Глава 5. Наш с тобой секрет
Хрупкое зимнее солнце едва прогревало холодный камень стены, к которой прислонились Фред и Джордж. Воздух был звонким и морозным, а заснеженный задний двор замка напоминал растревоженный муравейник. Повсюду сновали студенты старших курсов, их лица искажены паникой и ажиотажем. Шепотки, перешептывания, смущенные взгляды и внезапные взрывы смеха — все крутилось вокруг одной-единственной темы: Рождественского бала и поиска пары.
Джордж, щурясь на солнце, лениво толкнул брата локтем в бок.
— Слушай, а ведь ты с ней теперь почти на короткой ноге, — прошептал он с притворным благоговением, едва заметно кивнув в сторону грозных замковых стен. — Может, рискнешь? Осчастливь публику. Пригласи нашу дорогую профессор Торн. Готов поставить десять галлеонов, что под этой ледяной маской скрывается дикая танцорша.
Фред фыркнул, отмахиваясь, как от назойливой мухи.
— Прекрати нести чушь. Она меня на следующем же занятии с радостью в котле с летучим мылом искупает, только предложи. И сама будет помешивать.
Они оба рассмеялись, и Джордж уже переключился на обсуждение достоинств одной из старшекурсниц Когтеврана, но семя было брошено. Шутка не улетучилась вместе с парой на морозном воздухе. Она застряла где-то глубоко в сознании Фреда, пустила крошечный, ядовитый корешок. Он замолчал, уставившись на ослепительно белый снег, укрывавший огород мадам Чесноук.
«А что если?..»
Мысль была настолько абсурдной, что он чуть не рассмеялся вслух. Нет, это чистейшей воды безумие. Самоубийство в социальном смысле. Полный и абсолютный провал.
«Но... а если она...»
Он перестал слышать болтовню Джорджа. Голос брата превратился в далекий, неразборчивый гул. Внутри его головы разворачивалась другая картина. Он представил ее не в безупречно строгом костюме и не в мантии преподавателя. Он представил ее в бальном платье. Темном, конечно, вероятно, бархатном, с открытыми плечами. Ее рыжие волосы — не убранные в тугой, неумолимый пучок, а свободно ниспадающие волнами на бледную кожу. И улыбка... не та, едва дрогнувшая губами, а настоящая, широкая, направленная на него, заставляющая ее глаза блестеть не холодным интеллектом, а теплом.
Его собственная шутливая фраза, брошенная минуту назад, обрела зловещий, новый смысл. «Дикая танцорша». Он вдруг с абсолютной, отрезвляющей ясностью осознал, что хочет это увидеть. Не просто представить, а стать причиной. Быть тем, ради кого с ее губ сорвется смех, тем, кто поведет ее в танце, тем, кому она позволит на мгновение сбросить эту тяжелую, ледяную броню.
Холодный ужас смешался с пьянящим восторгом. Сердце заколотилось чаще, уже не от смеха, а от осознания масштаба собственной дерзости.
Джордж уже вовсю планировал, как они с Фредом будут подливать в пунш чего-то покрепче, но Фред все еще молчал. Он был сражен. Простая, гениальная и совершенно невозможная идея овладела им полностью. Его взгляд был прикован к темным глазницам окон замка, за которыми кипела своя жизнь. Он вглядывался в них, пытаясь угадать, за каким из них она сейчас сидит, проверяет ли эссе или, может, тоже смотрит на заснеженный двор.
Шутка перестала быть шуткой. Она пульсировала в висках, жгла кровь. Она стала навязчивой, опасной, прекрасной мечтой.
——
Сумерки затянули кабинет 4-14 в мягкий, бархатный синий полумрак. На столе догорали несколько свечей, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени. Воздух был густым и неподвижным, пахло воском и остывшим чаем. Фред стоял посреди комнаты, его палочка беспомощно опущена вниз. Он не видел манекенов, не видел учебников. Он видел только ее. Вивьен, сидевшую за столом, освещенную неровным светом пламени, казавшуюся вырезанной из темного мрамора.
Он не мог сосредоточиться. Слова брата, собственная безумная мечта гудели в его ушах навязчивым, неумолчным шумом.
Вивьен отложила перо. Звук прозвучал неожиданно громко в тишине. Она подняла на него взгляд, и в ее глазах не было привычной стальной строгости. Была усталость и что-то еще... понимание?
— Фред, — ее голос прозвучал тише обычного, без привычной брони. — Ты сегодня не здесь. Полностью. Что случилось?
Он сделал глубокий, прерывистый вдох, словно готовясь нырнуть в ледяную воду. Он отбросил все маски, все ухмылки, всю свою привычную броню клоуна и посмотрел ей прямо в глаза, обнажая свою уязвимость, как открытую рану.
— Я хочу пригласить вас на Святочный бал, — выдохнул он, и каждое слово обжигало ему губы. — Не как ученик. Как мужчина женщину.
Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Она впитала в себя все звуки мира, превратив кабинет в вакуум. Свечи, казалось, перестали трепетать.
Вивьен не рассердилась. Не вспыхнула. Не стала читать ему лекцию о долге и приличиях. Ее лицо не исказилось от гнева — оно стало бесконечно печальным. Она смотрела на него несколько бесконечных секунд, и в ее темных глазах читалась такая глубокая, неизбывная тоска, что у него сжалось сердце.
— Я не могу пойти с тобой на бал, — произнесла она очень тихо, почти шепотом, и ее голос дрогнул. — Но... — она сделала паузу, словно переступая через собственную внутреннюю крепость, — если ты хочешь... мы можем станцевать. Прямо сейчас. Здесь.
Он не сказал ни слова. Не мог. Он просто кивнул, чувствуя, как бешено колотится его сердце, готовое вырваться из груди.
Она негромко щелкнула палочкой. В воздухе, ниоткуда, родилась тихая, медленная, чувственная мелодия. Нечто старинное, томное, полное невысказанной щ то грусти и страсти. Она подошла к нему, ее движения были плавными и уверенными. Он взял ее за руку — ее пальцы были удивительно теплыми и живыми. Другую руку он осторожно положил ей на талию, чувствуя под тонкой тканью блузки упругий изгиб. Она подняла руку и легчайше коснулась пальцами его плеча.
Между их телами оставались сантиметры, но казалось, будто они касаются друг друга всей поверхностью кожи. Каждый нерв, каждая клетка была натянута струной.
Они начали двигаться. Не было сложных па, никаких формальностей. Только едва уловимые шаги, плавные покачивания в такт музыке. Ее высокие каблуки делали ее почти с ним одного роста, и их взгляды находились на одном уровне. Он видел каждую ресницу, каждую крошечную родинку у ее глаза. Он чувствовал исходящее от нее тепло, вдыхал ее запах — не парфюм, а горьковатый аромат чернил, вощеной кожи пергамента и что-то неуловимо женственное, чистое. Ее пальцы лежали на его плече легко, как пух, но он чувствовал вес каждого из них, каждое малейшее движение.
Это не был танец. Это был разговор без слов. Признание. Прощание. Первое и последнее прикосновение. В этом пустом, темном кабинете, в колеблющемся круге свечного света, на мгновение рухнули все барьеры — учитель и ученик, взрослая женщина и юноша, долг и желание. Остались только он и она. Их дыхание, смешивающееся в такт печальной мелодии. И щемящее, пронзительное чувство обреченности этой близости. Время остановилось, застыв в хрустальном, идеальном и бесконечно хрупком моменте.
Музыка затихла так же незаметно, как и появилась, растворившись в тишине. Они замерли, все еще держа друг друга. Она первая отстранилась, ее движение было резким, словно она обожглась. Ледяная маска почти вернулась на ее лицо, но не смогла скрыть блеск непрошенной влаги на глазах. Она не смотрела на него.
— Вот и все, — ее голос сорвался, стал низким и хриплым. — Теперь ты знаешь. Урок окончен. Навсегда.
Не дав ему возможности вымолвить слово, она резко развернулась и вышла из кабинета. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.
Фред остался один в полной тишине, оглушенный, с памятью о том танце, что жгло его изнутри, как раскаленное железо. Это был не просто танец. Это было первое и последнее прикосновение, единственный миг совершенной близости, который навсегда останется их самым болезненным и прекрасным секретом.