Переписать начисто

На рассвете Сяо Хуа возвращается со своим отцом вместе: они приносят продукты в дом для старшей Сяо и гостинцы. Удачно заявившийся как раз к нужному времени во двор Мэй Юншэн тоже получает подарок.

— Вкуснее фруктового вина ни у кого в мире не будет, — сердечно заверяет отец Сяо Хуа, вручая в руки старейшине бутыль, перевитую плетеной тесьмой.

— Отец! — возмущается девушка, до этого отвлеченная на бабушку. — Я же говорила, что первая подарок отдать хочу!

— Да неужто? — смеется мужчина. — Совсем моя память плохая стала.

Поездка в город оказывается радостным событием не только для самих участников, но и для каждого причастного: Мэй Юншэну искренне интересно, действительно ли Сяо обрадуют гостинцами всякого знакомого? Потому что в планах главы семейства как минимум значится обход всех соседей с подарками, о чем тот доверительно сообщает бессмертному, прежде чем ретироваться от недовольной дочери.

— Вот же! — бурчит Сяо Хуа, оправляя подол, припорошенный снегом, прежде чем обернуться к Мэй Юншэну с лучезарной улыбкой. — У меня для вас тоже гостинец имеется!

На громкие голоса из дома показывается сонный Ин Цзиньлун, едва приведший себя в порядок.

Девушка протягивает старейшине небольшой тканевый мешочек с простеньким узором. Мэй Юншэн заинтересованно берет его в руки, пытаясь наощупь угадать, что там.

— Ну посмотрите же! — торопит нетерпеливая Сяо Хуа.

Внутри оказываются полупрозрачные розовые леденцы в форме цветов с шестью лепестками, сладко пахнущие ягодами и вишневым цветом.

— Вы таких точно еще не пробовали! — смеется девушка, очевидно, попадая прямо в точку: нельзя сказать, что в нынешней своей жизни Мэй Юншэн успел перепробовать многое.

— Сяо Хуа, негодница! — одергивает ее бабушка. — Потом надоедать будешь, лучше помоги мне корзину внутрь занести!

Цзиньлун осторожно подступает сбоку, готовясь предложить свою помощь, но от него Сяо Юэ только отмахивается, вручив в руки хорошенькую спелую хурму, — мол, не мешай, займись лучше ею. Мэй Юншэн едва сдерживает непрошенную улыбку, смотря, в какое замешательство приходит его ученик, глядя на фрукт в своих руках. Хурма ему ничего не проясняет, посему Ин Цзиньлун переводит внимание на наставника, почтительно кланяясь.

— Доброе утро, учитель.

Тот лишь коротко кивает, давая понять, что услышал. Ин Цзиньлун, ожидавший некоторой помощи, — что ему с этой хурмой делать-то — никаких подсказок не получает. Убирая переливающиеся на ладони леденцы обратно в мешочек, Мэй Юншэн хочет подшутить над своим учеником еще больше, решив его доломать окончательно.

— Ладонь.

В замешательстве перекладывая хурму в одну руку, Ин Цзиньлун несмело тянет вторую к старейшине. Чего он никак не ожидает, так это того, что к нему в ладонь упадет пара розовых леденцов, а учитель после этого молча развернется и уйдет, оставив ученика недоумевать с хурмой в левой руке и леденцами в правой. До чего потешная картина!

С трудом сдерживая ехидный смех, Мэй Юншэн удаляется в свой любимый уголок сада, где ему тут же является Ванмин.

— А мне? — нахально интересуется он и тянется к расшитому мешочку.

— Э! — восклицает Юншэн. — А тебе-то с какой радости?

— Даже с учеником своим поделился, а мне пожадничать хочешь? — возмущается Ванмин, предпринимая попытку захвата вишневых леденцов.

Бессмертный легко отскакивает от него, невесомо ступая по снегу, но божество проигрывать не собирается. И только после короткой потасовки Мэй Юншэн смиряется с тем, что добровольно поделиться с этим безобразием будет меньшим из зол.

— Да дам я тебе, успокойся, — и фыркает раздраженно на ехидный смешок божества, — как дитя малое.

— А сам-то, — подначивает Ванмин, получая свою парочку леденцов, которую тут же закидывает в рот.

Ин Цзиньлуна тем временем замечает Сяо Хуа, которая вспомнила, что у нее и для него припасен гостинец. Да только руки у мальчишки оказались все заняты. Она смеется.

— Ты чего застыл? — Девушка демонстрирует бумажный сверток. — У меня для тебя кое-что есть.

— Для меня? — Цзиньлун растерянно смотрит на нее и на свои руки.

— Не можешь выбрать, что попробовать первым? — фыркает девушка. — Сначала нужно позавтракать в любом случае.

— Нет, это не мое, — качает головой Ин Цзиньлун, — это дали мне учитель и Сяо Юэ...

— Вот глупый! – Сяо Хуа всплескивает руками. — Это же угощение, они тебя угостили! Ты можешь это все съесть, разве не очевидно?

— И учитель тоже? — будто не веря самому себе, переспрашивает мальчик.

— Ну конечно! — Девушка ловко разворачивает бумажный сверток, в котором оказываются остывшие жареные каштаны. — Клади леденцы сюда, пока они не слиплись в твоих руках! И давай-ка уберем это все до завтрака, потом уже сам решишь, чем угощаться будешь.

Ин Цзиньлун послушно перекладывает сладость к каштанам и отдает хурму, которую они вместе со свертком убирают на полку в кухне, откуда мальчик потом сможет в любой момент их забрать. Все-таки очень странно проснуться и внезапно буквально ни за что получить столько угощений, к тому же от учителя тоже...

— Будешь помогать мне готовить, — весело постанавливает Сяо Хуа, протягивая Ин Цзиньлуну кухонный нож, — только осторожнее, бабушка рассказала мне, как ты вчера обжегся.

— Я был невнимательным, — бурчит Цзиньлун, принимаясь за дело, — но учитель принес лекарство для меня.

— Ну и правильно: и так безрукий, еще и покалеченным бы остался, — беззлобно подтрунивает девушка.

Она кидает в воду, кипящую в котелке, специи, но быстро что-то воспоминает, и, ойкнув, принимается вылавливать палочками из воды стручки красного перца.

— Совсем забыла! — она несильно шлепает себя ладонью по лбу.

— Что такое? — удивленно интересуется Ин Цзиньлун, смотря на дымящийся перец в плошке, быстро выдворенный из котелка ловкой девушкой.

— А ты не знаешь? — посмеивается Сяо Хуа. — Тебе когда-нибудь доводилось готовить своему учителю?

— Н-нет, — неуверенно мямлит мальчик, опуская глаза: даже пожелай он того, его ни за что не допустили бы к готовке для наставника.

Сяо Хуа весело хихикает.

— Учителя твоего не накормишь, — выдает она, — он не ест ни острое, ни слишком соленое или слишком кислое, кроме того, даже мясо из тарелки выбирает!

Последним фактом девушка оказалась возмущена больше всего.

— Я как-то слишком много имбиря в суп положила — он даже пробовать отказался! А как в сахаре чистый имбирь есть, так пожалуйста! — она недовольно фыркает, отправляя в будущий бульон аккуратно нарезанные Ин Цзиньлуном овощи.

Мальчик замирает, смотря на бурлящую воду и думая о том, что его собственный учитель на деле оказался ему совершенно не знаком. Все, что мальчишке до этих пор было ведомо, — всего лишь маска отстраненного бессмертного, привычная каждому ученику в ордене. Что любит и ненавидит этот человек? Что может заставить его улыбнуться, а что – отпрянуть в отвращении? Говоря начистоту, Ин Цзиньлун никогда не задумывался о своем наставнике в подобном ключе. Разве не эгоистично?

«Учитель, — думает он, незаметно сжимая кулаки, — я обязательно исправлюсь, вот увидите!»

Хорошо, что Мэй Юншэн о мыслях своего ученика остается в полном неведении: его вполне устраивает нынешнее положение дел, и открываться главному герою со своей человеческой стороны он не торопится. Это еще к чему? Он не против оставаться картонкой на заднем плане, главное, в огонь не бросайте по окончании представления.

За завтраком он ловит на себе взгляды Ин Цзиньлуна и пытается угадать, что снова взбрело в голову ученику. Стоит взглянуть в ответ — тот быстро отводит глаза и вообще смотрит в свою тарелку, будто ничего интереснее супа в своей жизни не видел. Что за проблемный ребенок! Мэй Юншэну еще не раз придется произнести эти слова про себя, и подобные перспективы оптимизма отнюдь не внушают.

— Как вам? — игнорируя недовольную бабушку, щебечет Сяо Хуа, когда Юншэн пробует рисовую клецку из бульона.

— Как всегда, очень вкусно, — вежливо улыбается заклинатель.

— Мне А-Лун помогал! — выдает девушка, бросая взгляд на обескураженного Ин Цзиньлуна.

— Я рад, что вы нашли общий язык, — бессмертный старается выдержать нейтральный тон, несколько не разделяющий чужого энтузиазма, — надеюсь, он и впредь будет тебе хорошим помощником. Повнимательнее приглядывай за ним на кухне.

— Конечно! – Сяо Хуа радостно улыбается и непринужденно меняет тему. — Жалко, что вы не поехали в город, на ярмарке было так славно!

— Ты повеселилась — это главное, — старейшина качает головой.

Он раздумывал отправиться в город, но в одиночку. Не то чтобы он находил общество Сяо Хуа и ее отца обременительным, но поездки в чьей-либо компании были не совсем в его характере. Кроме того, он прекрасно понимает, что отправься он туда с девушкой, то скорее всего играл бы роль ее няньки, а это совсем не то, что он считает хорошим времяпровождением. Путешествовать без ответственности на своих плечах куда более приятно.

— Жалко, что с папиным другом не встретились, — Сяо Хуа вздыхает, перебирая овощи в своей тарелке. — Представляете, он будто сквозь землю провалился!

— То есть? — аккуратно уточняет Мэй Юншэн, хорошо усвоив, что люди в этих местах просто так никуда не деваются.

— Ну-у, — тянет девушка, отложив палочки, — помните, я рассказывала, что мы задержались из-за того, что нужно было помочь знакомому?

— Помню, — кивает Юншэн, припоминая, что в прошлый раз Сяо Хуа с отцом вернулись из города существенно позже, чем собирались. 

— Тогда мы с отцом помогали господину Чжэ, тому самому папиному другу, с делами в лавке: его жена отправилась к матери и не вернулась, а один он не справлялся. А на сей раз, вот те на, он и сам куда-то запропастился! — девушка стучит ладонью по столу.

— Сяо Хуа! – ругается ее бабушка. — Хватит за столом страсти рассказывать! Или ешь, или иди посуду мой, коли не голодная!

Против непререкаемого авторитета Сяо Юэ выступать никто не решается, и девушкин рассказ обрывается. Но это не значит, что ему не удается зацепить Мэй Юншэна; он какое-то время пытается выкинуть странное событие из головы, но к концу завтрака прочно укрепляется в мысли, что в городе творится что-то неладное. И, скажите на милость, какое ему до этого дело? Никакого же совершенно!

Но свою порцию он не доедает и удаляется в глубокой задумчивости под ворчание Сяо Юэ на внучку, что, мол, она аппетит бессмертному испортила. Глупости!

Ну хорошо, понятно, почему Мэй Юншэн не смог пройти мимо исчезновения отца Сяо Хуа. Но с городом-то что? Незнакомые и далекие ему люди, до города около дня пешего пути, кроме того, большое население — с любым человеком может произойти что угодно, мало ли какие у этого неведомого господина Чжэ могли сыскаться недоброжелатели.

Но все равно как-то тревожно. А что, если Сяо Хуа с отцом в один прекрасный день тоже не вернутся? И на сей раз Мэй Юншэн будет полностью бессилен.

Даже если ему плевать на судьбу незнакомцев, есть люди, которые стали далеко не безразличны старейшине.

— Чую, ничем хорошим это не обернется, — доверительно сообщает Мэй Юншэн низкому небу над своей головой, не найдя под рукой иного более понимающего собеседника.

С бытовыми мелочами обеим Сяо без сомнений поможет Ин Цзиньлун, поэтому старейшина полагает, что может успокоить свои мысли любимым занятием — ничегонеделанием. И по своему обыкновению уходит в лес, решая, что человеческие беды ничто по сравнению с величием и спокойствием природы.

Если бы Мэй Юншэна можно было назвать супергероем, то его особой способностью явно стало бы избегание. Он легко забывает о проблемах, слушая пение птиц и шепот мерзлой земли, идет туда, куда уводят его чувства, остро ощущая себя частью этого мира и одновременно растворяясь в нем.

Если твое «Я» — это снег и горы, то о каких тревогах вообще может идти речь? Что может приводить в смятение твои мысли, если они — студеный ручей, петляющий меж камней? Мэй Юншэн наполнен сиянием снега и песнями северных ветров; они нежно касаются его волос и лица, унося с собой человеческое тепло, словно делая бессмертного иным существом, сотканным из энергии природы, далеким от человеческого мира и его страстей.

Шаг за шагом, все дальше от дома.

Сяо Хуа, привычную к исчезновениям Мэй Юншэна, не слишком волнует его отсутствие на следующий день — она привычно помогает бабушке по дому и даже не думает беспокоиться о пропаже. А вот Ин Цзиньлун к такому оказывается решительно не готов. Он целый день терпеливо ждет, пока учитель вернется с прогулки, и ночь проводит без сна, ворочаясь в постели и все вслушиваясь в ночную тишину в надежде расслышать шаги.

Поэтому наутро девушка натыкается на Ин Цзиньлуна в потрясающе несобранном состоянии. Тот пытается справиться с учебным писанием, но отсутствие концентрации делает и без того сложную задачу просто невыполнимой.

— А-Лун! — Сяо Хуа заглядывает через плечо мальчика, пытаясь понять, почему тот так неважно выглядит. — Что случилось? Ты заболел?

Цзиньлун, не привыкший к столь мягкому обращению, тревожно вздрагивает.

— Сяо Хуа, — он поднимает глаза на старшую, безнадежно захлопывая книгу, — ты не знаешь, куда пропал учитель? Он вчера ушел и не вернулся даже ночью...

— Можно сказать, что знаю, — смеется она. — Он частенько уходит в лес и пропадает на несколько дней. Не переживай, он вернется.

— Куда он пошел? — жалобно спрашивает Ин Цзиньлун, сознания которого явно не достигло «не переживай».

— Кто знает, — пожимает плечами Сяо Хуа. — Просто ходит по лесу, может быть, медитирует где-то.

Подобное не слишком успокаивает ученика, чьи мысли в последнее время полностью занял учитель, душу которого никак не получается разгадать. Он словно драгоценный камень — в тени и на солнце оборачивающийся разными цветами. Что-то, к чему Ин Цзиньлуну запрещено прикасаться, но за чем вечно следует его взгляд. И вот Мэй Юншэн просто-напросто исчезает из его поля зрения, и все, что говорят мальчику: «не переживай». Ах, если бы он мог!

Учеба оказывается забыта, и даже хлопоты не помогают отвлечься. Ин Цзиньлун в попытке поднять себе настроение пробует один из леденцов, подаренных учителем, но добивается лишь того, что нервно сгрызает конфету, почти не почувствовав вкуса. Какое расточительство!

Через несколько суток его терпение лопается.

— Сяо Хуа, я отправлюсь за учителем, — предупреждает Цзиньлун на закате, одеваясь потеплее для похода в лес: за минувшее время успело заметно похолодать.

И оттого, даже зная, что для бессмертного погода ничего не значит, мальчик больше не в силах смирять свое сердце. Что можно забыть в лесу на столь долгое время? Куньлунь — неподходящее место для длительных медитаций вроде тех, что зовутся медитациями-за-закрытыми-дверями. Само окружение против того, чтобы заклинатели черпали свою силу из него, немыслимо пытаться пересилить его в течение столь долгого времени!

— Да куда ты пойдешь! Ни учителя не отыщешь, да и сам потеряешься! — Сяо Хуа хватает Цзиньлуна за одежду. — Доставишь хлопот, и будет он на тебя ругаться!

Хоть эти слова и действуют на мальчика, он все равно упрямо поджимает губы и пытается аккуратно отстраниться от старшей.

— Я не потеряюсь, честное словно. Просто уже не могу смирно дожидаться учителя: его слишком долго нет.

Девушка, пусть и волнуется за Ин Цзиньлуна, смиряется и отступает. В худшем случае сам-то Мэй Юншэн должен будет разыскать своего ученика, раз и отца ее смог найти запросто.

— Если не найдешь его до ночи, обязательно возвращайся, — сдается она. — Я не хочу, чтобы бабушка ругалась на меня из-за того, что я слишком мягкосердечная с тобой.

Ин Цзиньлун благодарно склоняет голову и спешит на поиски учителя, отчаянно желая замедлить время. Почему учитель исчез так внезапно, не сказав ни слова? Даже если это на него так похоже, даже если из-за едва проявленной мягкости его нерадивый ученик надеется теперь слишком на многое. Но все-таки! Сердце мальчика тревожно трепещет, когда он бредет по нетронутому снегу в чащу, надеясь лишь на призрачную удачу.

Лес не кажется совсем уж неприветливым, но холод насмешливо щиплет за краснеющие щеки, а ветки пытаются закинуть снега за шиворот, словно специально над ним подшучивая. Куньлунь такое место... Ин Цзиньлун осознает, что оно очень мило его учителю, но, если честно, все равно не может понять отчего. Разве в Айне не так же красиво? Только тепло еще ко всему прочему, и придется потрудиться, чтобы потеряться там.

Белая пелена крадет звуки, и мальчик слышит лишь свое дыхание, когда устает идти по снегу. Он ступает легко и почти не проваливается по колено, как случилось бы с обыкновенным человеком, но его умений все еще недостаточно, чтобы гулять по тонкой ледяной корочке, не прикладывая никаких усилий. Его учитель действительно потрясающий!

Когда сумерки становятся насыщенно синего цвета, Ин Цзиньлун утомленно приваливается к стволу и чувствует, что готов начать позорно хныкать. Вопреки распространенному тропу, главный герой был достаточно чувствительным ребенком, прежде чем запереть все чувства внутри в более взрослом возрасте. Но оттого он остается не менее старательным и не собирается сдаваться так просто. Он не вернется к ночи, если это потребуется, прости, сестрица Сяо Хуа.

— Учитель, пожалуйста, найдитесь, — грустно вздыхает он, продолжая свой путь.

Где-то совсем близко ухает сова, и Цзиньлуну кажется, что она смеется над ним. Он не знает, где птица, но поднимает лицо вверх, пытаясь различить ее в высоких ветвях.

— Лучше бы помогла, — бурчит он, заходя все дальше и дальше.

Вместо нарастающего беспокойства в нем крепнет чувство, что еще немножко, еще совсем чуть-чуть и он отыщет Мэй Юншэна. Станет ли он ругаться на своего беспокойного ученика за самоуправство? Пусть ругается! Ин Цзиньлун будет терпеть и не скажет ни слова в свою защиту.

Лес решает смилостивиться над мальчиком, в конце концов проникаясь его пустым упорством, и спустя еще какое-то время своего по большому счету бессмысленного путешествия Цзиньлун различает средь деревьев светлый силуэт. Ничуть не сомневаясь, ученик со всех ног устремляется к нему, спотыкаясь и чуть ли не падая.

— Учитель!

Это действительно оказывается Мэй Юншэн, застывший посреди леса с поднятым к небу взором. Уже показавшаяся на небосклоне луна мягко обнимает его своим светом, и в ее холодном свечении бессмертный похож на фигуру изо льда. На его одежде, волосах и ресницах серебрится иней, а неуловимое дыхание — такое же холодное, как и мир вокруг — не оборачивается паром, словно учитель действительно не живой человек, а идеально исполненная статуя.

— Учитель...

Снова зовя старейшину, Ин Цзиньлун робко хватается за его рукав, не зная, действительно ли правильно он поступает, смея тревожить наставника. Его вид восхищает и волнует, одновременно тревожа, — он не отзывается, все еще безмолвно смотря в небо. В его глазах отражается луна, и оттого взгляд кажется пустым и бездонным.

— Учитель, прошу вас, отзовитесь! — наперекор своим волнениям, мальчик проявляет настойчивость, ощутимо дернув за ткань.

На сей раз Мэй Юншэн вздрагивает, стряхивая с себя заиндевелое оцепенение: растерянно оглядывается вокруг, едва находя в себе себя, и наконец замечает Ин Цзиньлуна, вцепившегося в его одежду.

— Цзиньлун? — тихо спрашивает старейшина. — Что ты здесь забыл?

— Я искал вас! – честно признается ученик. — Вас не было четыре дня, и я...

Мэй Юншэну не требуется продолжение, чтобы понять, что главный герой просто-напросто не вытерпел. У него шило в одном месте или что? Мало того, что в ссылку за наставником увязался, так еще и в лес за ним пошел, вот же напасть. И ведь была у старейшины мысль, что настойчивый мальчишка его отыщет, даже если он сбежит от него в самую глушь и закопается под снег. Что ж, отчасти это правда. С той лишь разницей, что учитель никуда от него не закапывался. Пока что.

— Ты меня нашел, — вопреки ожиданиям спокойно и беззлобно отзывается бессмертный, — молодец.

Ин Цзиньлун честно ждет, что его хотя бы отчитают за своеволие, но этого не происходит. Мэй Юншэн, все еще немного заторможенный, делает шаг с места, заставляя свое тело проснуться, и чувствует, как начинает теплеть изнутри — его «человечность» постепенно возвращается, выходя из своеобразного анабиоза.

— Пошли домой, — учитель указывает рукой в сторону, совсем не туда, откуда пришел его ученик.

Сбившийся Ин Цзиньлун мог поклясться, что шел все время прямо, никуда не сворачивая, но, похоже, у леса оказались другие планы относительно его пути. Мальчик подозревает, что это место, вдоволь наигравшись с ним, просто позволило найти учителя, поэтому он шепчет безмолвное «спасибо» одними губами и едва заметно кивает, оборачиваясь к чаще, когда Мэй Юншэн уходит вперед, поманив ученика за собой.

— Впредь так не делай, — через некоторое время подает голос наставник, кидая взгляд на поравнявшегося с ним Цзиньлуна.

Тот не знает, что ответить. «Я постараюсь, учитель»? Тогда это будет звучать так, словно Ин Цзиньлун готов заранее его ослушаться. Пообещать больше ни за что не следовать за наставником, если он не просил об этом? Тогда мальчику придется соврать с полным осознанием того, что он говорит неправду. Такого бесстыдства в себе найти он сейчас не может.

Мэй Юншэн предельно устало вздыхает, в душе спрашивая, за что ему это все. «Это все» — один единственный ребенок, главный, блин, герой на всю голову.

— Ты будешь наказан, если ослушаешься меня, — нечестно пользуясь собственным авторитетом и признав собственное бессилие по воспитательной части, предупреждает бессмертный.

— Я понимаю, — кивает Ин Цзиньлун, упертый, ей богу, как стадо баранов, — я заслуживаю наказания.

— Как будто это что-то в тебе изменит, — не выдерживает Мэй Юншэн, несдержанно демонстрируя крайнее недовольство, — ты понимаешь, что твоя глупость стоит мне душевного равновесия?

Он, раздраженно вздыхая, кидает хмурый взгляд на плетущегося рядом и явно уставшего мальчишку. Учитель, вообще-то, тоже устал от этих глупостей! Он ими по горло сыт! Мало того, что его побег превратился в сущий идиотизм, так еще и наедине с собой без головной боли не побыть!

Ин Цзиньлун глядит побитой собачонкой и сглатывает вставший в горле ком. Он действительно не нужен учителю, как он мог забыть? То, что Мэй Юншэн банально убегает от ответственности, мальчишка принял за подтверждение собственной ущербности в глазах учителя. Едва сдерживая желание расплакаться и называя себя наивным дураком в уме, Ин Цзиньлун спотыкается и на сей раз падает лицом прямо в снег.

Мэй Юншэн, заметив это, возводит очи горе́, но помогает ему подняться, осторожно убирая снег с лица ученика холодными руками, снова демонстрируя слишком много себя таким, каким он является, а не каким должен быть.

— Возьми себя в руки, — настойчиво говорит он, смотря в темные блестящие из-за непролитых слез глаза.

— Да, учитель.

Их триумфальное возвращение домой проходит под такое привычное ворчание Сяо Юэ, которая не смогла найти Ин Цзиньлуна после наступления темноты, и поэтому теперь крепко ругалась, неодобрительно поглядывая почему-то на Мэй Юншэна. А он-то что?! Не он же вдолбил в его буйную голову идею сунуться в лес на исходе дня!

— Не местные, а все по лесу шастаете! — старшая Сяо упирает руки в бока и недовольно грозит пальцем мальчишке. — Тоже мне, помощник, все нервы истрепал!

Да-да, так его! Порцию нравоучений Ин Цзиньлун заслужил сполна, и коль уж у его учителя нет никакого желания строить из себя кару небесную, то пусть уж грозная старушка его пропесочит как следует. Мэй Юншэн ей за это даже спасибо при случае скажет.

— Я виноват, — покорно кивает ученик, но раскаивающимся не выглядит.

Ну как же, свое желание он исполнил, пусть и эгоистичное до крайности. Он готов еще хоть сотню лет блуждать в лесу, а потом упасть в снег перед учителем, лишь бы тот только снова помог ему подняться и мягко провел руками по его лицу. Но вновь рассчитывать на подобную оказию не приходится — чего доброго, разозлит еще, и не на шутку на сей раз. Что Ин Цзиньлун будет делать, если его существование снова начнут игнорировать до тех пор, пока не нужно будет на ком-нибудь сорваться и отвесить оплеуху?

Мэй Юншэн с радостью послушал бы еще, как Сяо Юэ доблестно исполняет роль воспитательницы за него, но после всего времени, проведенного в чаще леса, бессмертный никак не может отогреться и полностью выйти из оцепенения — словно его мысли и эмоции все еще покрыты тонкой нетающей коркой и не касаются его сердца в полной мере. В чем-то это даже неплохо, но сейчас старейшине отчего-то не хочется себя так чувствовать.

— Я бы хотел еще немного задержать ваш отход ко сну, — начинает он, наконец-то выходя из роли безмолвного зрителя, — мне кое-что нужно.

— Куда уж мне в скором времени уснуть, — отмахивается Сяо Юэ от любезностей. — Чего желаете?

— Согрейте мне горячей воды для купания, я замерз, — говорит старейшина.

— Стало быть, тогда и отвар вам приготовить надобно, — вздыхает старушка. — Ин Цзиньлун, а ну-ка пойдем, работай, коль на ночь глядя не спится!

Лишенный такой привычной вещи, как водопровод, первое время Мэй Юншэн откровенно тосковал от невозможности в любой момент времени посидеть в теплой водице с книгой, пока та не остынет, а он сам не покроется водорослями (метафорически, естественно). Но постепенно смирился со здоровенной деревянной бадьей, которая теперь стала неизменной спутницей его банных процедур. Ах, есть ли в этом мире горячие источники? Тогда бы Юншэн непременно отыскал свой рай на земле. Особенно, если там еще протагонисты не водятся!

Зато Сяо Юэ знает, как заварить успокаивающий травяной сбор для его купания, и кроме того — для его волос. Мэй Юншэн по началу честно готовился к нескончаемым страданиям с такой-то длиной, но старушка оказалась не иначе как волшебницей, и волосы после ее отвара вели себя самым наилучшим образом, совершенно не путаясь и расчесываясь без малейших проблем. Минус одна проблема, это радует.

Ин Цзиньлун послушно притаскивает бадью размером больше себя самого, а потом доблестно таскает воду, пока Мэй Юншэн сидит с писанием и откровенно злорадствует. Бессовестная эксплуатация главного героя? А то! Пусть отрабатывает потраченные на себя нервные клетки.

Когда работа мальчика закончена, является Сяо Юэ и вливает кувшин отвара в воду, отчего комната наполняется терпковатым травным благоуханием. Из всего букета Мэй Юншэн честно различает только лаванду и что-то мятное.

— Отогревайтесь, — наконец добродушно напутствует она, — шебутной у вас ученик да неплохой.

Когда за ней закрывается дверь, старейшина поспешно раздевается и с наслаждением опускается в горячую воду. Хорошо-то как! Его оцепенение тает, словно кубик льда в горячем чае, а тело наконец-то наполняется блаженной расслабленностью. Сложно оставаться в плохом настроении, когда так и тянет разомлеть от убаюкивающего приятного запаха, исходящего от воды. Ну точно волшебница эта старшая Сяо, иного и не скажешь.

Тем временем Сяо Юэ готовит второй кувшин с другим сбором для бессмертного, отдавая распоряжения.

— Как остынет — ступай к учителю и отдай ему кувшин. И вот еще, — она достает простой гребень и отдает его мальчику, — поможешь ему, как он закончит. Воду вынесешь, бадью на место вернешь.

— Я? Помогу? — он неуверенно вертит гребень в руках.

— Только осторожно расчесывай, — как самую простую вещь в мире говорит старшая Сяо, не зная, в какое смятение вгоняет мальчишку своими словами, — у учителя твоего волосы послушные, легко управиться. Только не запутай их еще больше; не получится — сразу скажи, что не можешь.

— А как же вы? — Ин Цзиньлун стискивает вещицу в пальцах, не бог весть отчего чувствуя ужасное смущение.

— А я пойду спать, поздно уже, а дел завтра невпроворот. А ты выспись потом, так уж и быть. — Сяо Юэ невдомек о чужих душевных метаниях, и она просто отправляется в постель, наказав напоследок Ин Цзиньлуну все как следует прибрать.

Мэй Юншэн успевает полностью успокоить собственное сердце и сродниться с мыслью, что у него, вообще-то, все очень даже хорошо, когда в его дверь неслышно стучится ученик. К этому моменту Ин Цзиньлун успевает уж раз десять проверить, остыл ли отвар в кувшине, пытаясь то ли оттянуть, то ли приблизить момент, когда ему нужно заглянуть к учителю.

— Входи, — просто отзывается старейшина, не ожидая увидеть вместо Сяо Юэ мнущегося ученика.

— Учитель, я принес ваш отвар, — запинаясь выговаривает Ин Цзиньлун, едва отрывая взгляд от пола.

Стоит ему увидеть обнаженные плечи бессмертного, как он тут же снова опускает глаза, задерживая дыхание. Ему одновременно хочется и остаться, и исчезнуть, оттого он не может понять, что с ним творится.

— Ну? И чего ты застыл тогда? — интересуется Мэй Юншэн, поднимая из воды руку и протягивая ее к ученику. — Давай кувшин сюда.

Больше не говоря ни слова, мальчик быстро передает отвар бессмертному и стрелой вылетает из комнаты, хлопнув за собой дверью. Мэй Юншэн так и застывает. Ну и что это с ним снова такое? Чудной какой-то.

Он спокойно и неторопливо промывает собственные волосы, распутывая их пальцами. В мокром состоянии они смотрятся темнее, но все еще несравнимо светлее, чем у всех, кого старейшина знает. Интересно, почему так? Юншэн уже понял, что является кем-то иным, чем прочие заклинатели, и оттого, наверное, оригинальному персонажу так непросто жилось среди людей. Но что он такое?

— Я ничего про тебя не знаю, — шепчет он одними губами, смотря на неразборчивое отражение одного лишь силуэта в воде, — ты оставил меня без единого ответа.

Если честно, он никогда не хотел занимать место Мэй Юншэна, чтобы предотвратить его смерть. Намного лучше было бы стать кем-то, кто сможет обеспечить ему лучшую жизнь и защитить от несправедливости. Но возможно ли это, если оригинальному Мэй Юншэну в самом себе мирно не жилось? Если только ему одному под силу разобраться в клубке внутренних противоречий, что оказались еще более запутанными, чем изначально показалось читателю книги? В романе не было предыстории учителя главного героя, но Мэй Юншэн оказался куда глубже, чем отражено в книге, и, если о его прошлом ничего не написано, это не значит, что оно было вовсе не примечательным. Все ровно наоборот. 

Ладно. Какой прок думать об этом сейчас? Его решения ждет проблема с исчезновениями в близлежащем городке. Стоит ли действительно за это взяться? Звучит как пустая трата времени, но, Мэй Юншэн уверен, стоит повременить, и его начнет снедать беспокойство. Просто не пускать Сяо Хуа с отцом в город? Выглядит сущим идиотизмом, пока бессмертный сам не уверится, что дело злополучного господина Чжэ и его супруги не так просто.

Ну вот, в его голове теперь снова слишком много тревожных мыслей. Все, пора спать.

Уже одетый, он ждет, пока ученик расчешет его волосы отданным Сяо Юэ гребнем, и почти засыпает. Пальцы у Ин Цзиньлуна дрожат, и, кажется, он даже дышит через раз, но его учитель того совсем не замечает, балансируя на грани дремы. А мальчик бережно перебирает светлые волосы, понимая, что и не чаял когда-либо к ним прикоснуться. Разве может человек быть таким красивым буквально во всем?

— Ты закончил? — скоро спрашивает Мэй Юншэн, когда ученик замирает.

— Д-да! — тут же отзывается тот, поднимаясь со своего места и откланиваясь. — С-спокойной ночи, учитель!

Разомлевший Мэй Юншэн не сомневается, что эта ночь действительно будет для него спокойной.

Чего не скажешь об Ин Цзиньлуне, сердце которого готово выпрыгнуть из груди всякий раз, как он вспоминает свои прикосновения к учителю.