Глава 23

Но... никто не приходит.
Проходит час, потом два, а на горизонте не видно ни малейшего проблеска жизни. Что бы я ни видела... это был не корабль. Это не было нашим спасением. Меня переполняют стыд и отчаяние. Я неподвижно сижу на песке, полная отвращения. К острову, к нашей судьбе... но в основном к себе.
    Чувствую на себе тяжесть взгляда Чонгука, но не осмеливаюсь поднять глаза. Не хочу видеть его напряженную челюсть, неодобрение в его глазах. Я и так достаточно разочарована. Через некоторое время слышу, как он тяжело вздыхает. Он присаживается на песок в нескольких дюймах от меня и ждет, пока взгляну на него.
    Я не ожидаю ничего, кроме ярости. Вместо этого меня встречает сочувствие. Его глаза мягко смотрят на меня, практически светясь в угасающих сумерках. На его лбу появляется морщинка, но это не гнев – это беспокойство.

— Прости, — прерывисто шепчу. — Я думала... действительно думала...

— Я знаю. — Его большая рука находит мою, медленно вытаскивая ракетницу из моей хватки. — Все в порядке, Лиса.

— Все не в порядке! Я потратила одну из наших сигнальных ракет на ничто. На оптическую иллюзию. Отчаянную надежду. Ты пытался остановить меня, но я не могла смириться с тем, что могу ошибаться. — Мой взгляд поднимается к его глазам, снова наполняясь слезами. — Не смогла смириться с реальностью, что через несколько часов Йен умрет, и я ничего не могу сделать, чтобы остановить это. Ничего, кроме как взять его за руку и попрощаться.

Это первый раз, когда кто-то из нас сказал правду вслух.
Чонгук, всегда невозмутимый, серьезно кивает, откладывает ракетницу в сторону и тянется к моей руке. Его хватка неуверенная, как будто он даже сейчас не уверен, что ему позволено прикасаться. Наши пальцы переплетаются, как виноградные лозы, крепко цепляясь за каждый дюйм моей кожи.
— Ты сделала все, что могла. Ты оставалась с ним на протяжении всего этого. Каждый спазм, каждый кашель, каждый лихорадочный сон. Ты накормила его, вымыла и обеспечила все удобства, какие только могла. — Голос Чонгука грубый как коралл. — Он точно знает, что ты для него сделала. И, если бы он мог сказать тебе сам, уверен, он бы поблагодарил тебя за это.

— Я хотела спасти его. Я так сильно хотела сохранить ему жизнь. — Отвечаю ему и мои слезы текут быстрее.

Его челюсть крепко сжимается, когда смотрит, как я плачу. Его свободная рука поднимается и с нежностью, которая раскалывает мое и без того израненное сердце, смахивает мои слезы.
— Я знаю, что это так, принцесса.

Это прозвище было произнесено с тем, что я могу описать только как благоговение. Не могу поверить, что раньше я вздрагивала, когда слышала его. А теперь, этого звука достаточно, чтобы вылечить мою душу... или, может быть, это выражение его глаз, когда он произносит его, вызывает такую реакцию. Может быть, это просто он.
Весь он. Каждая его частичка.
Прежде чем успеваю осознать это, Чонгук поднимает меня на ноги.
— Давай. — Он поддерживает меня, когда начинаю качаться,
волны изнеможения проходят через меня. — Давай отведем тебя обратно к огню. Становится холодно, а ты дрожишь как осиновый лист.

Я не говорю ему, что моя дрожь вызвана скорее бурей эмоций, бушующих внутри меня, чем признаком переохлаждения. У меня нет сил, чтобы сформулировать слова. Он ведет меня за руку обратно в наш лагерь и сажает рядом с Йеном. Он исчезает на мгновение, чтобы убрать ракетницу.
Когда он возвращается ко мне, черная толстовка из его спортивной сумки скомкана в руках. Как ребенок, позволяю ему манипулировать моими конечностями, когда он натягивает одежду через мою голову и натягивает рукава на мои руки. Она так велика на мне, что могу подтянуть ноги к груди. Полностью укутанная, я впервые за несколько дней по-настоящему согрелась.

— Лучше? — спрашивает Чонгук.
Я киваю, хотя это ложь. Как я могу быть лучше – как могу быть хоть чем-то, кроме как быть разрушенной – когда наблюдаю, как поднимается и опускается грудь Йена, задаваясь вопросом, сколько еще вдохов он сделает перед своим последним. Сколько еще ударов сердца, пока его пульс не остановится.

Тихий стон привлекает мое внимание к его бледному лицу. Мгновенно наклоняюсь ближе, поглаживая пальцами его скулы.
— Йен?

Наступает долгое молчание. Я готовлюсь к очередной череде лихорадочного бормотания, но чудесным образом его голос разносится в ночи.
— Лиса? — Он говорит, как ребенок – хрупкий и испуганный. Тем не менее он в сознании. Впервые за несколько дней он пришел в себя. Его глаза приоткрываются и находят мои. — Я... я хочу...

— Что? — немедленно спрашиваю я. — Скажи это, и оно твое.

— Хочу сказать... спасибо, — хрипит он, лицо искажается от боли. — Не твоя... ошибка. Ты... сделала... все, что могла.

— Шш-ш. Тебе не нужно благодарить меня сейчас.

— Сейчас... или... никогда. — Он влажно кашляет, жидкость собирается в его легких, делая дыхание почти невозможным.

— Никогда? Не будь глупым, — говорю я, смаргивая слезы.
— Будет время, когда тебе станет лучше.

— Док... мы оба знаем... — Его глаза с трудом фокусируются на моих. Мне кажется, я вижу проблеск его прежнего юмора, скрывающийся за болью. — Одна нога... в могиле... уже.

Я пытаюсь рассмеяться над его ужасной шуткой, но это быстро превращается в рыдание. Из моих глаз течет, как из крана, а дыхание превращается в икоту.
— Чонгук? — спрашивает Йен.

— Я прямо здесь.

Поднимаю взгляд и вижу, что положение Чонгука совпадает с моим. Присев напротив меня, он сжимает другую руку Йена так, что побелели костяшки пальцев.
Силы Йена иссякают. Я вижу это в каждом его вздохе, чувствую это в нитевидном пульсе на его запястье.
Осталось недолго.

— Позаботься... о ней. Пообещай... мне, — требует он, пристально глядя на Чонгука.

— Даю тебе слово.

Йен едва заметно кивает. Его глаза возвращаются к моему лицу.
— Ты...-
Не могу произнести ни слова, потому что плачу так сильно.
— Когда ты... вернешься домой... ты скажешь своей маме... — Он вздрагивает, когда волна боли охватывает его. — Скажи ей... я хотел бы встретиться с ней. Скажи ей... если бы все было иначе... для меня было бы честью... назвать ее своей семьей.

Я наклоняюсь вперед, слезы падают на лицо Йена, когда нежно целую его в губы. Они потрескались и остаются неподвижными под моими.
— Засыпай, Йен. Когда ты проснешься, мы будем на спасательной лодке. На пути домой. Ты меня слышишь?-
Он слабо кивает.
Я прижимаюсь своей щекой к его и шепчу ему на ухо.
— Тебе станет лучше, и тогда отвезу тебя в Нью-Гэмпшир, чтобы познакомить с мамой. У вас двоих будет так много личных шуток, что я не смогу за ними угнаться.

— Звучит... идеально.

Я киваю, едва держа себя в руках.
— Так и будет. Мы построим большой дом. На берегу озера, а не океана – думаю, мы провели достаточно дней, глядя на разбивающиеся волны, чтобы хватило на всю жизнь, не так ли?

Он пытается хихикнуть, но это превращается в рваный кашель.
— У тебя будет куча детей. Громкие, с твоим чувством юмора. Вы все будете постоянно дразнить меня, но я не буду возражать, потому что мы будем так счастливы. Это будет тот вид счастья, который заставляет совершенно незнакомых людей улыбаться на улице, а самых близких друзей зеленеть от зависти, желая, чтобы у них была такая же жизнь, как у тебя. Тот вид счастья, о котором пишут сказки.

Он издает слабый звук – полувздох, полувыдох. Его грудь замирает под моей. С его приоткрытых губ не срывается ни единого вздоха.
Крепче вцепляюсь в его плечи, прижимаясь, как будто хочу удержать его рядом со мной еще на секунду. Однако нельзя отрицать правду.
Его больше нет.
Я протягиваю руку и закрываю его глаза.

— Мы будем так счастливы, — снова шепчу, чувствуя себя опустошенной.

Я сомневаюсь, что когда-нибудь снова буду счастлива.

П Р О Щ А Н И Е
Мы хороним его на рассвете, на зубчатом утесе на восточной стороне острова, где земля мягкая, а виды захватывающие. Это первое место, на которое падает свет каждое утро, когда солнце выползает из-за горизонта. Здесь Йену всегда будет тепло, он всегда будет купаться в том же свете, который нес в своей душе. Здесь он наконец-то избавится от боли. В покое.

Чонгук разглаживает землю грубой деревянной лопатой, а я наблюдаю, как рассвет медленно окутывает мир красной полоской. При виде этого мне в голову приходит старая пословица.
"Солнце красно поутру – моряку не по нутру. Солнце красно к вечеру – моряку бояться нечего."

Надвигается буря.
Хорошо.
Это будет соответствовать тому, что внутри меня. Что касается меня, то погода может разорвать меня на куски. Моя душа уже изуродована безвозвратно.
Закончив со своей мрачной задачей, Чонгук поднимается на ноги и подходит ко мне. Поднимаю пустой взгляд и наблюдаю, как его лицо искажается беспокойством, когда он видит, какие они опустошены.

— Лиса...

— Не надо. — Моя голова быстро трясется. — Не говори ничего доброго. Я не могу этого вынести.

Он долго молчит.
— Ты готова?

Мои брови приподнимаются.
— Чтобы попрощаться.-
Я резко втягиваю воздух.
— Нет. Но я никогда не буду готова, так что мы могли бы покончить с этим сейчас.

Его взгляд испытующий.
— Ты хочешь что-то сказать?

— Я не верю ни во что конкретное, — шепчу я. — Я не знаю, верил ли Йен, тоже. Мы не говорили о религии.

— Я не думаю, что это имеет значение, — бормочет Чонгук.
— Какие бы слова ты ни выбрала... истинный вес имеет смысл, который за ними стоит.

Я смотрю на участок изрытой земли, думая о том, что бы Йен хотел, чтобы сказала, если бы был здесь. Ничто не звучит правильно в моей голове. Наверное, потому, что прощаться с ним кажется совершенно неправильным. В конце концов, я просто говорю от чистого сердца и надеюсь, что этого достаточно.
— Я знала, когда мы встретились, что ты станешь другом на всю жизнь, — бормочу я. — Я просто не представляла, что жизнь будет так коротка. Хотелось бы мне найти достаточно красноречивые слова, чтобы передать, как сильно мне будет не хватать твоих плохих шуток и постоянных улыбок. Я бы хотела, чтобы ты был здесь, чтобы еще раз посмеяться надо мной. Но я знаю, что ты должен был уйти, — мой голос срывается. — Я буду очень скучать по тебе, Йен. Надеюсь, где бы ты ни был, ты сейчас в спокойствие. Если есть небеса наверху, уверена, ты уже в них, заставляя ангелов смеяться.

Я закрываю глаза, чувствуя, как первые настоящие солнечные лучи этого дня пробиваются над горизонтом и окутывают теплом. Возможно, я не совсем верю в существование высшей силы или загробной жизни... но в глубине души хотела бы верить, что эти лучи света – это Йен, который освещает меня.
Последнее прощание.

Чонгук прочищает горло.
— Йен. Надеюсь, ты где-то там, где много стейков, бесконечных Маргарит и нет боли. — Его тон становится мрачным. — Ты был лучшим человеком, чем я когда-либо буду. Ты привнес столько душевности в это место. Ты встретил конец с таким мужеством, какое я когда-либо видел только у солдат на поле боя. Ты был бойцом. Воином, бесстрашным до самого конца. Это будет нелегко — занять места, которое ты оставил позади. — Он делает паузу. — Конечно, если бы ты был здесь, ты бы сказал место, Чонгук, единственное число, и мы бы все хорошенько посмеялись.

Фырканье-всхлип застревает у меня в горле.
— Ты прав. Он бы точно так сказал.

— Он был единственным в своем роде.

Я киваю, не в силах говорить.
— Без него здесь все будет по-другому.

Мои глаза перемещаются на лицо Чонгука, все еще покрытое грязью после рытья могилы Йена. В слабом утреннем свете он выглядит невероятно молодым. Скорее мальчик, чем мужчина, потрясенный и печальный. Я ошеломлена, увидев слезы, блестящие в его глазах.
Чон Чонгук, каменный столп мужественности, непоколебимая гора мужчины... плачет.
   Я впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь взять себя в руки, но это бесполезно. Всегда считала Чонгука несокрушимым; наблюдать, как он начинает распадаться, просто невыносимо. Мои собственные швы начинают расходиться.

— Лиса.

Это мольба и обещание. Благословение и горячее желание. Мы двигаемся в одно и то же время. Я думаю, что мы оба отчаянно нуждаемся в этом – в соединении кожи с кожей. Жар его твердой груди проникает в меня как наркотик. После этого, казалось бы, бесконечного испытания я жажду контакта, как наркоманка, нуждающаяся в своей дозе. Это единственное напоминание о том, что все еще жива, что не растворилась в воздухе, чтобы меня никогда больше не увидели, воздушный шарик без веревочки.
  
Его руки обвиваются вокруг моих плеч, бесспорно возвращая меня в реальность. Я так крепко прижата к его груди, что трудно дышать, но я не возражаю, потому что это чувство – то, что могу уплыть – начинает рассеиваться, как только мои руки обвиваются вокруг его спины.
Ты все еще здесь.
Ты важна.
У меня есть ты.
Я прижимаюсь к нему, когда он зарывается лицом в мои волосы. Через мгновение отчетливо чувствую капельки его слез на прядях моей макушки. Мои собственные слезы стекают на обнаженную кожу его груди, превращая грязь и пыль, прилипшие там, в грязную массу. Чувствую, как она размазывается по моим щекам, стекает ручейками по шее, но мне все равно. Я уже грязная после двух недель без нормальной ванны. В этот момент ничто в мире, особенно немного грязи, не могло убедить меня высвободиться из объятий Чонгука.
   Мы стоим вместе на утесе целую вечность, пока солнце не поднялось далеко за кромку воды. Слезы прекратились, но мы все еще цепляемся. Интересно, он так же боится отпустить, как и я?
Что, если мы больше никогда не соприкоснемся?
Что, если мы никогда не сможем остановиться?
Обе альтернативы потрясают меня до глубины души.

Мы оба знаем, что теперь, когда Йена больше нет, все изменится... хотим мы этого или нет. Больше не будет третьей стороны, которая могла бы разрядить напряженность короткими шутками, не будет буферной зоны между двумя противостоящими ураганами, бушующими внутри Чонгука и меня, на бесспорном пути столкновения со стихийным бедствием.
Грядут перемены. Я чувствую это своими костями, чувствую это в воздухе. Просто не уверена, будет ли это к лучшему или к худшему.
Переплетенные, мы придаем друг другу силы, пока не чувствую, что мои ноги начинают дрожать.
    Прошли недели с тех пор, как я нормально спала; еще больше времени прошло с тех пор, как полноценно ела. Без Йена здесь больше нет необходимости поддерживать иллюзию самообладания, которую поддерживала так долго. Мое тело официально достигает критической точки, когда колени полностью подгибаются.
Чонгук ловит меня, когда я падаю. Не говоря ни слова, его руки перемещаются, и он прижимает меня к своей груди. Убаюканная, как ребенок, кладу голову ему на плечо, когда он уносит меня прочь от могилы, глядя на великолепное утреннее солнце, которое окрашивает облака серебряными нитями. Последняя мысль, которая у меня возникает перед тем, как они закрываются – о Йене.

Прощай, милый друг. Я уже скучаю по тебе.