, он по крупицам собирал портрет Изабеллы.

Однако в один момент терпение покинуло его.

Не выходило! Он никак не мог подступиться к лицу, пускай бóльшая часть имела весьма чёткие очертания. Приглашённые девушки были не теми.

Никто не мог передать таинственность цыганки. Даже переодевшись в похожую одежду и украшения, которые раздобыл Винчестер, они не могли сравниться с Изабеллой!

Все они были не теми.

Но и без них Дин не мог — память была не на его стороне. Закончить никак не получалось.

В итоге Дин решил переехать в более тихое и спокойное место. Так он и перебрался в небольшой городишко. Пастбища, душистые луга. Золотые колосья пшеницы, тянущиеся настолько далеко, что взгляду сложно обнять их, и тихая река. Узкие улочки, двухэтажные белые домики с цветной черепицей. Площадь и колокол, так любящий трезвонить по праздникам, в миг радости и скорби. Мощённая дорога, зелень и цветы. Тишина, покой и все знают друг друга.

Совсем не думая и не желая разделять с кем-то кров, Винчестер купил домик на окраине у какой-то пары. И, пожалуй, то было лучшее его вложение.

Жизнь текла вполне мирно, заказы поступали нескончаемым потоком, но многие оказывались проигнорированы. Дин рисовал для себя. Рисовал пейзажи, цветочные поляны и небо.

Пока не наткнулся на свою оставленную Изабеллу.

Пустив очередной слух, что ему требуется молодая натурщица с волосами цвета ночи и глазами, впитавшими небо, которой будет платить за труд, Дин принялся ждать. На протяжении месяца к нему приходили различные девушки, но ни одна из них не смогла привлечь зелёный взгляд.

С момента переезда прошёл год. Прошло целых пятнадцать лет с момента, когда в его жизни появился смысл, который никак не получалось воплотить в эту же жизнь.

И в один день к нему явилось спасение.

В начале лета на пороге его дома заявился некий парнишка в широкой холщовой рубашке и котомкой на плече. Робко постучавшись с петухами, он прождал до обеда, пока Винчестер не заметил гостя, а узнал о времени его прихода немного позже от соседей.

Паренёк робел и заливался краской, нервно потирая какой-то кулон на шее и пытаясь что-то пролепетать. Синий взгляд шустрой птицей летал по округе, не в силах за что-то зацепиться, губы цвета вишни чуть трепетали, голос дрожал.

Дин прищурился и беспардонно схватил паренька за подбородок, вынуждая взглянуть на себя. Зелень впилась молодое лицо.

Воспоминание прошибло стрелой.

Вот же! Непослушные вороные волосы средней длины, прямой лоб, которому не хватает золотой фероньерки, мягкие губы бантиком, полыхающие огнём щёки, которые ещё не тронула грубая щетина, аккуратный нос, тёмные брови вразлёт… И необычайного цвета глаза, обрамлённые густыми ресницами. Глаза, отразившие небо. Пускай юноша и напоминал испуганного птенца в лапах голодного кота, но этот самый кот уловил потенциал пернатого.

Юный воробушек, прилетевший на его порог, оказался тем самым спасением. Тем, что он искал долгие пятнадцать лет.

— Повтори, зачем ты? — опомнился Дин и постарался утихомирить своё волнение.

Паренёк потупил взгляд.

— Подработать натурщиком, — пролепетал он тихо-тихо, и новая порция крови прилила к щекам.

— Вот оно как… — задумчиво пробормотал Винчестер и наконец-то отпустил юношу, делая шаг назад и оценивающе оглядывая его.

Тот сразу подобрался, расправил плечи и выпятил грудь, чуть-чуть задирая голову.

Высокий — почти с него ростом. Чуть покрытые дорожной пылью свободная рубаха и штаны скрывали фигуру, но полным его никак не назвать — чуть впалые скулы являлись причиной недоедания за неимением средств на жизнь. На груди покоился деревянный кулончик в виде ангела с раскрытыми крыльями. Ступни же оказались босыми, израненными и перепачканными.

Казалось, дунь на него — поднимется в небесную высь.

— Да, вам, сеньор, нужна девушка, но, может… — лепетало юное дарование, привлёкшее зелень глаз. Веера ресниц прикрыли синие глаза, понуро опустившиеся к земле. — Но, понимаете, очень нужны деньги, а моё тело… Я могу принять любой образ… Правда…

— Как, говоришь, тебя зовут? — прервал шелест бормотания Дин.

Юноша, вскинув голову, округлил глаза.

— Зовите меня Кас! — оживлённо произнёс он. На загорелой шее дрогнул кадык, кожа щёк напомнила сочные персики, а синева зажглась внутренним огнём.

«Если только избавиться от его стеснения, он сможет повторить её», — мысленно кивнул себе Дин.

— Что ж, Кас, — с улыбкой протянул ему руку Винчестер, — ты именно тот, кого я искал.

— А?

Юноша был принят в дом и приведён в человеческий вид. Будучи омытым и приодетым, Кас выглядел славно и вместе с тем несколько смешно в его одежде — собственная сменка, которая нашлась в котомке, больше напоминала половые тряпки, чем то, что можно было надеть на человека. Одежда Винчестера же оказалась несколько велика и поэтому свисала похлеще предыдущей. И всё же это было лучше ничего. Да и Кас весьма умело и изящно подвязал рубаху с помощью верёвки. Вот только остался босым.

— Надо бы обувь прикупить, — окидывая его внимательным взглядом, задумался Дин.

— Не стоит, сеньор! — испуганно пролепетал парнишка, заливаясь краской и выставляя руки вперёд. — Вы и так много всего сделали и позволили…

Дин пожал плечами.

— У меня достаточно денег на сандалии, Кас.

Первое время парнишка вёл себя замкнуто, пугливо и боялся каждого шороха. Напоминал воробушка. Но время от времени поглядывая на него, когда тот не видел, чтобы убедиться в надёжности своего сожителя, Дин подмечал плавность и изящность движений. То было нечто врождённое. Однако врождённую грацию душила неловкость со смущением, как только юный воробей замечал зелёный взгляд.

Живя с незнакомым человеком под одной крышей, Винчестер совсем не волновался ни за свои картины, ни за деньги, ни в целом за имущество. Отчего-то этот парнишка не вызывал опасений. Совсем. В чём же крылась причина такой уверенности? Возможно, всё дело в том, что юноша был тем единственным, кто напоминал ему Изабеллу. Либо же ещё что-то, чего Дин не знал и о чём не думал.

Дни неспешно тянулись вереницей муравьёв. Кас помогал ему и в работе, и в походах за продуктами на рынок, и по домашним мелочам. Однако к рисованию они приступили только спустя месяц, за который Кас частично раскрепостился.

Кас позировал ему. Тощий и грязный юноша, однажды пришедший на порог его дома, расцвёл под его крылом, хорошея день ото дня.

Непослушные вороные волосы чуть отросли и лезли в глаза, острота скул смягчилась, кожа казалась более упругой на вид, а синева глаз радостно глядела на него. Губы цвета вишни изгибались в улыбке, манили к себе зелень, а ладони его были мягки. Дин проверил. Все разы были непредвиденными, но Винчестер смог удивиться мягкости рук нищего: когда Кас ему что-то передавал, пальцы касались друг друга, вызывая некое волнение; когда Кас вызвался помочь побриться, Дин заворожённо глядел на юношу, который даже высунул кончик языка от усердия, маяча перед лицом.

Кас был юн, красив и загадочен — Дин ни черта о нём не знал.

Когда же о чём-то спрашивал, то тот терялся. Дин знал лишь имя да возраст — двадцать пять, — но Кас выглядел моложе названных лет. Откуда он — всегда странствовал. Где его родители — отца не знал, а мать давно мертва. Куда движется и чего хочет от жизни — не ведает. Кто подарил деревянный кулон с ангелом — с рождения на шее был.

Вот и всё.

Пожалуй, кто другой бы насторожился либо надавил, но у Дина была цель в жизни, а эта цель могла воплотиться только с помощью Каса.

И Винчестер пользовался таким подарком судьбы.

С Касом было легко и жить, и творить. Необычайно легко. Словно искусный кукловод, использующий вместо кукол — своё тело, юноша действительно мог облачиться в любой образ, как то и заявил в самом начале.

Кас стал его подмастерьем, музой, натурой. Он присутствовал на каждой его картине, когда Дину хотелось изобразить человека или попрактиковаться. И Кас не был против. В синеве даже сомнение не мелькнуло вспышкой молнии.

Каса было… приятно рисовать.

Молчаливый юноша никогда не скулил, находясь в одной позе излишне долго, пока живописец с головой погружался в работу. Другие, с кем приходилось работать, часто и чесались, и чихали, и жужжали болтовнёй, как навозные мухи, и выли дворовыми собаками под тяжестью позирования. Другие раздражали. Кас же вдохновлял и очаровывал.

Плавность движений, грация и пластичность. Непослушная шевелюра, напоминающая вихри грозовых облаков, обласканная солнцем кожа без единого изъяна, стройное тело, обладающее силой и проворностью, белозубая улыбка, коей не сыщешь на свете, и впитавшие в себя небо глаза, чьих эмоций и свойств не счесть: робость и покорность, солнечное счастье и хмурость дождя, восторг и смущение, томление и некий вопрос. В глазах крылась загадка. А в самом же юноше присутствовала необычная для мужского пола черта — манкость.

Кас манил его, как огонь мотылька.

В очередной раз попав в плен синих глаз и приоткрытых губ, Дин сморгнул наваждение и глубоко вдохнул, возвращая взгляд на картину. Однако и на холсте были эти глаза, томно прикрытые ресницами.

Лето подходило к концу. Изабелла продолжала пылиться в дальнем углу, а сердце Винчестера трепетно биться во власти небесных очей.

Точно мальчишка, Дин прятал глаза. Он страшился жажды, что разжигало юное тело.

«Не смотри, не думай, просто рисуй», — шептал он себе, пока кисть дрожала в руке, а зелень металась между картиной и телом.

Вытянувшись на мягкой софе, лежало благородное тело. Свечи ласкали кожу зари, плясали в ресницах, тонули в сини. Лёгкий лоскут, свисая со спинки, прятал от зелени глаз все грехи.

Очертив лёгким мазком стройные ноги, Дин вновь вдохнул. Выдох — зелень скользяще обласкала бедро, стыдливо залезла по шёлковой ткани и торопливо подкралась к лицу.

«Грешно останавливаться, просто твори! — вопил внутренний голос. — Юное тело создано не для тебя, а для картин!»

«Не ты ли, Винчестер, хочешь вкусить? Чего же ты медлишь, художник? — шептал ему другой. — Не ты ли всю жизнь брал то, что хотел, так отчего же слушаешь глупую совесть? Взгляни на глаза цвета небес — они же сгорают, они же желают!..»

— Всё это бред, — покачал головой Дин, прекращая творить. — На сегодня всё, — уже громче оповестил он его, и Кас неспешно присел.

Синь прожигала, зелень сбегала. Лёгкая поступь — Дин поднял взгляд. Кас с улыбкой глядел на картину.

— Красиво, — шепнул он.

— Ты красивый.

Синь, вспыхнув восторженным огоньком, метнулась к нему.

— Это правда, сеньор?

— Sí.

Лёгкая ткань, утренней дымкой укрыв плечи, едва не сползла, когда подушечки пальцев коснулись щеки. Мягко. Так мягко, что и не вспомнишь о бедняцкой жизни, чей след должен был оставить грубые мозоли.

Синева неспешно качалась маятником, перебегая с одного глаза на другой. Завораживала. Пленяла и опутывала.

Почувствовав тянущую нить — притяжение, — Дин наклонился к приоткрытым губам. Просто наклонился. Не коснулся — остановился в последний миг, как только чужое дыхание опалило губы.

Однако некогда стеснительный юноша оказался напористым.

Не успел и второй выдох обогреть губы, а волоски на шее подняться под силой волнения, как руки Каса, точно шёлковые верёвки, обхватили шею, скинув с плеч ткань, и тёплые, суховатые губы прижались к его собственным.

И тут же юный пыл куда-то испарился, словно бы Кас не знал, как вести себя дальше. Пылкий, но неопытный.

Хмыкнув про себя, Дин накрыл острые лопатки ладонями и осторожно, словно стремился вывести грубой кистью изящный штрих, опустил руки на талию. В этот же момент, действуя как никогда — мягко, ласково, точно пытаясь не спугнуть доверчивую пташку, — губы чуть приоткрылись навстречу, и кончик языка очертил контур юношеских губ. Мазок — Кас покорно впустил его, запутываясь пальцами в русых волосах.

Стоило вкусить неведанную ранее сладость, как Винчестер уже не держал себя, пускай на краешке сознания мелькала мысль о вероятном отсутствии любовного опыта у его натурщика.

Кас стал его холстом — полотном без изъяна, что распростёрлось перед ним во всей красе. Податливый и румяный, как налитые и обласканные солнцем яблоки в конце лета, он реагировал на каждое его движение, каждое прикосновение. Кас позволял творить собой. Вверил себя. Дин же был очарован и не смел перечить.

Синь плавилась желанием, танец свечей играл на сплетённых телах. Губы, благословляя, порхали, извиняясь за причинённый миг боли. Мастерская утонула во мраке ночи, и одна лишь луна услащала свой взор, подглядывая в окошко.

Сон развеяло тёплое дуновение в лоб.

Ресницы вспорхнули голубями, выпущенными в праздник, и разнеженная зелень явилась миру. Утренний свет не слепил глаза. Тень юноши, что приподнялся на одном локте, надёжно прятала его шаловливых лучей.

Кас взирал на него с улыбкой. Ласково, нежно оглаживая взглядом. С истомой и неким таинством.

— Доброе утро, cieloнебо, — перенимая улыбку, хрипловато поприветствовал Дин.

— Здравствуй… Значит, я небо? — хмыкнул юноша.

Винчестер резко приподнялся и, опрокинув Каса, подмял под себя. Кончики носов мягко столкнулись.

— Самое настоящее.

Время неспешно текло своим чередом, в зелень листвы забралась желтизна. Петляя по золотистой роще, Кас мягко хохотал и звал его, то и дело оглядываясь и солнечно улыбаясь, пока Дин никак не мог догнать его — запинался о корни под синим взглядом.

Кас околдовывал его. С каждым днём Винчестер всё яснее понимал, что его сердце бьётся не ради поддержания жизни и творчества. Что дышит он не для себя, а для него.

И Кас, его юный чаровник, знал это.

Сумев догнать юношу, Дин повалил его на лиственную перину под заливистый смех и перевернул их, оказываясь снизу. Мочка уха попала в плен губ, руки огладили спину, прижимая юношу крепче.

— Mi vida…Моя жизнь... — шептал Дин, и тёплый осенний ветерок подхватывал его слова. — Te amo…Люблю тебя...

В ответ на признание раздался мягкий, беззлобный смех. Кас приподнялся и заглянул в зелень глаз.

— Te amo, — выдохнул он вслед за ним. — Ты околдован, Дин.

— Я влюблён, — без страха отдал сердце своей музе творец. — Влюблён так сильно, что и плохо, и хорошо.

— Как же это? — улыбнулся Кас, пару раз недоумевающе моргнув.

Однако синь знала ответ.

— Я и хочу остаться с тобой до скончания веков, и боюсь навредить своим порывом, — нерешительно признался Дин и виновато поджал губы, отводя взгляд.

— Дин, — мягко, но достаточно властно, чтобы зелень вернулась к нему, позвал Кас. Синь окутала смутно знакомая дымка. Мудрость и знание. Великое таинство и некая печаль, нашедшая отражение в улыбке. — О чём ты думаешь, любимый?

Дин глубоко вдохнув и на выдохе выпалил:

— Не порчу ли я тебе жизнь?

— Отчего же ты так подумал, мой творец? — изломил брови домиком Кас.

Язык, точно заколдованный синевой, порывался выдать всё. И Дин его не держал. Лишь вздохнул ещё раз и поведал, что время от времени лепетала ему совесть.

— Ты бы мог на заработанные деньги приобрести домик, — неспешно начал он. Да, их отношения давно перетекли из рабочих в романтические, но лишать Каса денег не хотелось. Хотя тот и не спешил их лишаться. — Начать, не знаю, работать, завести жену, семью… А со мной, здесь, ты… Я же многого лишаю тебя, Кас. Я ведь порчу тебе, такому юному дарованию, жизнь. Разве ты…

— Ты её дополняешь, Дин, — перебил его Кас, и язык послушно прирос к нёбу. Синь глаз приобрела некую торжественность и строгость. Скажи ему Кас пойти за ним на край света босиком по раскалённым углям — пошёл бы. — Дин, наши судьбы сплелись ещё задолго нашего рождения. Всё было предопределено.

Винчестер поражённо охнул, округляя глаза. Некое чувство, что он уже бывал в подобной ситуации, на миг вспыхнуло в голове и тут же погасло.

— Правда?

— Самая настоящая.

— Зачем же тебе деньги? — сорвалось с языка.

Кас приподнял уголки губ и накрыл его щеку ладонью.

— Чтобы выкупить твою картину, — заявил он с блеском в глазах.

— М? И какую же?

— Изабеллу, — без промедлений ответил Кас, и Дин застыл. Миг — выражение любимого лица приняло обречённый вид. — Дин, не нужно заканчивать её! Пожалуйста, — с нажимом прошептал он, но на этот раз без повеления — Кас умолял.

Дин сморгнул наваждение.

— Откуда ты… узнал о ней? — изумлённо произнёс он. — Я же никогда не показывал и не упоминал её… И её название тоже!

Кас прикрыл глаза. Когда же разомкнул веки, то Дину явилась скорбь и сожаление, что плавились наравне с любовью и нежностью.

— Мы уже встречались, — не громче шелеста листвы, раздуваемой ветром, изрёк Кас. — Ты был пленён танцем моей матери, а теперь я пленил тебя.

— Матери?..

В один миг подготовленные краски на палитре с силой впечатались в холст и воссоздали то, что Дин так долго не мог понять.

Большой город, праздник и танец печальной цыганки, который настолько запал в душу, что стал его целью. Его жизненным путём, пройти через который он был обязан.

Иначе бы сгорел.

Чёрные локоны, синие глаза… Таинственность и манкость, которые он стремился передать, но никак не мог, пока не встретил Каса.

Дин собирался рисовать Изабеллу с её сына.

— Тебе не двадцать пять, — единственное, что произнёс Винчестер, качая головой.

Кас улыбнулся и тоже отрицательно качнул головой.

— До двадцатилетия осталось около года, — с румянцем на щеках признался юноша, но не отвёл взгляда. — Думал, иначе прогонишь взашей, хотя и был уверен, что я… самый подходящий вариант для её воссоздания.

— Что стало с Изабеллой? — не удержался от вопроса Дин.

Кас ответил не сразу. Перекатившись, он устроился под боком в сухой листве и перекинул руку поперёк его живота.

— Погибла, — вполне буднично произнёс он.

— И тебе было?..

— Пять. В нашем роду это вполне нормально.

— Нормально? — хмурясь, пробормотал Дин и перевернулся на бок, но юноша не явил лица, продолжая утыкаться лицом ему в грудь. — Как же это может являться «нормальным», Кас?

Кас пожал плечами.

— Кас-ти-эль, — произнёс он по слогам. — Моё полное имя — Кастиэль.

— Ангел божий? — растерялся Дин от перемены тем и такого открытия. — Поэтому носишь на шее его, ангела?

— Как знать, — легко бросил Кастиэль. — Так ты, может, прекратишь попытки изобразить Изабеллу в танце? — тише шелеста листвы вопросил он.

— Кас, не неси чепухи! — обозлился Винчестер. — Ты же сын цыганки и должен всё помнить. Да и я столько лет прожил с этой идеей, и что, теперь мне сжечь её? Я же тогда сгорю вместе с ней!

— Ты прав… — прошептал Кастиэль, и в его голосе послышалась улыбка. Однако радость не мелькнула. Только дождливая печаль.

Уловив пасмурность, Дин резко выдохнул и обнял Каса.

— Прости, mi cieloмоё небо, — с сожалением молвил он. — Ты же останешься со мной? Не зря же мы встретились в этом мире? Не ради же картины?

— Конечно.

В течение следующих дней Винчестер начал подмечать то, что прямо-таки кричало о личности и происхождении Каса. Сын цыганки. Этот юный воробушек мог вмиг опереться и стать такой птицей, чей взгляд пригвождал к месту, ворох перьев околдовывал, а умелые пальцы могли и обчистить его, и раздеть.

Ещё через некоторое время Изабелла вернулась из дальнего угла на мольберт.

Последний осенний месяц выдался дождливым. Дом покидали только ради рынка и соседей, торгующих съестным, да редких прогулок на лошадях по расшитых золотом склонам. Возвращаясь же, живописец подготавливал инструменты, переодевался и замирал под грохотом своего сердца, когда в полумраке вечера являлся переодевшийся Кастиэль.

Аккуратные пальцы оказались умелы не только в области ласки, которой он быстро научился у Винчестера, и врождённого карманничества, но и в плане шитья. Тот костюм, что Дин купил для образа Изабеллы, оказался немного перешит.

И вот сейчас, ступая босыми ногами по холодному полу мастерской — камин топился в соседней, — Кас неспешно лавировал между картинами и ящиками. Каждый шаг сопровождался мелодичным звоном. Каждый шаг вёл за собой шелест одежды. Длинная юбка, широкие рукава-фонари. Повсюду золотые украшения, павлиньи серьги, ради которых его юный чаровник проколол уши. Чёлка прикрывает увитый золотом лоб, лента ничуть не помогает удержать непослушные пряди. Только цветка не хватает. Веки томно прикрыты, в руках свеча, что под контролем юноши передавала тепло другим, неспешно озаряя комнату. Хрупкую — но лишь на вид — шею обвивали драгоценности, стóящие многих картин, но поверх них лежал неизменный старый кулон — вырезанный из дерева ангел.

И в один миг пламя свечей принялось мерно раскачиваться на своих фитильках. Враз. И всё из-за внезапности его музы.

Освободив руки от свечи, Кас крутанулся на месте. Быстро и стремительно. Как осенний ветер, срывающий листву. И начал кружиться всё быстрее и быстрее, сопровождая каждое движение звоном украшений. На лице широкая улыбка, глаза чуть прищурены в озорстве. Никакой печали. Счастье. Приятно обжигающее.

Дин не сдержал ответной улыбки, любуясь своим небом. Своей жизнью.

Но в один момент, повернувшись к нему спиной и возведя руки над головой, Кастиэль застыл. Обратился мраморным изваянием. Голова повёрнута, потускневшая под гнётом облаков синь устремлена вниз.

Завороженный преображением, Дин даже не сразу сообразил, что начал рисовать.

Краски ложились друг на друга. Мазок за мазком. Быстро и уверенно, они лепили давний момент, вновь оживляя тот праздник. Забытый всеми праздник с грустной, таинственной цыганкой.

«Изабелла! Изабелла танцует!» — доносились откуда-то голоса, пока кисть уверенно кружилась на холсте.

«Это уже не Изабелла, — пытался достучаться до них творец, с благоговением глядя на человека перед собой. — Это её сын. Мой Кас»

Пускай его картина посвящалась танцу цыганки, Дин видел Его лик. Для него одного на картинке был Кас. Его Кас.

На землю опустились холода. Не сказать, что после осени что-то изменилось — просто опала листва. Однако мир менялся. Постепенно, шаг за шагом мир Винчестера менялся. Крутился вокруг юного цыгана. И ради него же, стоило услышать робкую просьбу «Хочу увидеть снег», Дин подготовил всё необходимое, и уже через несколько дней они выехали в горы. Туда, где выпадали холодные осадки, коих не встретишь в их городишке.

Поездка привнесла новую порцию радости — наблюдать за светящимся от восторга Кастиэлем было удовольствием. Величайшим даром. Его маленький ангел широко улыбался, утопал в снегу и даже утащил за собой.

Дин был счастлив. Так, как никогда на свете.

— Те deseoХочу тебя, — шептал он ему, пока они грелись дома у камина. — Hasta la locura te quiero.До безумия желаю тебя

Дыхание юноши участилось под лаской губ.

— Бери, — единственное, что шепнул Кас в ответ, полностью вверяя себя и не прося ничего взамен.

И Дин брал. Со всем тем трепетом, которого раньше не знал. Со всей любовью. Со всем благоговением и страстью, одаривая своего мальчишку лаской.

Когда промозглая зима осталась позади, а на острых ветвях проклюнулись почки, Изабелла была почти закончена. И это несмотря на все прочие картины, которые Дин рисовал вместе с Касом. На которых рисовал его. И на каждой такой картине имел место быть крошечный ангелок — пятнышко света, которое пряталось то там, то тут.

— Зачем ты рисуешь голубок? — однажды подошёл к нему Кас, обнимая со спины и устраивая голову на широком плече.

— Это ангелы! — насупился Дин.

— Ангелы? — удивлённо повторил Кастиэль. — А я вижу белую голубку в полёте. Вот же, крылья, хвостик…

— Тц, — цокнул Дин и щёлкнул того по лбу.

Смущение опалило щёки жаром. Винчестер повнимательнее взглянул на свою работу.

Ангел же! Какая ещё голубка?

Фыркнув, Дин отложил кисть и, повернув голову, клюнул Каса в щёку.

— Ты вкусно пахнешь, — пробормотал он, не желая отлипать от мягкой щеки.

— М? Чем же? — хмыкнул Кастиэль.

— Чем-то… вкусным, — с заминкой ответил Дин и вдохнул поглубже. — Чем-то своим… Свежестью после дождя и выпечкой. Теплом и… домом. Ты пахнешь домом, Кас.

Кас не ответил, но опустил одну руку, накрывая его ладонь и переплетая пальцы.

— Дин, ты всё ещё хочешь закончить эту картину? — спросил он чуть погодя.

Дин нахмурился.

— Конечно, — не стал менять он своего ответа.

— И готов заплатить самым ценным? — тише скрипа старой крыши под гнётом ветра вопросил он его.

События почти что шестнадцатилетней давности показались из-под пепла. Повозка, мрак, огонь свечи и Изабелла.

— Уже давно, — твёрдо произнёс Дин.

Кастиэль молча вздохнул.

В начале лета Изабелла танцевала на его холсте, пестря красками.

Отойдя на пару шагов, Дин задумчиво приложил палец к губам и оценивающе скользнул взглядом по своему творению. Улыбка плутала на устах. Шестнадцать лет… Целых шестнадцать лет он потратил на цыганку! И оно того стоило.

Глядя на картину, он слышал взволнованное людское море, которое ликовало при виде её танца. Он чувствовал всю ту атмосферу. Он снова был там. Гул, танцы и музыка, ленты и цветы. И все смотрят на юную цыганку. На цыганку, что притягивала взгляд своей грацией, своим телом, глазами… Глазами цвета неба, в которых застыла печаль с некой тайной.

Грудь распирало чувство удовлетворения.

Закончил!

— Мама хорошо получилась, — с улыбкой произнёс Кастиэль, встав рядом и обняв его за локоть.

— Хорошо получился ты, Кас, — тепло прошептал Дин, переведя взгляд на возлюбленного. — Всё благодаря тебе, душа моя.

Кастиэль молча улыбался, глядя на картину с какой-то тоской.

Желая развеять печаль, Дин вспомнил об одной крошечной, но значимой вещице. Сунув руку в карман и нащупав искомое, он аккуратно сжал фигурку в кулаке и достал.

— Кас, — негромко позвал он.

Кастиэль не отреагировал. Будто не услышал его.

— Хей, ангелок…

— В розе спрятан ангел, да? — прервал его Кастиэль, продолжая глядеть на картину.

— А? — растерялся Дин и тоже обратил внимание на цветок. Уголки губ приподнялись в улыбке. — Да, ты прав. Ангел. Но сейчас у ангела появится голубка, — смущённо почесав нос, произнёс он и поднёс раскрытую ладонь, на которой покоилась вырезанная из дерева голубка.

Кастиэль, наконец-то отлипнув от его творения, с полным непониманием взглянул сначала на него, а потом опустил взгляд на ладонь. Несколько долгих секунд — выдох-всхлип.

— Мне?! — неверяще прошептал Кастиэль, вскинув голову и впившись в него сияющими глазами.

Дин кивнул с улыбкой и второй рукой завёл отросшую тёмную прядь за ухо.

— Тебе.

Сверкая ярче звёзд на небе, Кастиэль двумя руками перенял деревянную голубку на тонком шнурке. Пускай работа и была несколько грубоватой — Винчестер, хоть и являлся творческой натурой, впервые вырезал что-то из дерева, и у него ушла не одна попытка, чтобы придать деревяшке форму пташки, — но Касу, похоже, действительно понравилось.

— Спасибо, — прошептал Кастиэль, прижимая подарок к груди. — Спасибо за всё, Дин.

Прошло не больше недели, когда Кастиэль объявил, что хочет проведать могилу матери. Его ангелок с момента завершения картины понуро слонялся по углам, совсем не улыбался по мелочам, хмурился, прижимал руку к сердцу и всё время потирал в ладони пару кулонов — ангела и голубку. Когда же Дин обеспокоенно звал его, Кас, точно проснувшийся воробушек, оборачивался к нему.

Кас был где-то не здесь. Где-то не с ним. И Дин, сколь бы тяжко ни было на сердце, отпустил любимого в путь, отдав лучшую лошадь и снабдив всем необходимым.

— Я… — нерешительно начал Кас, держа его лицо в ладонях и глядя на него с такой безграничной любовью, что поверить сложно. — Возможно, я немного задержусь, милый мой, — прошептал он, и отчего-то Дину казалось, что в небо глаз должно было разразиться плачем.

— Мне совсем нельзя с тобой? — в который раз спросил Винчестер, с трудом сглатывая ком в горле.

Кастиэль поджал губы и покачал головой.

— Я должен проделать этот путь в одиночку, — словно боясь, что его голос подведёт, продолжал разговаривать шёпотом его ангелок.

На миг прикрыв глаза, Дин очертил взглядом любимое лицо

— Eres mi cielo…Ты моё небо...

— Yo lo sé…Я знаю это... Пожалуйста, продолжай оставлять ангелков на своих картинах, — попросил его Кастиэль.

Уголки губ и бровей чуть дрожали, но юноша продолжал стойко улыбаться, одаряя напоследок своей любовью, когда Винчестер едва мог пересилить тоску в сердце.

Не сумев даже ответить — горло сжал спазм, — Дин кивнул и, обхватив лицо Каса в ответ, прижался к его губам. Этот поцелуй сказал о многом. О чувствах, о любви. О благодарности за появление в своей жизни. О том, что изменил. О том, что помог закончить картину и завершить этап в жизни. За всё. Дин благодарил Кастиэля, а тот благодарил в ответ. Но за что — непонятно.

Столь сладкий поцелуй омрачил вкус соли.

Вскочив на коня, Кастиэль обернулся к нему и улыбнулся. Широко, солнечно. Его улыбка даже смогла разогнать облака на небе.

Вот только на щеках блестели влажные дорожки.

Кастиэль уехал. Куда — в город, в котором в последний раз танцевала его мать. Зачем — навестить могилу матери.

Но это ли было истинной причиной?

Дин свято верил, что да. И ждал.

Вот только ожидание затянулось. И не на день, не на неделю. На месяцы. На долгие месяцы без Каса.

Одно лишь не давало сорваться — работа, которую он мог послать в любой момент, да письма. Дин не видел, чтобы Кас писал при нём, но эти письма… Он был уверен, что писал Кас.

Аккуратный, плавный почерк и неизменная подпись в конце листка: «Tu Ángel»Твой Ангел. Кастиэль писал, что у него всё хорошо, что он хорошо питается и продолжает двигаться. Расписывал красоты, которые видел. Шептал через чернила о любви.

Каждая весточка, приходящая раз в месяц, грела душу и дарила улыбку. Дин ждал писем. И вместе с тем беспокоился из-за их количества.

Почему Кас так долго? Что его так держит, что он не хочет вернуться?

Или кто?..

Первые письма сопровождались: «Te extraño…».Я скучаю по тебе... И Дин тоже скучал. Во всех письмах присутствовало: «Te amo…». И Дин тоже любил. И чем дальше, тем больше ласковых слов оставлял ему Кастиэль.

Засыпая, Дин видел впитавшие в себя тайну синие глаза, белозубую улыбку, вороные волосы, прекрасный лик, соблазнительное юное тело… Просыпаясь от призрачного дуновения в лоб, Дин чувствовал пустоту. Огромную дыру в груди, которую могли заполнить лишь письма. Он очень хотел дать ответ на каждую весточку, но даже не знал, куда писать и откуда приходят письма. Он знал лишь конечную цель своего ангела — город, в котором они встретились много лет назад. И жил верой, что однажды возлюбленный вернётся.

Так прошёл год. Целый год без маленького ангела.

Стоя у картины с Изабеллой, в которой видел своего Кастиэля, Дин предавался давним воспоминаниям, ласкал взглядом Его кожу, Его глаза.

Дин скучал. Сильно. Не находил себе места, пытался думать, что всё хорошо, что Кас в порядке, но… Но что-то не давало покоя. Что-то терзало, томило. Дин пытался закрывать глаза на это — и весьма успешно!.. Он жил, ждал, творил. Оставлял ангелков на своих картинах, как того и просил Кастиэль. Оставлял свой отпечаток. Оставлял след Кастиэля на своих картинах.

Оставлял самого Кастиэля на них.

И настал тот день, когда Дин не выдержал. Он сумел протянуть целую неделю, будучи занятым работой, но мысли то и дело возвращались к последнему письму. Кас написал меньше обычного.

«Es tan corto el amor y tan largo el olvido.

Tu Ángel»Столь коротка любовь и столь длинно забвение после неё. Твой Ангел

Сладкие воспоминания обратились кислинкой граната.

Этим же вечером Дин собрал вещи, в которые входили все письма Каса за год, оставил любимому записку, если тот внезапно вернётся, и, вскочив на коня, покинул дом. Путь к городу занял неделю. Тёплые летние ночи — Винчестер спал под открытым небом, но вначале подолгу смотрел на звёзды и луну. Вспоминал глаза Каса, которые сияли ярче этих звёзд, а потом, убаюканный ветром, смыкал глаза. Утром его тоже встретил ветер, ласково подув в лоб и потрепав волосы, — именно так и будил его Кас.

Чем ближе становился город, тем пуще разрасталась тревога и предвкушение. Когда же городские ворота в лучах утреннего солнца оказались прямо перед ним, Дин едва не задохнулся от волнения.

Кас был здесь. Точно был! И, кажется, даже сейчас находится тут.

Спустившись с коня и взяв его под узды, Дин пошёл в самую глубь, неспешно лавируя меж людей. Зелень глаз в беспорядке скользила по лицам, силясь найти того единственного, на кого хотела смотреть. Кого давно не видела и о ком мечтала день и ночь.

Вот только не находила.

Улочки петляли, людей становилось больше, а откуда-то спереди доносились звуки праздника: барабаны, радостные визги и хлопки, бряцанье и задорное хохотание. Дин пошёл на звук, как и семнадцать лет назад. Конь недовольно фыркался, но Винчестера это не могло остановить, когда сердце вопило: «Он где-то здесь! Иди! Найди его!».

И Дин шёл.

Он обошёл всю улицу, забирался верхом и оглядывал светящиеся радостью лица сверху. Но не находил. Кас точно был где-то в этом городе, но Дин не мог найти его. Он пытался и кричать, и звать, но никто не отзывался. Никто не шёл к нему. Никто солнечно не улыбался.

Никто не улыбался так, как он.

Дин упрямо шёл дальше, забрался в самую гущу, на площадь. И точно так же, как и семнадцать лет назад, там устроили танцы. И снова цыгане. Но и среди них не нашлось того единственного.

На празднике жизни не было его маленького ангела.

Дин ушёл по улочке, по которой однажды ступала Изабелла. Конь под ним мерно цокал по брусчатке. Звуки толпы остались где-то позади, люди растаяли под полуденным солнцем.

Опустошённо выдохнув, Дин понуро опустил плечи и голову, ослабевая хватку на поводьях.

— Юноша, — позвал кого-то скрипучий старческий голос.

Винчестер находился в здравом уме, чтобы понять, что к юношам не относится уж как лет двадцать, но бросил взгляд на старуху, что сидела на пороге одного из домов. Цыганка — пёстро одета да в золоте. И было в ней что-то от них, таинственное.

— Да-да, ты, — вновь проскрипела старушка с серебряными волосами и такими же глазами. — Иди сюда, — и поманила жестом.

В голову закралась мысль, что цыганка могла позвать неспроста, и Дин спрыгнул с коня, прытким шагом подходя и утягивая изрядно уставшее животное за собой.

— Добрый день, сеньора, — негромко поприветствовал Дин, обозначив, что подошёл. Хотя казалось, что белёсые глаза могли видеть. — Что-то стряслось?

Старуха чуть прищурилась, словно бы желая разглядеть его.

— Скажи, юноша, зачем ты отдал самое ценное ради своей картины? Неужели побоялся боли? — осыпала его вопросами старуха. — Так теперь никакая боль не сравнится с предстоящей.

В груди кольнуло.

— Эй-эй, сеньора, — нахмурился и выставил одну руку Дин, желая мирно прекратить нападение. — О чём это вы? Что ещё за «самое ценное»?

Винчестер и желал разобраться в бреду старухи, и… лучше бы не произносил ничего.

«Эта картина изменит тебя и прославит твоё мастерство в веках, но сумеешь ли ты пожертвовать самым ценным, что имеешь?» — колокольным звоном раздался позабытый голос в голове.

Тогда Дин дерзко ответил, что сможет. Испугался за руки, но желание воплотить картину в жизнь оказалось сильнее этого страха.

«А если в твоей жизни появится нечто более ценное, чем твои руки, твои картины и вся твоя жизнь? Что, если однажды ты посчитаешь, что что-то или кто-то имеет для тебя бóльшую ценность, чем весь этот свет, чем небо и земля, люди и сам ты?»

Тогда Дин… ни черта не знал и не понимал.

Самое ценное? Что тогда, семнадцать лет назад, было для него «самым ценным»? Да ни черта! Никто и ничто не представляло для него ценность. Совсем. Средств в достатке, красивых женщин по горло, его имя на устах у знати, его картины сияют на стенах в домах богачей… И сердце его вольно и свободно от чувств.

Пока на порог его дома не заявился юноша с глазами цвета неба, вихрями бури в волосах и солнечной улыбкой.

Осознание боялось подкрасться к нему. Уши набили ватой, голова стала свинцовой, и где-то вдалеке бил колокол. Дин стоял с опущенной головой, до дрожи сжимал поводья и внимал скрипу старухи.

— Тебя, Дин Винчестер, предупреждали и отговаривали, но ты остался на своём. Сколь бы часто ни говорил ты о любви, остался верен ты картине.

— Я сожгу её, — качая головой, сипло шептал он, — я порву и выброшу её.

— Уже год минул. Ты знал о проклятии их рода? Ни один из этих прекрасных детей, одарённых запретным знанием, не доживал до двадцати.

— Кас… не мог, — упрямо качал головой и продолжал отвечать Дин, пока горло что-то сжало. — Он писал мне на протяжении этого года… У меня есть с собой его письма… Вот же… Вот же они… В них Кас рассказывал о своих путешествиях… — лепетал Дин, пока голос трясся натянутой струной гитары.

Даже не зная, что творит, Дин принялся рыться в сумке, что висела на плече. Руки дрожали, замки не поддавались. Горло продолжали сдавливать тиски.

С кряхтеньем старуха поднялась и, оперевшись на трость, протянула ему что-то.

Сглотнув, но не сумев прогнать огонь в горле, Дин загнанно бросил взгляд на протянутый свёрток ткани в сморщенной ладони. И было уже обозлился, чтоб к нему не лезли, но…

То была рубашка Каса.

Пальцы перестали пытаться открыть дорожную сумку. Тело окутал холод, как снег — горы зимой. Всё замерло. Всё вокруг замёрзло. Колокол мерно трезвонил в ушах, нагнетая.

— Столь коротка любовь и столь длинно забвение после неё… — слышал Дин скрипучий голос, смотря на небольшой свёрток, который теперь покоился на его ладонях. — Это я отправляла письма. Все. Малыш Кастиэль писал их в последние дни, писал о ваших с ним прогулках, выдавая за свои.

Слёзы, уподобившись росе, упали на ресницы и тёплыми ручейками побежали по веснушчатым щекам, путаясь в жёсткой щетине. Дин не чувствовал их. Ничего не чувствовал, кроме пустоты и нестерпимой боли, под чьей силой осел наземь и прижал твёрдый свёрток к груди.

В свёртке покоилась деревянная шкатулка ручной работы, на чьих стенках были вырезаны птицы и цветочные переплетения, пара кулонов, которые носил его Кас, и больше ничего. Дин больше никогда не уезжал из этого города. Приобрёл ветхое жильё на окраине, которое выходило к кладбищу, и на ежедневной основе посещал то самое кладбище. Именно там, если уйти вглубь и следовать за солнцем после полудня, когда небо приобретало цвет Его глаз, можно было наткнуться на невзрачную россыпь валунов. То были могилы, а валуны — их надгробие. И на каждом камне вырезано имя, на каждом камне изображалось что-то, что говорило о человеке, погребённом в земле.

Каждый день — будь то солнце иль дождь, — Дин сидел у крайнего камня с голубкой. Он не находил слов. Ни одно слово из земных языков не было способно описать всё то сожаление, скорбь и тоску по ушедшему возлюбленному, чьих глаз больше не увидит, смеха не услышит, губ не вкусит. Не скрывая слёз перед небом и землёй, Дин подолгу сидел в тишине, слушая шелест листвы, и уходил только в сумерках, когда ветер, дуя в лицо, прогонял его.

Так продолжалось пять лет. Тоска не утихала, слёзы продолжали окроплять могильную землю, но к концу первого года он смог заговорить. Рассказал о своих сожалениях и любви. Поведал о том, что больше не может творить. Признался, что не хочет оставаться в наземном мире, где нет его маленького ангела. Где нет его, Каса.

Одно лишь не отпускало Винчестера — шкатулка. Она не открывалась. Ни одна отмычка, ни один ключ не подходил к причудливому замку в виде сомкнутых птичьих крыльев. Даже сломать не получалось — швырнув её однажды об стену и тут же пожалев, Дин обнаружил в тонком сколе, что под деревом крылся металл.

Ангелок с голубком покоились на шее, рубашка была надёжно спрятана от чужих глаз, но так, чтобы в любой момент он мог уткнуться к неё, а шкатулка стояла на столе, скрывала тайну, мозолила взгляд и не давала наложить на себя руки. Он был обязан открыть шкатулку и узнать, что оставил ему Кастиэль. Обязан.

Вот только ни один мастер не смог открыть её. Разводили руками, предлагали расколоть, но Винчестер отказывался. Боялся, что их грубые руки могут повредить оставленную его возлюбленным вещь.

До конца своих дней, чего пришлось ждать целых пять лет с момента переезда, пока болезнь, развившаяся на фоне тоски, не взяла верх, Дин так и не смог разгадать тайну шкатулки Кастиэля. И никогда бы не узнал её — Кастиэль всё продумал, лишь бы его творец не покинул мир собственными силами.

Шкатулка пустовала, если не считать клочка бумаги, на котором ровным почерком были выведены слова любви. И сделана так, что не открыть. Дин не знал об этом и никогда не узнает, как не узнает и о судьбе своих картин.

Не найдя хозяина, старик оставил деньги на столе и забрал написанные Винчестером картины с подсолнухами и знойными полями. Но человеческая душонка оказалась темна. Этот же старик прошёлся по дому, зовя живописца, и так и наткнулся на Изабеллу.

Несколько людских поколений Изабелла путешествовала вместе с подсолнухами, пока судьба не разделила их. Люди восхищались, имя творца стёрлось. Осталось лишь имя цыганки, выведенное на холсте, и ангелок в розе. Время пожалело творение давно покинувшего мир художника, сберегло картины для новых поколений. Пейзажи Северной Дакоты переходили из рук в руки и частично растерялись, пока в настоящем времени их остатки по дешёвке не выкупил один старичок. Теперь же они приткнулись в уютном кафе подле дождливого городка Америки. С Изабеллой же дела обстояли иначе. Её взгляд очаровывал. Картину крали, выкупали, вешали на стену в особняках и снова крали. Всем хотелось заполучить цыганку в свои руки, пока на одном аукционе в прошлом веке девушка с огненными волосами не выкупила её за баснословные деньги. Так картина оказалась спрятана от мира и порочных людей в далёкой библиотеке на севере Америки.

О художнике все забыли. И его семья, которую он не навещал, и клиенты, и знакомые. Его имя стёрлось со страниц истории, как и знание, коим владела семья синеглазых колдунов. Осталась лишь Изабелла. Изабелла, что соединила в себе синь и зелень и танцевала на стенах библиотеки знатной и древней семьи.