Пуская по ветру

Wrap me in designer sheets and trace along this frame,
Оберни меня дизайнерскими простынями и смотри на силуэт,
Ask me why they used to say the trouble was my name.
Спроси, почему раньше говорили, что Неприятности — моё имя.
I've been playing a fool since I stepped into the game,
Я строила из себя дурочку, едва вступила в игру,
Tell me I'm like Heaven, take the good Lord's name in vain.
Скажи, что я словно рай, упомяни имя Господа всуе.

But when I play my cards, keep 'em close to my chest,
Когда я разыгрываю свои карты, то крепко прижимаю их к груди,
Never fall in love, everybody loses the bet,
Никогда не влюбляюсь, ничья ставка не сыграет,
But underneath, I just need to forget,
Но в глубине души мне нужно кое-что забыть,
So come and get me undressed.
Давай, раздень меня.

А Джису смеётся, и голова безжалостно болит. Болит, ноет и топит, заставляет думать и вспоминать. И что-то внутри так яростно воет, стоит вспомнить его глаза, – такие глубокие и далёкие, как Тихого Океана волны. Холодные и солëные, как слëзы по этим щекам.

Всё вокруг крутится, сменяется киноплёнкой, – обнажëнные обстоятельства, что после прекратятся в бессоницу. А люди вокруг крутятся, смеются и танцуют. Влюбляются и дышат, и что-то в омуте этих глаз за мной наблюдащих корëжит меня на износ. Хочется в него впиться, вмазаться, встукнуться, – да так, чтобы не отделаться. Но внутри неумолимо болит, – чужое предательство. Измена и крики? Как это бессмысленно.

Внутри жжёт от вина, – и мыслей в кои-то веки нет. Блаженная пустота, и балкон, что подарит ответ. Луна оголëнная, дарит неяркий свет и мосты, что завтра сожжеными будут на куски.

Его губы сухие и жаркие, – меня ведёт.
Вот только почему ужасно колется под венами лëд. Он тот, что пророс изнутри? Разве возможно так людям любить? Неистово, жарко, до обнажëнности, – так пылко и огненно, до безнадëжности. О, я любила, но ничего в том не нашла. Простить не сумела, – забыла, но помню его глаза. Такие отчаянные, как крик в пустоту, – пустые и несчастные, как утонувший на глубину.

Скажи мне, пожалуйста, отчего люди любят? Разве это не безжалостно? Так губить доброту? О, я любила так жалостно, отдавая свою ему мольбу, но растоптал так крепко и ужасно, что не во век не найду жалости, простить его слова, во мне сломавшие что-то до хрупкого верное и теперь лишь потерянное.

Мне холодно. Это так от луны? Или от ветра колючего, что сдувает последнюю молву? О прощении и крике, – в ту бездну под окном. Те жалостливые крики, что хрипят под моим нутром.

Как твоё имя? Я не помню ни одного.
Сегодня мой праздник, но я чувствую, – дно. Так до дрожи пронзительно, – ты говоришь. Но увы, я не слышала ничего из твоих уст. У меня голова, – кружится и болит. Всё так перемешалось: люди, события и дни.
Мне хочется кричать, плакать и молится.

Но отчего же ты берёшь меня за руки? Льнëшь крепким телом, сжимая так яростно? Кости трещат, и в груди поселилась, – под рёбрами белыми молва о любви. Да, я пьяна, – и мы это знаем, но я так влюблена, что всё забываю.

На утро не вспомню, ни имени, ни адреса, – но тебя я запомню, как плейлист без названия.
Такой яркий и неудержный, – как ветер и дождь, и меня затопило им, никогда не найдешь.

И мне бы не жалеть, – о сбывшемся и нет уже, но отчего-то в голове крутится смесь. Мне так понравилось то, как ты говорил, – так громко и яростно мне о любви. Ты явно знавал в ней толк и мотив, – но мне не хватило тех кратких молитв. Мне бы хотелось, чтобы ты отыскал, то, что я запрятала давно за причалами, – бетонными и каменными, как пристань морских кораблей, но мне завтра так рано вставать на солнечный день.

Мы, может, не встретимся. Так чего же жалеть? Но ты умело сумел возгореть, – во мне неймётся тем ярким огнём, и я поклянусь, что он живее всех диких зверей.

Сегодня мне двадцать пять, но я так горю, что словно все годы уйдут на зарю. Мы так юны, и в чём-то не зрелые, но так явно даришь мне стрелы. Я ими бы ранила всех тех, кто меня. Но я же неправильно стреляю всегда. Всё мимо да около, – ни одного в точь. Так в чëм тогда смысл если не превозмочь? Всё это отчаянно. Так глупо и блëф.

Но мне так чаянно хотелось помочь. Себе, тебе и тем, кто кружится вдали, – под светом софитов морской глубины. Но это нечаянно, – желание вскачь. Всё это нечаянно, – и мне не под власть.

На утро я встану, – не вспомню о всём, и лишь твои метки возгорятся огнём.
Такие все алые, как мак и рубин, но моё тело алебастровый смог и чёрно-белый тинт. Всё это сойдёт, – через день или месяц, и я ни о чём не пожалею, – обо всём не упомню тогда в сплошь. Что было или не было, – ведь сейчас я пьяна. Но твоё имя крутится на кончике языке.

Мне так хочется тебя укусить, – но ты одиночество среди всей толпы. Я не и вспомню ни слога имён, но тебя я запомню, – клянусь на всём. На ветре этой летней ночи, жаркой и липкой, такой уж грохочущей чужими людьми. Басы, что стелятся вдоль всех полов, – меня покоряют, снисходя на весь мой урок. Там кто-то, по ту грань иглы, о чём-то поёт, неземной красоты. Но мы ведь так знаем, – нет ничего. Ничего по ту стороны грани от этого. Это блажь и угрюм, – всё люди так учатся принимать на яву.

Ох, что-то так крутится, – на языке. Но я так властно не даю сорваться мольбе. Мне бы так хочется, признаться во всём, – но всё так грохочется, что всё зажимает в узде. Моё эго – как тысячи стрел, и оно пронизывает пришедшего, отдавая бразды на расстрел. И ты бы умер, – но вот ведь беда, я всё так же не помню ни одного номера. Не позвоню. Не напишу. И не заплачу.

И всё это так жалостно, – вплоть до конца. Но как ты попал? Сюда? Так не вовремя. Я только забыла того гонца, что мне подарил всю ту горькую правду, – и вот здесь ты, наживую, как рана незажившая ни разу и никогда.

Ни имени, ни даты. Ни чести события, – и я так угрюмо забываю развитие. Той ночи голодной, и хладной постели, что под нами так животно нагревалась до градуса предела.
А ведь Ад наживую, – ты знаешь ведь что это? Когда тебя так неприветливо окунают в кровавую повесть, – о чужих судьбах и ошибках. Но есть ли мне дело до тех, кто всё мимо? И днём, и ночью, и во тьме холодной, – всё мимо, всё прочь, не жалея ногтей. Что так впиваются под самую кровь, – пуская так сурово незримую спесь. Мою, чью-либо, – всю и не счесть. Но так ведь грубо взбивать сразу всю резкую смесь. Из глупости и яда, – такую грубую смесь, – до самой капли испитую вместе.

Ты и я, – как одно единое.
Но только как раньше мы не победим.
Но разве я, – пьяная? Да знает лишь Бог. Но я ведь упрямая, – добьюсь ведь своего. Твоё тело так твёрдо, – как камень и сталь. И я как по маслу, расплескаясь в янтарь. Тягучий и жидкий, но жгучий, – тебе проберусь до самых костей. До сводов у лёгких, где жмётся весенняя оттепель.

И там ведь останусь. Ты слышишь? Там возгорю, – тем диким и алым, приносящим нужду. Таким неустанным, и ярким в сто крат, – ни во что не потушишь сей яркий и пламенный мой тебе дар. Я провяжусь, – пусть и лишусь головы, – но с тобою останусь, лишь позови.

Ох, что-то совсем подвела голова, – всё мысли галопом скачут кто куда.
А завтра на съёмки, – видит Бог я просплю. Но тебя не забыть, как самую необходимую нужду. Нужду ли в воде. Или в свете огня, – но мне тебя не забыть никогда.

А может смогли бы мы быть рождены в другом таком мире, – без этой вины? И ты, и я, и весь этот свет, – но никто больше не даст мне надобный ответ.

А я всё кружусь, меня ведёт всё всласть, – я скоро паду, сдавшись во всю твою власть. И ты ведь сожжешь, до самых руин, но как мне тогда возродиться в тени?

И всё же ты хоть мельком намекни, – какое же тебе имя дали враги? А родные или далёкие, как спутники, семьи и прочие чудаки? Как мне тебя звать вплоть до самой зари? Целуешься сносно, – я вся, как в огне.
Но возможно, что это, – воздань вся вине. Вине или винам, – ты сам уж реши. А мне всё так нечаянно отдастся в глуши, – такой шумной и складной, не то что вся я. Такая нескладная, – но вся для тебя.

Ломкая и громкая, – как битьë всего стекла, что в доме когда-то мать отдала. На память иль на хранение впредь, – надо было знать, что я не из тех. Кто лелеет и хранит, что ему воздают, потому однажды меня тот ублюдок смог так ничтожно разбить.

И мне бы не плакать, – да сил больше нет. Когда-нибудь снова мы встретимся во сне.

И всё же, ты хоть мельком намекни, – как звать тебя, чудо, после долгой войны? Да, я пьяна. Я признаю. Но что это значит для тебя, – в толк не возьму. Ты ветер или море? Чего же молчишь? Быть может ты волен говорить всё, что хранишь. Глаголить всё это, что впредь обернётся ничем, – ведь я ни запомню, что значит весь сей плен. Быть может однажды, я всё пойму, – но это, как прежде, не приведёт нас на войну.

Ты знаешь разве, что значит любить?
Что значит так преданно ждать той войны? Такой суровой, и выхода из которой нет, – но ты всё послушно идешь на сей бред.

О, да, я пьяна. Так что же теперь? Тебя это остановит? Ни разу, поверь. Пускай всё по ветру, – пусть несётся вдаль прочь. А мы с тобой вместе станцуем всю ночь.

И что же, всё так кончится в миг? С чьим-то тихим вмешательством, – и вот так вот уйдёшь? Пусть мы и обязательства не возвещали напрочь. Что же, это всё-таки ночь, – она всё простит и поможет превозмочь.

Да мне скоро опять, праздновать тридцать, через каких несчастных пять, – и, может ты прав, – я пьяна и в ничто. Но разве ведь это мне должно в чём-то помочь? Ни ты, ни я – не верим в Богов, так что же молчишь тогда в эту ночь? О чëм же ты молишь тогда перед сном? О, мне не познать всей трепетности слов.

Что же, наш час уже подошёл, – мне было так нужно оказать сей приëм. Спасибо все гости, что нашли этот час, чтобы придти и навестить меня в этот раз. Да, я где-то груба, а где-то слепа, но и я ведь когда-то верила в чудеса.

Ну что же, весь праздник подошёл вот к концу, – всем снова прощайте, и не кличайте беду. Я, чьё имя никогда не знавало свет, – точно знаю о чём говорю, попомните в век.

Как, ты мне шепчешь, тебя мне позвать? Увы, я не слышу, прости за эту труху, – разлетается прочь цветной чепухой. Всё сразу о вечном, и в тот же миг – всё ни о чём. Быть может, что завтра я вспомню о нём. А может не вспомню, и на то моей воли и нет, – остаётся взмолиться на первый ответ.

Well, you can take off all my clothes
Ты можешь снять с меня всю одежду,
And never see me naked,
Но так и не увидеть меня обнажённой,
See me for real.
Увидеть меня по-настоящему,
If you don't know my heart,
Если ты не узнаешь моё сердце,
You're never gonna break it,
То никогда не разобьёшь его,
Baby.
Малыш.
Tell me if it's safe to bare my soul,
Скажи мне, чтобы я не боялась обнажить душу,
I wanna show you my deepest secrets,
Я хочу показать тебе свои самые сокровенные тайны,
I think I'm ready to be exposed,
Кажется, я готова раскрыться,
I want you watching me
Я хочу, чтобы ты смотрел на меня,
When you can take off all my clothes
Когда сможешь снять с меня всю одежду
And really see me naked,
И увидеть меня обнажённой,
See me for real.
Увидеть меня по-настоящему.

Жизнь прожигая, я не жду ничего. Ни о чём не мечтаю и впредь не жду никого, – но он как-то однажды появляется там, где я бы не ждала обрести вновь свой очаг.

Он весь такой тёплый, – как тысяча солнц. За что же я заслужила весь этот приëм? Да, я не идеальна, и во мне есть изъян, – зато я живая на завесть всем вам. Во мне параметров дивной красоты, – зато есть издержки пусть, душевной, но знакомой ему тьмы.

Во всех нас есть она, – та самая душевная тьма. И горькая, и сладкая, – на любой вкус, что обнимает так сильно, что не разминуть. И люди ведь ругаются, отдаются во власть, – так чем же тогда вы отличаетесь от нас? Всем нам хочется быть для кого-то мечтой, – но мало у кого получается стать причиной мечтать. Я – не мечта. Даже не впредь, не близко, ни рядом, – где-то вдалеке прочь. Но, это и делает меня такой живой?

Я могу любить. Могу и нет. Могу ненавидеть. А могу и запеть. Так жалостно и страстно, но не о любви, – о том предательстве, что внутри так горит. Что же во мне видят те, кто не смог разглядеть всё то, что несу я и коли не в мочь? Коли всё прочее, лишь суета, и я лишь едва ли иду, подогоняя себя.

Что же, всё это пустое. Всё ни о чëм, – а меня ведь ждёт утро с новым днём.
Вечер удался, но сил моих больше нет, – я снова решаюсь забыться в вине.

Бокал за бокалом, – льётся чей-то смех. Но больше не вижу тех нужных мне свеч. Они так пылали, – карим огнём, меня раздевали на зависть почëм. Так согревали, как не смог кто другой, – и они позволяли не думать о нëм.

И лица чужие, что смотря сквозь толпу, – такие чуждые, что не вижу того. Того, кого так искала, – кажется, всю жизнь. Но вот ведь, – время настало, а я всё нет. Не вижу. Не слышу. Может быть, с ума я сошла, – создав его красоту первозданную и выгневив Всевышнего отца? Но была ли я верующей – не ответит никто, и сама я не помню, вот сколько воды утекло.

Но лицо это дивное? Снилось ли мне? Или всё-таки посчастливилось с ним познакомиться вне окна мирских забот, что проникают даже в редкий сон?

Такое милое, очень нежное лицо, на меня смотрящее, как на чудо Востока. Он весь красивый, – как сакральная жертва, что я принесу на радость богам. Возможно, он младше, но разве ж разница есть? Мне бы пустить всё по ветру, – всё, что у меня есть.

Всё это пустое. Всё ни о чём. Но вот ведь шутка, – как с палачëм. Он для меня счастье, – нагое плечо, где хочется спрятаться от чужих и всех прочих, твёрдящих, что я всего лишь – ничто.

Да. Я, как актриса, возможно и не удалась, – но что мой каркас стоил для вас? Все те мои на алтарь возданные "за что"? Или, возможно
возложенные на могилу "скажи мне, мама, что я не ничто?" Что вам отдаст вся эта гниль, – что льётся из Вас, как перебродившая пыль? Вы хоть что-то знаете? Обо мне? Вы никогда не бывали во мне, – на моём месте, в кресле или в ногах, в которых валялись я сама далеко не один раз. Я так молила, чтобы хоть раз хоть кто-то позвал меня не просто для вас. Да, я услада, – для всех ваших глаз. Красива и юна, и всё, как на показ. Чем живу и дышу вы знаете? Чем? Нет. Так перестаньте ко мне клеить чужие "зачем". Я не для вас, – и не для себя. Я, скорее для тех, кто не знает житья. В мирном очаге семейного бытия, – я точно из тех, с кем изменят вам мужья.

Вы думаете мне это всё в радость?
Ни разу, на самом деле, – всё это лишь в тягость.

Да я устала, – я не просто товар. Но даже весь этот вечер, – я не права. Всё ради того фильма, где я лишь звëзда, что раз вам мелькнула и пропала навсегда.

Я, как тот ветер, что обдувает лицо. Кому-то приятно. Кому-то, – ничто.

Но разве, приятель, я не ничто? Скажи мне, что видишь, смотря на лицо? Я разве красива, – или всё это ничто?

Ни красота, ни деньги, – не стоит считать, всё то, что никогда не было для вас.

Я так устала, – быть куклой времён, с которой играют все те, кому ни по чём. Ни по чём страдания и страхи, – они всё живут, не ведая стыда, и всё пробуя во вкус. Что им все люди, – ничего в мире вечного нет. Я тоже иллюзия, – твой ночной бред.

И съëмки закончатся, – а что же потом? Мы снова забудемся как под градуса вином?

Давай, прошепчи мне, что я – как яд. Тот самый смертельный, – но бьющий на угад. Когда-нибудь я смогу воскресить? Всех тех, кто однажды рискнул раскусить?

И люди, вся эта безликая толпа, на меня так смотрят, – как на личного зверька. Дивной и непокорный, почти как король, которого убьёт под апероль тот кому не достанется этот король.

Моë имя – Джису. О чём говорит?
Ты может услышишь все те забытые мольбы, – но если уж нет, то всё ни по чём. Я ведь ошиблась, – не в первой быть своим палачëм.

Иль нет? Что говоришь? Что слышишь как во мне воют киты? Как горит тот чудной замок, что ты воздвиг, коснувшись меня иначе, чем все те чёрные львы? Меня так не касался никто, – так ласково и мягко, как будто я – всё. Всё, что у него есть. Как будто я счастье, а не ядерная смесь.

Это так странно, – гореть вот так живьём. Но я вот я стою, не жалея о нём. Да, во мне говорят те пара бокалов, что испила в ночи, но ведь сие это всё правда, так отчего же молчишь? Тебе кажется, что я шучу? Вот так, на балконе, крича в пустоту?

Ты не знаешь, но мой голос охрип, – я слишком осипла от истраченных сил.
Да, я должна бы знать, что я старше тебя, – но что это даст? Всё пустота.

Может быть как-то мы встретимся днём? Когда не пьяна я и ты видишь всё. Все те изъяны, что скрывает та тьма, что нас окружает, как те облака. Они так похожи, – на чёрное кружево, а ты знаешь, как на кожу ластится оно? А хочешь проверить? На мне кружево, – такое же чёрное, как то, что на том. Небо молчит, и мы тоже молчим. Ах, жаль, что ты сжигаешь все эти мосты.

Может быть ты, – посланный нож. И я им вскрою вены, когда надоест всё. Но пока сейчас я не в силах смолчать, – может вновь поцелуешь так мягко меня?

Ты, – как сладости. Как дождь, мята и снег. И я тобой наслаждаюсь, – прямо как в сне.

Завтра вся магия сбежит отсель прочь. Но я я обещаю всё превозмочь. Все беды иль несчастья, – я ведь сильнее. Ты это так рьяно твердил мне в том полуобморочном сне.

Я просыпаюсь, – постель так пуста. Смятая, хладная, – я не слышу тебя. В квартире так тихо, – нет никого. Когда же ушли, все кто так рано пришёл?

If I let you leave the light on and I drop my guard,
Если я разрешу тебе оставить свет и отброшу осторожность,
Promise that you'll see me for my truth and not my scars.
Пообещай, что ты разглядишь мою правду, а не мои шрамы.

Мне двадцать пять. Я молода. Красива. Успешна. Юна и видна. И меж тем мысль, – как червячок, – поедает изнутри вызывая шок. Ты больше не явишься? Простыл весь твой след? Но как же звали тебя, мой неведомый мне? Ты, – как мир и спокойствие. Чарующий покой, – в буднях где никому не найти дар иной.

Я бы хотела, хотя бы на миг, вернуться туда, где стоял ты. Посмотреть на всё твоими глазами, – увидеть себя твоими устами. Какой я была? Пленила ль тебя? Или ты просто тогда перепутал берега?

Мы больше не встретимся? Это беда. И мне снова плохо, – как без тебя тогда.

Голова ещё кружится, хотя похмелье прошло, – но вот фотоспышки мне напоминают его. Согласился ли б ты выйти? В эту заснеженную даль? А со мною уехать в солнечный край?

Всё моё тело, – расписанный холст. Ты что же художник, или просто так срослось? Я бы запомнила каждый наш миг, если бы знала на утро, что всё, – чих. Раз и больше нет, – тебя и меня, и может давно пора поменять номера.

Да, я глупа, я признаю. Но разве бывает, – вот так на виду? Так странно чувствовать и ощущать, когда ещё пять минут заново была готова орать. Выть от тоски и шрамов, что кто-то нанёс, – теперь вот ирония, и не вспомнишь ведь кто.

Так бывает, – чтобы раз и весь мир, снова вращается вокруг нас двоих?

Ты мне ещё встретишься? Что ж так молчишь? Может быть хочешь сбежать, – сказав на прощание лишь "нарратив"?

Я для тебя смешная? Ты намекни. Я ведь актриса, сыграю как повелишь.

Хочешь, буду кроткой, как лань. Захочешь, строптивой, как гордая тигрица-мать. А, может, возжелаешь кого иного свидать? Так я многих знаю, – даю тебе слово понять. Ты лишь скажи, дай мне намëк – я обернусь, не узнаешь боле впрок.

Ох, всё несчастье. Пустое трепье. Я ведь всё знала, – ещё до того, как сбылось моё проклятье, неведомое ничто.

Это так грустно, – расставаться с тобой, – но значит так надо, и я лишь никто. Остановка на пару минут, что забудут потом.

Что же, я вновь стою, – под тем самым балконом, как в ту зиму, и мороз тех времён. Снова так холодно, – промерзла до самых костей. Но я так привыкла, так что не дрейфь.

Слышу вдруг шорох, – где-то там, позади. Быть может несчастный, что заблудился в ночи? Моё дело краткое, – повернуться лишь вспять, чтобы обнаружить тебя там опять.

Ты, значит, помнишь, как меня зовут? Отчего же столь грустно на меня так молчишь? Неужели не помнишь, что я – как хрусталь? Неправильно скажешь, и разобьюсь как искрошëнная сталь.

Дни без тебя кружились пятном, – все вокруг счастливы, но всё сожжено. Мне никто не дал, ни имени, ни снов, – и вспомнила лишь только твой лучистый нрав. Как уютный мой дом, теперь куда возвращаюсь лишь раз в пару дней. А знаешь зачем? Ну же, спроси почему. Узнай и услышь мою немую мольбу.

Потому что на каждом углу всё о тебе говорит, а я так устала считать все углы. На них натыкаюсь и ночью и днём, и как ни проснусь, – всё только о нём. О том, кто за одну так минуту складно похитил весь мой норов. Так где же ты был? Где скрывался весь этот год? И почему же ты помнишь, что сегодня, – оно?

Ты же не хочешь сказать, что пришёл лишь проститься, как и прошлый мой раз? Тебе, признайся честно, жалко меня? Это так гадко, – мне не нет до сих сил. И если так скажешь, – то лучше молчи.

Что ты там шепчешь? Поговорить? Сейчас? Вот так поздно, – на прошлый мотив?

Ладно, давай мы попробуем заново не разжечь те угли. А ты ведь не знаешь, как тлею ими я, – полыхаю на раскрас всей земли. Но я ведь одна?

Ты чувствуешь это? А сможешь сказать? Всё это мне выразить за просто так? Сможешь? А рискнёшь? Что ль правда пришёл рассказать о былом?

Чего же ты ждал, весь тот год пропадая везде? Откуда же ты вообще взялся в тот день?

Почему же так нежно целуешь меня. Разве ж так можно, – из огня да сюда? В этот самый момент, где есть ты лишь и я?

Тебе меня не жалко? Ни капли совсем? Ты меня так ломаешь, – что мне впредь не жить ведь совсем.

Почему же я позволяю? Отчего так таю маслом по огню? Что же ты делаешь со мной? Почему так жарко, когда с тобой одни, – на холоде лютом, среди середины зимы.

Чего же ты ждал? Весь этот год?
Отчего же так смотришь, что знобит от всего? Ты ведь знаешь, что не позволю себя вновь сломить. Либо со мной, либо уйди прочь, и не появляйся нигде, – затаись монстром в тенях, и не добивай сильней. Но не смей меня обмануть, – ты знаешь, ты слышал, я не прощаю чужую вину.

Сама не лгу, и лжи не терплю, – и если надумал, то не вешай пургу. Я могу разозлиться, а в гневе, – погибель. Ты умрёшь, и не найдешь после мирного покоя, – я пообещаю воздасть за ту войну, что во мне возжигаешь своими "приму".

Что же ты мне шепчешь жарко и пылко? О солнце и небе, и звёздах и луне? Разве знаем мы, что это значит друг для друга? Сможем ли доказать, что важнее, – простить или проститься, когда не ведаешь ничего из вне?

Я не прощаю обиды. Не прощаю людей. Но если ты поклянешься, – то уж приму, ты поверь. Пообещаю заветно и первым весенним цветком зацвету, – я яркая, и мы это знаем. Я глупая, – и это тоже ведь факт. Но я пылаю, и это всё для тебя. Поклянись мне так честно, как позволит твоя душа. Приму и поверю. Доверюсь сполна. И решившись отдаться, – забуду о прошлом, ему честь нашей встречи отдав так не годно.

Давай, прошепчи мне, что я – всё для тебя. И я оголюсь так, как изнывая просит душа. Покажу все шрамы и раны, – то, о чём скорбит по ночам моё тело, доверяясь снам о несчастье прошедших всех лет.
Я больше не пьяная, – и нам по пути. Так что, попробуй заново меня заслужи.

И я пущу всё по ветру, – ни о чём жалеть не буду. Тебя поцелую и замолчу. Закрою глаза.
Наконец-то я буду счастлива не где-то, а здесь и сейчас. И ты мне прошепчешь, прямо в глаза, – где солнце восходит, садится луна.

If I keep my distance, I can't connect with you,
Если я держу дистанцию, значит, я не могу сблизиться с тобой,
Lay my head on your chest and just surrender,
Положу голову на твою грудь и сдамся,
Just surrender to, you.
Сдамся тебе.
Naked - Ava Max