Глава 2 (часть 1)
Мы болтали и время от времени выходили забить косячок. Когда «Саунд» в пять закрылся, я потянулась с другими на Курфюрстендамм. В метро по дороге домой, сидя в пустом вагоне, я чувствовала себя совершенно счастливой. Под колёсами и гашишем я была очень мягкой и кроткой! Я ощущала приятную усталость во всём теле и в первый раз в жизни была влюблена...
Теперь я жила только выходными. Атце не торопил события. Мы впервые поцеловались лишь через три недели. Это был очень невинный поцелуй. Большего я не хотела, и Атце почувствовал это без лишних объяснений. Именно в этом и была разница между нариками и бухариками. Большинство нарков всегда чувствовали, что происходит с другим. По крайней мере, если нарки были из одной компании.
Алконавты же надирались только для того, чтобы, окосев, ринуться драть баб. Там говорили только о трахе. Для нас же важными были совсем другие вещи.
Мы с Атце были как брат и сестра. Атце - старший брат, я - младшая сестра. Мы ходили всегда только под ручку, и он был моим защитником. Атце было шестнадцать, он учился на стекольщика, и его тошнило от этой учебы... Он точно знал, как должна выглядеть крутая девушка. Я причесывала волосы так, как он хотел.
Ему нравились пальто, и на блошином рынке он купил мне за двадцать марок пальто с разрезом до талии. Жизнь без Атце я не могла себе представить!
Теперь, когда «Саунд» закрывался я не торопилась домой. Я оставалась с компанией. Мы вместе съезжали с тасок и весь день болтались по городу, ходили на выставки, в зоопарк, или гуляли по Кудамм. Часто мы проводили вместе всё воскресенье. Для мамы я всё развивала историю нашей дружбы с Кесси и придумала себе дополнительную подругу у которой я якобы иногда ночевала. Я стала невероятно изобретательна - мне же приходилось каждый понедельник рассказывать маме, как и где я провела выходные!
В будние дни я ещё виделась со своей старой компанией в «Доме». Я приходила и так загадочно садилась в сторонке; иногда рассказывала как оно там в «Саунде». Я думала, что они мной восхищаются. А, ерунда, я просто была на один шаг впереди них... То, что это шаг по дороге в полное дерьмо, я ещё не знала. Также как не знала, что скоро многие из них последуют за мной.
На сцене в «Саунде» были любые наркотики. Я употребляла всё, кроме героина.
Валиум, мандракс, эфедрин, каппи, или каптагон, конечно тонны гашиша, и, по крайней мере дважды в неделю - ЛСД. Мы глотали горстями возбуждающие и успокаивающие средства. Это называлось коктейль. Колеса отчаянно боролись между собой в теле, и эта борьба давала фантастический эффект. Можно было создать себе любое настроение по желанию, это было так просто, - нужно было только забросить больше возбуждающих или больше успокаивающих. Если я хотела безумствовать на танцполе, то жрала каппи или эфедрин, если же просто хотела тихонько посидеть в кинозале - забрасывалась валиумом или мандраксом. Снова я была счастлива...
Да... Всё шло замечательно до одной совершенно ужасной субботы. Я пришла в «Саунд» и столкнулась у входа с Уве парнишкой из нашей компании. Уве сказал: «А ты знаешь, Атце выбросили с работы». Секунду он помолчал, потом добавил: «Он теперь каждый вечер здесь...» Он так странно сказал это, что я всё поняла в ту же секунду, - если Атде каждый вечер в «Саунде», то он должен был познакомиться с другой девушкой. Я спросила:
«Ну и что?» Уве ответил: «А у него новая подруга... Мони».
Это был страшный удар... Я ещё надеялась, что это неправда. Сбежала вниз.
Гремела музыка. Атце стоял один. Всё было как обычно. Он поцеловал меня и запер мои вещи в свой ящик. В «Саунде» нужно было оставлять шмотки в специальных боксах, - там здорово воровали.
Чуть позже явилась и эта Мони... Раньше я почти не обращала внимания на неё, но она уверенно подсела к компании. Я держалась в стороне и наблюдала за ней.
Она была совсем другой, чем я. Толстенькая и маленькая, она всегда была в хорошем настроении. К Атце она относилась с какой-то материнской заботой. А я думала всё время: «Нет, это просто не может быть правдой! Не мог же он променять меня на эту жирную болтливую девку!» Но мне пришлось признать, что у неё миленькое личико и очень красивые длинные светлые волосы. И я подумала: «А может, ему нужна как раз такая веселушка, которая будет заботиться о нём, пылинки с него сдувать». И ещё одно объяснение пришло мне в голову: «Атце нужна девушка, которая будет с ним спать. Вот она как раз и будет с ним спать!» Я была просто потрясена и не хотела ничего брать в тот вечер, и когда я уже не могла смотреть на них обоих, то пошла на танцпол, чтобы просто потрястись. Когда я вернулась, они исчезли. Я, как сумасшедшая, пролетела всю контору и нашла их в кино. Тесно обнявшимися...
Не понимаю, как я вернулась к компании... Только один человек увидел и понял, что со мной. Детлеф. Он обнял меня за плечи. Сжав зубы, я старалась сидеть так, как будто ничего и не произошло. Скулить перед ними всеми мне казалось уж очень пошлым! И когда я уже просто не могла сдерживать слёз, то просто выбежала вон на улицу. Перебежав дорогу, я оказалась в парке напротив «Саунда». Слёзы так и лили по лицу...
Неожиданно передо мной появился Детлеф. Протянул мне бумажный платок, потом ещё один и ещё один, но я была слишком занята собой и своей трагедией, что бы вообще как-то воспринимать Детлефа. Только намного позже мне стало ясно, как это мило было с его стороны пойти искать меня снаружи.
Атце я не хотела видеть больше никогда и ни при каких условиях. Особенно теперь, когда я чуть не разревелась перед всеми, показав, насколько я завишу от него.
Я думала, что не выдержу, если он мне попадется на глаза. Детлеф всё же втащил меня обратно в «Саунд»...
Мне всё равно пришлось бы вернуться, потому что у Атце был ключ от ящика с моими шмотками. Я заставила себя пойти в кинозал, спугнула Атце и получила ключ.
Пошла, забрала вещи, но сил отдать ключ у меня уже не было. Детлеф был поблизости и передал ключ Атце.
Было уже почти два. Метро давно закрылось. Я стояла перед «Саундом» и просто не знала, куда деваться. Во мне росло непреодолимое желание чем-нибудь загрузиться. Да, да - теперь это было просто необходимо! Деньги давно закончились.
Мимо как раз проходил один кадр из нашей «Домашней» компании, Пантер. Я знала, что он приторговывает ЛСД, и что у него всегда очень качественный товар.
Выпросила у него кислоты...
Сожрав колесо, я сбежала вниз, на танцпол, и полностью разошлась в танцах. Я отплясывала как сумасшедшая где-то с час. У меня уже ноги подкашивались, а лепёшка всё не цепляла. Я подумала, что Пантер надул меня. К счастью, тут в «Саунд» подошли люди из «Дома», и я уцепилась за Пита. Его уже перло... Я сбивчиво рассказала ему историю с Атце, но Пита, конечно, мало волновали мои проблемы, его просто глючило. Он сказал мне только «А..., забудь это, подружка - ерунда!» Утешил, короче...
Я съела ванильный пудинг, сказала: «Весь мир - безотрадное и ужасное говно», и пошла возвращать миску из-под пудинга, чтобы получить залог обратно. В «Саунде» нужно было за каждый стакан и миску вносить залог... Тут меня торкнуло, и как торкнуло! Это было как вспышка! Опрокинув скамейку, я грохнулась на пол. Потом танцевала до закрытия...
Снаружи я снова столкнулась с Атце и Мони. Это не произвело на меня никакого впечатления. Я просто отвела взгляд и уставилась на какую-то афишу. Мони собиралась к Атце домой.
Мы, оставшиеся, погнали к зоопарку. Кому-то в голову пришла идея заглянуть в Европа-центр - мы шли мимо как раз. Ночь была достаточно тёплой, и поверх подтаявшего льда проступала вода. Я скользила по льду и думала, что перехожу море, как вдруг услышала, как зазвенело оконное стекло... Парни были уже внутри.
Один пролез сквозь выбитую раму, сломал какую-то кассу и выбросил нам монеты.
Прежде чем я что-либо поняла, мы все уже бежали. В моих насквозь мокрых ботинках на высоких каблуках я, скользя по льду, стала отставать. На углу дожидался Детлеф. Он подхватил меня под руки...
На Курфюрстендамм перед памятником добычу поделили, и я снова почувствовала вкус жизни. Мне досталось десять марок. Все были страшно счастливы. Даже не из-за денег, а потому что круто кинули двух охранников. Они так и не догнали нас. Мы просто с ума сходили от радости. Мы шли и подбрасывали монеты, устраивая настоящий денежный дождь. Тротуар был засыпан деньгами...
* * *
В праздничном настроении мы залетели в какой-то кабак на Цоо он ещё был открыт. Я в первый раз была на Цоо, и мне почему-то стало как-то не по себе. Там творилось что-то невообразимое... Повсюду, пуская пузыри в блевотине, валялись алкоголики, бродили какие-то бомжи. Разве я знала, что уже спустя пару месяцев я буду проводить здесь всё свое время...
Около шести я поехала домой. Уже лежа в кровати, я в первый раз чуть не напоролась на ужас. На стене у меня висел постер с негритянкой, курившей джойнт.
В верхнем углу плаката было маленькое синее пятнышко, и пятнышко это вдруг начало превращаться в страшную харю какого-то Франкенштейна. Слава богу, я смогла вовремя отвлечься от этого глюка!
На следующий день проснулась полностью мёртвой... Сил встать с кровати у меня не было, я лежала и медленно думала: «Какая же ты, Кристина, должно быть, страшная уродина, что твой первый друг и месяца с тобой не выдержал - убежал!» Я подошла к зеркалу, взглянула на себя... Кошмар! То лицо, которое ещё вчера казалось мне так хорошеньким, таким загадочным, выглядело как лицо настоящей задвиги.
Под глазами, - как траурная повязка, - черная кайма, кожа рыхлая и жирная. А на носу я нашла прыщ!
Я сказала себе: «Всё, - с „Саундом" покончено! Ты просто не можешь показаться на глаза Атце и компании...» Всю неделю я пыталась заставить себя не думать и не вспоминать ни о клубе, ни о ребятах. Полностью отказалась от пластмассы, весь день пила только чай с гашишем да забивала себе джойнт за джойнтом. Через пару дней я снова была довольна собой. Я добилась того, что мне, за исключением меня самой, никто не нравился, и я, уж конечно, не была ни в кого влюблена. Я думала, что теперь, когда все мои чувства под контролем, мне нечего бояться встречи с Атце. Я думала, что в «Саунд» мне уже не хочется...
Следующая ночь с субботы на воскресенье показалась мне самой длинной ночью в моей жизни. Я оставалась дома... Первая за многие недели суббота, когда я не пошла в «Саунд»... От телевизора меня тошнило, и я не могла заснуть. Дурь кончилась. В третьем часу пришлось признаться, что без «Саунда» и людей оттуда жить я не могу...
Моя жизнь без них становилась совершенно пустой и бессодержательной.
Прошла ещё одна неделя, близились выходные. Я радовалась наступающей пятнице... Ещё в прошлое воскресенье я решила, что непременно пойду в «Саунд».
Вот и пятница! В праздничном настроении я залезла в ванную, засуетилась вокруг прически и пришла к выводу, что волосы вообще не надо причесывать. Оказалось, что это придает мне ещё больше загадочности...
Я вышла из дому заранее, чтобы успеть купить валиума. Беленькие я запила пивом, забросила вдогонку мандракс, и только тогда двинула в клуб. Оглушенная колёсами, я могла не бояться встречи Атце. Где-то я раздобыла себе джинсовую шляпу, села за стол, уронила голову на руки и так проспала всю ночь.
Очнулась я оттого, что Детлеф снял с меня шляпу и гладил мои волосы. Спросил, что случились. Я ответила, что ничего не случилось. Я была настроена чертовски не дружелюбно, но было приятно, что он обо мне заботится...
Уже все следующие выходные я провела с ним, и у меня снова появилась причина ходить в «Саунд» - Детлеф.
Это была страшно долгая песня с ним, - по крайней мере такого взрыва чувств, как с Атце, не было. Сначала мы просто ходили в «Саунд». Вместе. Мы много разговаривали друг с другом. Я стала лучше понимать себя в разговорах с ним. Мы были с ним на равных, и я могла говорить обо всём, не боясь, что он захочет использовать мои слабости. С ним было интересно общаться. Если мы спорили, то он мог переубедить меня, а я его. Нет, конечно, - Детлеф понравился мне ещё в первый раз, когда мы встретились! Но всё же он не казался мне таким крутым типом как, например, Атце, - выглядел он слишком не по-мужски, что ли, как-то уж слишком изящно... Но понемногу я стала замечать, что дружба с Детлефом даёт мне гораздо больше, чем дружба с Атце. Я чувствовала, что влюбляюсь в него от субботы к субботе всё больше, хотя, наученная горьким опытом, сопротивлялась тому, чтобы зависеть от какого-то парня. Но скоро мне пришлось признать, что я влюбилась в Детлефа по-настоящему...
Но - ничего... Я была спокойна как танк. Причиной этого спокойствия было ещё и то, что я жрала всё больше успокаивающих и только изредка закидывалась стимуляторами. Мне не нравились возбуждающие средства - я ведь и так всеми силами стремилась избавиться от окружающей меня нервозной обстановки. Я хотела мира и покоя! Только иногда, если не удавалось раздобыть валиума, я бодрила себя стимуляторами, - не сидеть же чистой, в самом деле!
А дома мне всё ещё приходилось играть пай-девочку для мамы и её дружка... Я перестала спорить с ними, вела себя в высшей степени прилично. Я просто прекратила бороться - мне стало ясно, что дома ничего не изменишь. И заметила, что жизнь от этого стала только проще...
Рождество семьдесят пятого года - мне было тринадцать с половиной. Почему-то мне показалось, что мои отношения с мамой настолько разрядились из-за моей тупой покорности и обречённости, что я могу доверить ей часть правды. Так я сказала ей, что вовсе не всегда сплю у Кесси, что иногда я провожу ночи в «Саунде», если не успеваю на последний поезд. Такая правда ей, конечно, не понравилась, и она стала читать мне свои обычные морали. Я ответила ей, что это, наверное, не так плохо, если я провожу ночь в дискотеке, а утром прихожу домой вместо того, чтобы как многие дети в Гропиусштадте бухать и бродяжничать. И добавила, что пусть лучше она знает правду - я не хочу ей больше лгать! Она проглотила это...
Честно говоря, у меня уже давно не было желания искренне разговаривать с матерью - мне просто это было не нужно... Но постоянная ложь утомляла меня.
Становилась всё сложнее изобретать правдоподобные истории как бы прилично проведённого вечера. Настоящая причина моей неожиданной искренности была проста, - просто я хотела и Рождество и Новый год встретить в «Саунде», но всё никак не находила под это подходящей легенды... Но я, конечно, рассказывала матери, какое солидное и безобидное место этот «Саунд», и что туда ходят все мои подруги! Кроме того, я поставила ей на вид то, что она и сама может заметить, насколько спокойнее я стала с тех пор, как раз в неделю могу перебеситься...
Тем временем сцена в «Саунде» становилась всё тяжелее и тяжелее. Героин разорвался бомбой... И в нашей компании теперь только и было слышно: героин, героин... Собственно, все были против - перед нашими глазами было достаточно примеров того, как героин ломает людей. Ну а потом наши один за другим стали пробовать. Редко кто останавливался... Так получалось, что героин окончательно разрушил компанию. Те, кто пробовали героин, принадлежали уже к высшей касте...
Я испытывала ужас перед героином. Когда речь заходила о героине, я внезапно вспоминала, что мне ещё только тринадцать. С другой стороны, меня влекло к тем компаниям, в которых кололись. Для меня игловые были настоящими олимпийцами, настоящими богами... Игловые смотрели на нас, анашистов и глотарей, с нескрываемым презрением... Сверху вниз. Гашиш они называли детским наркотиком, и меня страшно удручало, что мне никогда не попасть к игловым, на настоящую сцену. Мне казалось, что этот мой глупый детский страх отрезает мне все пути наверх - я ведь действительно страшно боялась героина. Я точно знала, что дороги назад не будет...
Впрочем, то, что наша компания разваливалась, меня не особенно тревожило - у меня был Детлеф, и всё остальное было для меня не так уж важно. С Детлефом мне всё было нипочем... В следующее воскресенье я пригласила его к себе домой. Я знала, что мамы и Клауса не будет, приготовила ему настоящий обед, и мы сидели за столом прямо как муж и жена.