Глава 6. Разлом
Ветер на набережной был не свежим, а ледяным и влажным, словно пропитанным солью и чужими слезами. Он рвал с чаек их пронзительные крики, превращая их в предсмертные хрипы. Небо было белёсым, мертвенным, а море под ним — свинцовым, тяжелым, без единого просвета.
Они втроем сидели на сырой, холодной скамейке в маленьком сквере у моря. Миша ушел за кофе, оставив их в тягучем, невыносимом молчании. Елена курила, опершись локтями о колени. Ее пальцы, державшие сигарету, дрожали — не от нервов, а от постоянного, глубинного напряжения, будто внутри нее была натянута струна, готовая лопнуть. Даша видела это. Видела, как ее собственный свет болезненно отзывается на близость этого вечного надрыва.
Она больше не могла ждать.
— Ты привела меня сюда не просто так, — сказала Даша. Ее голос прозвучал глухо, натянуто, как тот самый нерв у Елены. — Не для морского воздуха.
Елена усмехнулась, не глядя на нее, выпуская струю едкого дыма в сторону волн.
— Ты быстро учишься. Распознавать ложь и полуправды. Скоро научишься видеть и чистую, голую ложь.
— Я нашла кое-что, — Даша не стала тянуть. Она достала из рюкзака не просто блокнот, а старую, потрепанную записную книжку, куда она переносила самые важные, самые страшные мысли. Она раскрыла ее на определенной странице. — «Вова» и «Вита». Они были в списке. В твоем старом списке. С твоей меткой рядом. Ты знала, что они там. Еще до того, как мы с Мишей туда попали.
Она не спрашивала. Она констатировала. Знала.
Елена замерла на секунду, затем резко, с какой-то звериной силой, швырнула окурок на мокрый асфальт и вдавила его каблуком в грязь, словно давила гадину. Долго молчала, глядя на море, но ее взгляд был пустым, обращенным внутрь, в ад собственных воспоминаний.
— Да, — наконец выдавила она. Всего одно слово. Оно упало между ними, как камень в могилу.
— И ничего не сделала, — голос Даши начал срываться, в горле вставал горящий, горький ком. Она видела их лица. Вову. Виту. Они не были абстракциями. Они были живыми людьми, которых она чуть не потеряла, которыми Миша чуть не пожертвовал. — Ты знала и ничего не сделала! Они могли бы навсегда там остаться! Они...
— Сделала.
Елена повернула к ней голову. И в ее глазах не было ни вины, ни сожаления. Ничего, кроме усталой, выжженной, как шлак, правды. Это было страшнее любой ярости.
— Я отдала их, чтобы закрыть тот коридор, — ее слова были плоскими, как чтение протокола. — Если бы я этого не сделала, если бы попыталась их вытащить, Тень вырвалась бы прямо в метро. В час пик. Сотни людей застряли бы навеки. Может, тысячи. Был выбор. Я его сделала.
— Ты могла предупредить! — крикнула Даша, и ее голос сорвался в надрывный шепот. Слезы горели в глазах, но она не давала им пролиться. — Могла попытаться! Мы же смогли! Они... они были живыми людьми, а не разменной монетой!
— Они не хотели выходить! — Голос Елены внезапно стал твердым и острым, как ее серебряный ключ. Он резал слух. — Они выбрали остаться! Ты думаешь, это романтика? Благородный выбор? Нет. Они просто испугались сделать шаг! Они предпочли знакомый кошмар незнакомому свету! Ты, с твоим чистым, неопытным сердцем, думаешь, что всех можно вытащить за ручку? Нельзя! Кто-то идет. Кто-то — нет. И пока ты маленькая, чистая девочка, ты этого не видишь. Не хочешь видеть. Я видела это двадцать лет. Каждый день. Каждую ночь.
Она замолчала, ее грудь тяжело вздымалась. Пальцы снова задрожали. Потом она добавила тише, но с той же стальной интонацией:
— Мой брат... тоже там. Я приходила к нему сотни раз. Умоляла. Уговаривала. Грозила. Он не пошел. Он... стал частью Тени. Его пустота теперь питает других. Если бы я тащила на себе каждого, кто не хочет идти... меня бы не осталось. Система требует плату. Всегда. И плата — это всегда чья-то душа.
Даша чувствовала, как внутри нее, в самой глубине метки, растет не холод, а нечто иное. Горячая, черная, ядовитая трещина. Ненависть. Не к Пожирателям. Не к Хозяину. К этой женщине. К ее усталой, неумолимой правде.
— Значит, ты решаешь за других, кто достоин спасения, а кто — нет? — прошипела она. — Ты играешь в Бога?
— Нет, — отрезала Елена. — Я решаю, кого я могу спасти, не погубив при этом десятки других. Это не одно и то же. Разницу ты поймешь, когда пройдешь еще пару-тройку кругов этого ада.
Она снова достала из кармана серебряный ключ. Провела пальцем по его зазубренным краям. На ее лице на мгновение мелькнула тень чего-то древнего — может, боли, может, сожаления.
— Ты думаешь, что я злодейка. Монстр. Может быть. Но без таких, как я, твой свет, твоя наивная вера, давно бы погасли, поглощенные хаосом. Я — плотина. Я сдерживаю потоп, пока такие, как ты, пытаются спасти каждого утопающего, не понимая, что он сам тянет тебя на дно.
— Я найду способ, — выдохнула Даша, и в ее голосе не осталось ничего, кроме этой новой, черной решимости. — Без твоей платы. Без твоих сделок.
Елена усмехнулась — устало, но в этот раз с оттенком чего-то, что могло бы быть уважением, если бы в ее мире для него оставалось место.
— Тогда ты станешь первой, кто смог обмануть систему. Или... последней, кто сгорел, пытаясь это сделать.
В этот момент вернулся Миша с тремя картонными стаканчиками. Он сразу увидел напряжение, натянутое, как струна, между ними. Уловил ядовитый холод в воздухе.
— Что случилось? — тихо спросил он.
— Мы только что увидели настоящие, неприкрытые правила этой игры, — ответила Даша, не отрывая взгляда от Елены. Ее глаза были сухими и горящими. — И я их не принимаю. Никогда не приму.
Елена встала, застегнула свое зеленое пальто на все пуговицы, будто облачаясь в доспехи.
— Тогда готовься, девочка. С этого момента мы не по одну сторону баррикады. Ты — угроза системе. А я — ее хранитель.
Она развернулась и ушла, не оглядываясь, растворившись в серой, безликой толпе на набережной. Даша смотрела ей вслед, сжимая блокнот так, что костяшки побелели. Она ощущала, как метка на ее ладони светится уже не мягким светом надежды, а холодным, острым, обжигающим пламенем вызова. Пламенем войны.
Миша положил руку ей на плечо.
— Ты готова? Ко всему, что будет дальше?
Даша кивнула, наконец сглотнув тот горький ком в горле. Ком, состоящий из ярости, боли и непоколебимой решимости.
— Да. Теперь — по-настоящему.