***
Сладость воздуха стала одной из тех мизерных деталей, которые никак не пробивались через пласты сверхпрочной обивки и без которой под ребрами жадно саднило, будто им не хватало чего-то натурального, не привезенного в тугих бочках и плотно забитых контейнерах под давлением, - все не то, на удивление, близко не стоит даже кислородная провизия, что пачками возиться «снизу» с удивительной на то пристальностью при отборе и фасовке, с наипоганнейшей привычкой цепляться ко всяким «микро» и «макро».
Дорогая щепетильность, с которой в лабораториях относятся к пробам, взятым на различных точках пересечений параллелей и меридианов - брать круглые и красивые цифры вроде глупой традиции - превращает процесс наполнения бака в туче важных наклеек, рамкам и цветам которых обучают еще в начальной школе, в цирк и акт сплошной демонстративности. Некачественная дрянь мешается с кристальными паровыми каплями над родниками, выхлопное облако пускает корни в пачку, сохранившую кисло-грязный аромат тропических джунглей - образцы паршивят на широкую руку куча дипломированных специалистов, да, впрочем, какое кому, собственно дело, если стайка полуобразованных молокососов опосля носится по коридорам самых грязных и отдаленных корпусов, перебрасывая бачки с десятками «взрывоопасно», «высокое давление», с вбитыми в башку на начальных еще курсах мильонами «нельзя» и громким «красный», - все нипочем, ручки и ножки в эластичных домашних скафандрах дергаются как в судорогах под корявищные звуковые волны техно последнего поколения. Какое кому, собственно, дело, если ни одна корка и ни одна пара «золотых ручек» отчаянно не справляется с тем, чтобы паковать эстетику. Они брезентом заворачивают литры молекул и атомов, с примесями или без них - все не имеет никакого значения, когда происходит состыковка, пересчет партии, распределение по корпусам и дальнейшее эксплуатация воздушных добавок.
Все не имеет никакого значения вне графиков и статистик.
Это - формальность дутая, которой только на ночь укачивать сопливых малюток - люди почти до нездорового любят цифры и галочки рядом со списком важных на сегодня, завтра или ближайшее «долго», если не «когда-нибудь» дел.
Юст пролетает по коридору, цепляясь за выдраенные, вылизанные до блеска перегородки, он машет своим миниатюрным пылесосом с бачком на пол-спины, замирает около лабораторной двери, недалеко от центрального трубного комплекса, где кипишь нарастает в геометрической прогрессии - эстеты вопят и пляшут над тем, сколько галлонов изыска они успели натащить на родных, почти собственных уже металлических горбах, а Юсту по боку. Он щурится в ультра косых очках на его ультра косом лице, чешет нос и отдавливает маленькую кнопку панели. Под довольное мурчание пылесоса машет полой трубкой, ребристая тушка которой выползает аж из-за спины, Юст под «вжух» и редкий «ширк» проезжающегося по полости трубы мелкого мусора глядит на то, как перекрывают ходы, как скручивают вместе отростки комплекса и пропихивают зубчики во все отверстия - со всеми новопоколенными причиндалами разбираются по свежеразработанному уставу в строгом согласии с параметрами проверок, инно-прости их господи-вации - Юст хлопает полувыпавшими из-за химозы ресницами.
То, что вкачивается пачками - маразм почти на грани с эстетикой, в этом чуть больше, чем дань памяти тем, кто пыжился в лаборантской, создавая единственной верный и правильный прообраз материнского набора молекул, не из которого мы выползли, но за которым выперли, который вытянул из бульона, отрастил кожу да кости. В Юста впихивали не космический патриотизм, но использовали его вроде как биолаборатории - его башка как инкубатор для семени гордости за поколение, которое заслуживает оставаться при жизни, но не мнить себя гарантом морали.
Юст читал книги, справки, статьи и делал выводы, что в принципе было необязательно, потому что жить с правдой было не легче, чем без нее, и информация будто всегда лежала на поверхности, плавала на подсознательном градусе, - чужие слова только давали ей плоть и кровь. Это должно было свернуть ему мозг, но тот уже отращивался под наклоном, поэтому, господи -
какому какое дело, если выживание требует развития, а развитие в гранях человеческой цивилизации - постепенное сращивание с техногенными инновациями, которые пашут в принципе вне зависимости от своих схем и функционала - на упрощении. А человек - существо чуткое и ранимое, он от пинка под зад летит по инерции.
Он приспосабливается к полету в никуда.
Пускай развитие - часы. Период, когда хомо сапиенсы отрастили себе мозги занимает в разы меньше последней четверти циферблата, время - синтетика, оно растягивается и сжимается, но не перекрывает пространство, не жрет его, не глотает, не размазывает по беззащитному строгому и материальному свою раскуроченную строгим ритмом тушу, своим «тик» и так» не пробивает в нем дырки. Оно - не разворот переплета, не страшное «до» и не не менее страшное «после».
Юст смотрит на то, как эта группа слюнтяев вкачивает бочки до упора, хлопает пузырчатыми перчатками по их синеватым пузам, и пытается найти рациональное объяснение тем процессам разложения, что явственно хлещут желчью из-под подсознательного пространства. Вроде заразы, неожиданно выползшей на свет божий бородавки, однажды вечером пробурляется вся дрянь - он сомневается, что хомо сапиенс отрастил себе мозг до должных параметров, - так кормят болячки, так загнивают в собственном бессилии, так лают без возможности разодрать до корня костей.
Какова продуктивность существования в гранях переосмысления пространства?
Любознательность убивает. Человек, откапывая в ней интеллектуальную эстетику, позволяет этому быть.
Водопады не взлетают в облака.
Консервированный воздух с слащеными под дубовый лес добавками, закваски под морской бриз и прочее месиво - клиника. Юст жалеет, что в его пылесборнике мешок уложен непродуктивной доисторической гармошкой - он бы выжрал весь второсортный о-два. Все эти выползшие из пробирки недо-N» и «полу-H». Он бы чисто из принципов задохнулся бы, не пяль на него из одиночных, выпиленных на гладких стальных боках иллюминаторах, Земля - перед ней было стыдно не улыбаться - хотя смысл? Что он скажет своей судорогой в мышцах - мать, твой воздух - дрянь, твои процессы - безвестная дичь, мы конденсируем такие смеси, на которые у тебя не хватит логики, мы комбинируем свежую стужу с диким бризом от трав джунглей кислотных оттенков, - хотя, конечно, Юста и на это не хватит, он не приравнивает себя к падали, бросающейся на каждый непроданный галлон, он просто хочет молча, ему без разницы, с какой скоростью, хочет, чтобы не Земля, чтобы «я породил тебя», чтобы -
они все в лучах фотонов, господи, - просто белая, несчастная дыра пространства, -
«я тебя и убью»
Солнце, на которое смотришь - белая дыра пространства, - она прожигает веки и оставляет цветастые под ними пятна, тающие на слизистой оболочке нефтяные пилюли, фиолетовые и охровые, идеально продавленные круги, оно расползается хищной кроной по длине земной окружности, выпячивает щупальца, швыряется кольями света в слои непробиваемого стекла. Ему нет никакого дела.
Если есть бог, неужели он до сих пор не нашел себе другое хобби?
Юст видит в чужом смехе и нелепом бормотании собственную петлю - мешанина из кучи слов сворачивается в рулон, закручивая промеж слоев своих одну такую нелепую, зависшую в пространстве фигурку, она проскальзывает змеей под ворот и туго дышит, утрамбовывая кольца.
Это звучит, как истерия, как грязная игра, как неосознанно брошенный вызов - Юст хочет видеть в этом какую-нибудь особенно извращенную иронию, - его мозги пропитались северным ветром, продулись до самых последних нейронов второсортными бризами и генномодифицированными ароматами свежего походного костерка в лесу. Юст выключает пылесос и волочит свою тушку по пространству отсека, прокапывая себе дорогу через слои «дождя» и «Альпийской свежести» - грязные Альпы, - это не тошнота, но одно общее отвращение духа, - грязные Альпы, - по крайней мере, по первости.
Ничтожество.
Он бурлит свой путь. Свое «сейчас» и «сейчас же» пропихивает в каждый хрип.
Юст - точка пространства. Одна из немногих потенциальных ее дыр и забвений. Латентный конец данного, финишная прямая бытия, - одна большая красивая цифра.
Юст думает «как же так?».
Он не в курсе где успел прогадать, потому что вместо мыслительного процесса - спираль из чужого туго скрученного втрое смеха.
Это не соизмеряется с той степенью профессионализма, которая называется привычкой, которая не дает им совершать фатальностей. Горный воздух пахнет, как ошибка природы. Свежевспаханная земля на слизистой носа - вроде туго запиханного по тюбикам паштета, самого дешевого и беспросветно дрянного, из тех, что в самых пробитых и взбухших контейнерах - не переваривается.
Роса на вкус как детство, которого не было.
Если развитие предполагает ступенчатый процесс водворения на высь, то вдоль и поперек, до единого каждый -
проклят.
Где, на какой из этих ступеней кто-то сказал «я хочу дышать кустами». «Я хочу насильственным образом пропихивать в легкие огромный и щедрый выдох леса», «глотать химозное», я «хочу», «хочу глотать химозное», - вроде капризного ребенка, вроде параноидального случая, это своя клиника - неумение сидеть на одном стуле ровно. И все в зверском своем симбиозе, в биологически-тканевой оболочке - существо нежное, ранимое и безнадежного глупое, проходящее период то ли детского неокрепшего изучения мира, то ли юношеского максимализма. Это просвещение на уровне потребления.
Высшее существо - это один большой кризис среднего возраста.
Юст - вроде минуса за скобкой, зажатого маленького символа между выпендрежными горбатыми тройками и добродушно-тупоголовыми четверками. Он не проползает в счет, потому что статистика правит массами, но единицы, -
единицы дохнут в округлении. Их не существует в пределах глобалистики, и пока запятые долбят предложения да точки вмазываются кляксами - что они, эти клятые апострофы? - они дышат миллиметрами между черными, грозными линиями и -
дело свое делают.
Жизнь не создается искусственно. Резиновый комплекс Гольджи, выращенные в пробирках митохондрии - наклейка «лабораторное детище» не обязывает называть это подобием, одной эволюционной ветки, внуком бульона. Это другое. Не «не то», но не для них.
Не для кого-либо.
Человек - либо «сверх», либо брак.
Юст выкручивает все колесики, и ему плевать, кто смотрит, - Земля или целый охранный блок, вылупившийся в камеры в ступоре. Это групповой шок на невкачанные ассоциации и нормы, на вирусную инфекцию, выкачанную из общей неосознанной чаши терпения и воплотившийся в одной пустой роже, выпускающей галлоны из труб, сквозь вырубленные сетки и фильтры. Словно диких, уродливых собак с перекошенными мордами, Юст выпускает искусственные Альпы на волю. Они уже жрут его носоглотку, когда он переваливает от одной бочки с концентрированными запасами к другой, когда игнорирует несколько весьма габаритных красных наклеек и вой сирены, когда переваливает себя в пространстве космического амбара, неловко цепляясь за рельефные червяки трубок и торчащие, вылизанные им несколько недель назад до зеркальной чистоты перила.
Юст - брак мизерный.
И глобальное «сверх» чего-то.
Если двуногие пакуют чемодан и сваливают с «круглой» - они не руководствуются каким-то особым постулатом норм, они не перерождаются, а все свое дерьмо послушно забирают с собой.
Двуногие - это кризис цивилизации жизни. Ее юношеский максимализм, по-своему экспрессивный и ранимый. Все его ресурсы направлены на выживание, но он старается это сделать в особо привлекательной форме.
Юст слышит писк блокируемых выходов и вентиляции, голос мадамы, объявляющей, что сканируются коридоры и все повороты в трубах. Альпы жрут легкие. Алоэ вера кусает бронхи, и Юст в какой-то момент застывает, не веря, что нолики - действительно просто контуры без смысла, ведь как так, ведь на его старческой памяти на ноликах и единицах всегда держалось многое.
Это постулат. Метафора.
Человек - существо ранимое
и безнадежно глупое.
Когда все входы и выходы светят большим «нет», «назад» и «в другой раз», когда по коридорам плывет охрана в противогазах, целый наряд на уборщика, закрывшего себя на убой в ароматной бане, на вылет идут взрывчатые концентраты.
Юст - катализатор.
Он делает ядерно-красным, огненно-жарким все.
Космический амбар сжирает вербу. Хризантемы и розы палит в крошку.
Земля смотрит в ответ
и не говорит
ни слова.