VI. ПОМОЩНИК КОРОЛЕВСКОГО ПРОКУРОРА
В тот же самый день, в тот же самый час, на улице Гран-Кур, противфонтана Медуз, в одном из старых аристократических домов, выстроенныхархитектором Пюже, тоже праздновали обручение. Но герои этого празднества были не простые люди, не матросы и солда-ты, они принадлежали к высшему марсельскому обществу. Это были старыесановники, вышедшие в отставку при узурпаторе; военные, бежавшие изфранцузской армии в армию Конде; молодые люди, которых родители, - всееще не уверенные в их безопасности, хотя уже поставили за них по четыреили по пять рекрутов, - воспитали в ненависти к тому, кого пять лет изг-нания должны были превратить в мученика, а пятнадцать лет Реставрации -в бога. Все сидели за столом, и разговор кипел всеми страстями того времени,страстями особенно неистовыми и ожесточенными, потому что на юге Францииуже пятьсот лет политическая вражда усугубляется враждой религиозной. Император, ставший королем острова Эльба, после того как он был влас-тителем целого материка, и правящий населением в пять-шесть тысяч душ,после того как сто двадцать миллионов подданных на десяти языках кричалиему: "Да здравствует Наполеон!" - казался всем участникам пира челове-ком, навсегда потерянным для Франции и престола. Сановники вспоминалиего политические ошибки, военные рассуждали о Москве и Лейпциге, женщины- о разводе с Жозефиной. Этому роялистскому сборищу, которое радовалось,- не падению человека, а уничтожению принципа, - казалось, что для негоначинается новая жизнь, что оно очнулось от мучительного кошмара. Осанистый старик, с орденом св. Людовика на груди, встал и предложилсвоим гостям выпить за короля Людовика XVIII. То был маркиз де Сен-Ме-ран. Этот тост в честь гартвельского изгнанника и короляумиротворителяФранции, был встречен громкими кликами; по английскому обычаю, все под-няли бокалы; женщины откололи свои букеты и усеяли ими скатерть. В этомедином порыве была почти поэзия. - Они признали бы, - сказала маркиза де Сен-Меран, женщина с сухимвзглядом, тонкими губами, аристократическими манерами, еще изящная, нес-мотря на свои пятьдесят лет, - они признали бы, будь они здесь, все этиреволюционеры, которые нас выгнали и которым мы даем спокойно злоумыш-лять против нас в наших старинных замках, купленных ими за кусок хлебаво времена Террора, - они признали бы, что истинное самоотвержение былона нашей стороне, потому что мы остались верны рушившейся монархии, аони, напротив, приветствовали восходившее солнце и наживали состояния, вто время как мы разорялись. Они признали бы, что наш король поистине былЛюдовик Возлюбленный, а их узурпатор всегда оставался Наполеоном Прокля-тым; правда, де Вильфор? - Что прикажете, маркиза?.. Простите, я не слушал. - Оставьте детей, маркиза, - сказал старик, предложивший тост. - Се-годня их помолвка, и им, конечно, не до политики. - Простите, мама, - сказала молодая и красивая девушка, белокурая, сбархатными глазами, подернутыми влагой, - это я завладела господином деВильфор. Госпожа де Вильфор, мама хочет говорить с вами. - Я готов отвечать маркизе, если ей будет угодно повторить вопрос,которого я не расслышал, - сказал г-н де Вильфор. - Я прощаю тебе, Рене, - сказала маркиза с нежной улыбкой, которуюстранно было видеть на этом холодном лице; но сердце женщины так уж соз-дано, что, как бы ни было оно иссушено предрассудками и требованиямиэтикета, в нем всегда остается плодоносный и живой уголок, - тот, в ко-торый бог заключил материнскую любовь. - Я говорила, Вильфор, что у бо-напартистов нет ни нашей веры, ни нашей преданности, ни нашего самоот-вержения. - Сударыня, у них есть одно качество, заменяющее все наши, - это фа-натизм. Наполеон - Магомет Запада; для всех этих людей низкого происхож-дения, но необыкновенно честолюбивых, он не только законодатель и влады-ка, но еще символ - символ равенства. - Равенства! - воскликнула маркиза. - Наполеон - символ равенства? Ачто же тогда господин де Робеспьер? Мне кажется, вы похищаете его местои отдаете корсиканцу; казалось бы, довольно и одной узурпации. - Нет, сударыня, - возразил Вильфор, - я оставляю каждого на егопьедестале: Робеспьера - на площади Людовика Пятнадцатого, на эшафоте;Наполеона - на Вандомской площади, на его колонне. Но только один вводилравенство, которое принижает, а другой - равенство, которое возвышает;один низвел королей до уровня гильотины, другой, возвысил народ до уров-ня трона. Это не мешает тому, - прибавил Вильфор, смеясь, - что оба они- гнусные революционеры и что девятое термидора и четвертое апреля тыся-ча восемьсот четырнадцатого года - два счастливых дня для Франции, кото-рые одинаково должны праздновать друзья порядка и монархия; но этимобъясняется также, почему Наполеон, даже поверженный - и, надеюсь, нав-сегда, - сохранил ревностных сторонников. Что вы хотите, маркиза? Кром-вель был только половиной Наполеона, а и то имел их! - Знаете, Вильфор, все это за версту отдает революцией. Но я вам про-щаю, - ведь нельзя же быть сыном жирондиста и не сохранить революционныйдушок. Краска выступила на лице Вильфора. - Мой отец был жирондист, это правда; но мой отец не голосовал засмерть короля; он подвергался гонениям в день Террорау как и вы и чутьне сложил голову на том самом эшафоте, на котором скатилась голова ваше-го отца. - Да, - отвечала маркиза, на лице которой ничем не отразилось этокровавое воспоминание, - только они взошли бы на эшафот ради диамет-рально противоположных принципов, и вот вам доказательство: все наше се-мейство сохранило верность изгнанным Бурбонам, а ваш отец тотчас жепримкнул к новому правительству; гражданин Нуартье был жирондистом, аграф Нуартье стал сенатором. - Мама, - сказала Рене, - вы помните наше условие: никогда не возвра-щаться к этим мрачным воспоминаниям. - Сударыня, - сказал Вильфор, - я присоединяюсь к мадемуазель деСен-Меран и вместе с нею покорнейше прошу вас забыть о прошлом. К чемуосуждать то, перед чем даже божья: воля бессильна? Бог властен преобра-зить будущее; в прошлом он ничего не может изменить. Мы можем если неотречься от прошлого, то хотя бы набросить на него покров. Я, например,отказался не только от убеждений моего отца, но даже от его имени. Отецмой был и, может статься, и теперь еще бонапартист и зовется Нуартье; я- роялист и зовусь де Вильфор. Пусть высыхают в старом дубе революцион-ные соки; вы смотрите только на ветвь, которая отделилась от него и неможет, да, пожалуй, и не хочет оторваться от него совсем. - Браво, Вильфор! - вскричал маркиз. - Браво! Хорошо сказано! Я тожевсегда убеждал маркизу забыть о прошлом, но без успеха; вы будете счаст-ливее, надеюсь. - Хорошо, - сказала маркиза, - забудем о прошлом, я сам этого хочу;во зато Вильфор должен быть непреклонен в будущем. Не забудьте, Вильфор,что мы поручились за вас перед его величеством, что его величество сог-ласился забыть, по нашему ручательству (она протянула ему руку), как и язабываю, по вашей просьбе. Но если вам попадет в руки какой-нибудь заго-ворщик, помните: за вами тем строже следят, что вы принадлежите к семье,Которая, быть может, сама находится в сношениях с заговорщиками. - Увы, сударыня, - отвечал Вильфор, - моя должность и особенно время,в которое мы живем, обязывают меня быть строгим. И я буду строг. Мне уженесколько раз случалось поддерживать обвинение по политическим делам, ив этом отношении я хорошо себя зарекомендовал. К сожалению, это еще неконец. - Вы думаете? - спросила маркиза. - Я этого опасаюсь. Остров Эльба - слишком близок к Франции. При-сутствие Наполеона почти в виду наших берегов поддерживает надежду в егосторонниках. Марсель кишит военными, состоящими на половинном жалованье;они беспрестанно ищут повода для ссоры с роялистами. Отсюда - дуэли меж-ду светскими людьми, а среди простонародья - поножовщина. - Да, - сказал граф де Сальвье, старый друг маркиза де Сен-Меран икамергер графа д'Артуа. - Но вы разве не знаете, что Священный Союз хо-чет переселить его? - Да, об этом шла речь, когда мы уезжади из Парижа, - отвечал маркиз.- Но куда же его пошлют? - На Святую Елену. - На Святую Елену! Что это такое? - спросила маркиза. - Остров, в двух тысячах миль отсюда, по ту сторону экватора, - отве-чал граф. - В добрый час! Вильфор прав, безумие оставлять такого человека междуКорсикой, где он родился, Неаполем, где еще царствует его зять, и Итали-ей, из которой он хотел сделать королевство для своего сына. - К сожалению, - сказал Вильфор, - имеются договоры тысяча восемьсотчетырнадцатого года, и нельзя тронуть Наполеона, не нарушив этих догово-ров. - Так их нарушат! - сказал граф де Сальвье. - Он не был особенно ще-петилен, когда приказал расстрелять несчастного герцога Энгиевского. - Отлично, - сказала маркиза, - решено: Священный Союз избавит Европуот Наполеона, а Вильфор избавит Марсель от его сторонников. Либо корольцарствует, либо нет; если он царствует, его правительство должно бытьсильно и его исполнители - непоколебимы; только таким образом можно пре-дотвратить зло. - К сожалению, сударыня, - сказал Вильфор с улыбкой, - помощник коро-левского прокурора всегда видит зло, когда оно уже совершилось. - Так он должен его исправить. - Я мог бы сказать, сударыня, что мы не исправляем зло, а мстим занего, и только. - Ах, господин де Вильфор, - сказала молоденькая и хорошенькая деви-ца, дочь графа де Сальвье, подруга мадемуазель де Сен-Меран, - постарай-тесь устроить какой-нибудь интересный процесс, пока мы еще в Марселе. Яникогда не видала суда присяжных, а это, говорят, очень любопытно. - Да, в самом деле, очень любопытно, - отвечая помощник королевскогопрокурора. - Это уже не искусственная трагедия, а подлинная драма; непритворные страдания, а страдания настоящие. Человек, которого вы види-те, по окончании спектакля идет не домой, ужинать со своим семейством испокойно лечь спать, чтобы завтра начать сначала, а в тюрьму, где егождет палач. Так что для нервных особ, ищущих сильных ощущений, не можетбыть лучшего зрелища. Будьте спокойны - если случай представится, я непремину воспользоваться им. - От его слов нас бросает в дрожь... а он смеется! - сказала Рене,побледнев. - Что прикажете?.. Это поединок... Я уже пять или шесть раз требовалсмертной казни для подсудимых, политических и других... Кто знает,сколько сейчас во тьме точится кинжалов или сколько их уже обращено наменя! - Боже мой! - вскричала Рене. - Неужели вы говорите серьезно, госпо-дин де Вильфор? - Совершенно серьезно, - отвечал Вильфор с улыбкой. - И от этих зани-мательных процессов, которых графиня жаждет из любопытства, а я из чес-толюбия, опасность для меня только усилится. Разве эти наполеоновскиесолдаты, привыкшие слепо идти на врага, рассуждают, когда надо выпуститьпулю или ударит штыком? Неужели у них дрогнет рука убить человека, кото-рого они считают своим личным врагом, когда они, не задумываясь, убиваютрусского, австрийца или венгерца, которого они и в глаза не видали? Ктому же опасность необходима; иначе наше ремесло не имело бы оправдания.Я сам воспламеняюсь, когда вижу в глазах обвиняемого вспышку ярости: этопридает мне силы. Тут уже не тяжба, а битва; я борюсь с ним, он защища-ется, я наношу новый удар, и битва кончается, как всякая битва, победойили поражением. Вот что значит выступать в суде! Опасность порождаеткрасноречие. Если бы обвиняемый улыбнулся мне после моей речи, то я ре-шил бы, что говорил плохо, что слова мои были бледны, слабы, невырази-тельны. Представьте себе, какая гордость наполняет душу прокурора, убеж-денного в виновности подсудимого, когда он видит, что преступник бледне-ет и склоняет голову под тяжестью улик и под разящими ударами его крас-норечия! Голова преступника склоняется и падает! Рене тихо вскрикнула. - Как говорит! - заметил один из гостей. - Вот такие люди и нужны в наше время, - сказал другой. - В последнем процессе, - подхватил третий, - вы были великолепны,Вильфор. Помните - негодяй, который зарезал своего отца? Вы буквальноубили его, прежде чем до него дотронулся палач. - О, отцеубийцы - этих мне не жаль. Для таких людей нет достаточнотяжкого наказания, - сказала Рене. - Но несчастные политические преступ-ники... - Они еще хуже, Рене, потому что король - отец народа, и хотетьсвергнуть или убить короля - значит хотеть убить отца тридцати двух мил-лионов людей. - Все равно, господин де Вильфор, - сказала Рене. - Обещайте мне, чтобудете снисходительны к тем, за кого я буду просить вас... - Будьте спокойны, - отвечал Вильфор с очаровательной улыбкой, - мыбудем вместе писать обвинительные акты. - Дорогая моя, - сказала маркиза, - занимайтесь своими колибри, со-бачками и тряпками и предоставьте вашему будущему мужу делать свое дело.Теперь оружие отдыхает и тога в почете; об этом есть прекрасное латинс-кое изречение. - Cadant arma togae [3], - сказал Вильфор. - Я не решилась сказать по-латыни, - отвечала маркиза. - Мне кажется, что мне было бы приятнее видеть вас врачом, - продол-жала Рене. - Карающий ангел, хоть он и ангел, всегда страшил меня. - Добрая моя Рене! - прошептал Вильфор, бросив на молодую девушкувзгляд, полный любви. - Господин де Вильфор, - сказал маркиз, - будет нравственным и поли-тическим врачом нашей провинции; поверь мне, дочка, это почетная роль. - И это поможет забыть роль, которую играл его отец, - вставила не-исправимая маркиза. - Сударыня, - отвечал Вильфор с грустной улыбкой, - я уже имел честьдокладывать вам, что отец мой, как я по крайней мере надеюсь, отрекся отсвоих былых заблуждений, что он стал ревностным другом религии и поряд-ка, лучшим роялистом, чем я, ибо он роялист по раскаянию, а я - толькопо страсти. И Вильфор окинул взглядом присутствующих, как он это делал в судепосле какой-нибудь великолепной тирады, проверяя действие своего красно-речия на публику. - Правильно, Вильфор, - сказал граф де Сальвье, - эти же слова я ска-зал третьего дня в Тюильри министру двора, который выразил удивление поповоду брака между сыном жирондиста и дочерью офицера, служившего в ар-мии Конде, и министр отлично понял меня. Сам король покровительствуетэтому способу объединения. Мы и не подозревали, что он слушает нас, а онвдруг вмешался в разговор и говорит: "Вильфор (заметьте, король не ска-зал Нуартье, а подчеркнул имя Вильфор), Вильфор, - сказал король, - пой-дет далеко; это молодой человек уже вполне сложившийся и принадлежит кмоему миру. Я с удовольствием узнал, что маркиз и маркиза де Сен-Меранвыдают за него свою дочь, и я сам посоветовал бы им этот брак, если быони не явились первые ко мне просить позволения". - Король это сказал, граф? - воскликнул восхищенный Вильфор. - Передаю вам собственные его слова; и если маркиз захочет быть отк-ровенным, то сознается, что эти же слова король сказал ему самому, когдаон, полгода назад, сообщил королю о своем намерении выдать за вас своюдочь. - Это верно, - подтвердил маркиз. - Так, значит, я всем обязан королю! Чего я не сделаю, чтобы послу-жить ему! - Таким вы мне нравитесь, - сказала маркиза. - Пусть теперь явитсязаговорщик, - добро пожаловать! - А я, мама, - сказала Рене, - молю бога, чтобы он вас не услышал ичтобы он посылал господину де Вильфор только мелких воришек, беспомощныхбанкротов и робких жуликов; тогда я буду спать спокойно. - Это все равно, что желать врачу одних мигреней, веснушек, осиныхукусов и тому подобное, - сказал Вильфор со смехом. - Если вы хотите ви-деть меня королевским прокурором, пожелайте мне, напротив, страшных бо-лезней, исцеление которых делает честь врачу. В эту минуту, словно судьба только и ждала пожелания Вильфора, вошеллакей и сказал ему несколько слов на ухо. Вильфор, извинившись, вышел из-за стола и воротился через несколькоминут с довольной улыбкой на губах. Рене посмотрела на своего жениха с восхищением: его голубые глазасверкали на бледном лице, окаймленном черными бакенбардами; в эту минутуон и в самом деле был очень красив. Рене с нетерпением ждала, чтобы онобъяснил причину своего внезапного исчезновения. - Вы только что выразили желание иметь мужем доктора, - сказалВильфор, - так вот у меня с учениками Эскулапа (так еще говорили в тыся-ча восемьсот пятнадцатом году) есть некоторое сходство: я не могу распо-лагать своим временем. Меня нашли даже здесь, подле вас, в день нашегообручения. - А почему вас вызвали? - спросила молодая девушка с легким беспо-койством. - Увы, из-за больного, который, если верить тому, что мне сообщили,очень плох. Случай весьма серьезный, и болезнь грозит эшафотом. - Боже! - вскричала Рене побледнев. - Что вы говорите! - воскликнули гости в один голос. - По-видимому, речь идет не более и не менее как о бонапартистскомзаговоре. - Неужели! - вскричала маркиза. - Вот что сказано в доносе. И Вильфор прочел: - "Приверженец престола и веры уведомляет господина королевского про-курора о том, что Эдмон Дантес, помощник капитана на корабле "Фараон",прибывшем сегодня из Смирны с заходом в Неаполь и Порто-Феррайо, имел отМюрата письмо к узурпатору, а от узурпатора письмо к бонапартистскомукомитету в Париже. Если он будет задержан, уличающее его письмо будет найдено при нем,или у его отца, или в его каюте на "Фараоне". - Позвольте, - сказала Рене, - это письмо не подписано и адресованоне вам, а королевскому прокурору. - Да, но королевский прокурор в отлучке; письмо подали его секретарю,которому поручено распечатывать почту; он вскрыл это письмо, послал замной и, не застав меня дома, сам отдал приказ об аресте. - Так виновный арестован? - спросила маркиза. - То есть обвиняемый, - поправила Рене. - Да, арестован, - отвечал Вильфор, - и, как я уже говорил мадемуа-зель Рене, если у него найдут письмо, то мой пациент опасно болен. - А где этот несчастный? - спросила Рене. - Ждет у меня. - Ступайте, друг мой, - сказал маркиз, - не пренебрегайте вашими обя-занностями. Королевская служба требует вашего личного присутствия; сту-пайте же куда вас призывает королевская служба. - Ах, господин де Вильфор! - воскликнула Рене, умоляюще сложив руки.- Будьте снисходительны, сегодня день нашего обручения. Вильфор обошел вокруг стола и, облокотившись на спинку стула, на ко-тором сидела его невеста, сказал: - Ради вашего спокойствия обещаю вам сделать все, что можно. Но еслиулики бесспорны, если обвинение справедливо, придется скосить эту бона-партистскую сорную траву. Рене вздрогнула при слове "скосить", ибо у этой сорной травы, как вы-разился Вильфор, была голова. - Не слушайте ее, Вильфор, - сказала маркиза, - это ребячество; онапривыкнет. И маркиза протянула Вильфору свою сухую руку, которую он поцеловал,глядя на Рене; глаза его говорили: "Я целую вашу руку или по крайней ме-ре хотел бы поцеловать". - Печальное предзнаменование! - прошептала Рене. - Перестань, Рене, - сказала маркиза. - Ты выводишь меня из терпениясвоими детскими выходками. Желала бы я знать, что важнее - судьба госу-дарства или твои чувствительные фантазии? - Ах, мама, - вздохнула Рене. - Маркиза, простите нашу плохую роялистку, - сказал де Вильфор, -обещаю вам, что исполню долг помощника королевского прокурора со всемусердием, то есть буду беспощаден. Но в то время как помощник прокурора говорил эти слова маркизе, женихукрадкой посылал взгляд невесте, и взгляд этот говорил: "Будьте спокой-ны, Рене; ради вас я буду снисходителен". Рене отвечала ему нежной улыбкой, и Вильфор удалился, преисполненныйблаженства.