Глава 2. Проснулся не тем.
Сознание всплывало медленно, тягуче, как масло из старого двигателя.
Не из сна – из какой-то бездонной, липкой темноты, где время текло вспять или стояло на месте. Дима… или то, что когда-то было Димой… попытался открыть глаза. Веки были неподъемными, словно приваленные бетонной плитой. Сквозь щели просачивался нестерпимо яркий, чуждый свет. Не тусклый свет его замызганной однушки, а какой-то жаркий, желтый, насыщенный пылью. Первым пришел запах. Не перегар, не запах затхлости и пивных пробок.
Что-то плотное, сладковато-терпкое, смешанное с резкой химической нотой и едким потом. Чужой пот. Чужое тело. Звуки – не гул города, не перебранка во дворе. Какое-то стрекотание, пронзительные птичьи крики, сливающиеся в нестройный, незнакомый хор. И голоса. Говорили на языке, который рвал слух своей мелодичностью и полной, абсолютной непонятностью. Ни одной знакомой корки. Ни «пацаны», ни «нормас», ни даже матерного ядра.
Паника. Холодная, цепкая, как рука из того самого черного зеркала. Она сжала горло, которая тоже было… не его. Толще. Короче. Кожа под пальцами (пальцы! другие пальцы! короткие, с широкими ногтями) была темной, почти черной, липкой от влаги и этого странного запаха.
«Где я? Кто я? Мазурих? Это имя… как погоняло. Только хуже. Гораздо хуже.» Попытка сесть обернулась головокружительной слабостью. Мышцы, огромные, непривычные, не слушались. Он рухнул обратно на жесткое ложе, затянутое грубой тканью. Рядом раздался вскрик – высокий, женский. И тут его накрыло волной образов, обрывков чувств, не его воспоминаний. Толстая, добрая женщина с глазами, полными слез – Вишулика? Жена. Его жена? Жара.
Красная земля. Банановые листья. Боль, резкая, в виске, и темнота… давно, очень давно. Авария? Командир? Что за командир? Путаница. Хаос.
«Дима… Дмитрий Уксус… двор, пиво, уксусина… Сущности… Черное зеркало…» – эти мысли были островками в бурлящем океане чужих ощущений.
Ясными, но такими далекими, как сон после пробуждения. Кем он был?
Русским пацанчиком, задротом снов, который спрятался в зеркале? Или Мазурихом из Уганды, который провалялся в коме девятнадцать лет и теперь не помнит свою жизнь?
Женщина – Вишулика – что-то быстро, тревожно говорила, гладя его огромную, потную руку. Ее прикосновение было теплым, искренним, но чужим. До боли чужим. Он попытался заговорить. Горло скрипело, как несмазанная дверь. Вырвалось хриплое, нечленораздельное:
– Пива… вода… Скорее бы проснуться… Суки, они везде… Женщина вздрогнула, глаза ее округлились от ужаса. Она затараторила еще быстрее, обернувшись к дверному проему. Оттуда появился мужчина в белом халате, но не похожий на врачей из его больницы. Лицо серьезное, но в глазах – не врачебный интерес, а настороженность и усталость. Он что-то спросил у женщины, та закивала, указывая на него, на голову.
«Психи… они меня за психа держат. Потому что я говорю не на ихнем.
Потому что я… не он.» Врач приблизился, попытался заглянуть в глаза. Дима-Мазурих отвел взгляд. Боялся. Боялся, что в его глазах увидят не угандийца, а русского парня, потерянного во времени и пространстве. Боялся, что этот врач – один из Них, только в другом обличье. Ведь они находили его всегда.
– Мазурих? – спросил врач на ломаном английском, который Дима с трудом уловил. – Ты понимаешь? Суахили? Английский?
Дима молчал, уставившись в потолок из грубо сколоченных досок.
Откуда-то сверху доносилось шуршание. Крысы? Или что-то похуже? Он сжался внутри этого чужого, неповоротливого тела. Прятаться. Надо было прятаться. Но куда? В зеркало? Его здесь не было. В сон? Но сны теперь были другой ловушкой, дверью, которую он боялся открыть.
Вечером принесли еду. Какая-то каша с резким запахом и кусок мяса, от вида которого защемило под ложечкой. Вишулика пыталась накормить его с ложки, ласково приговаривая. Он отворачивался. Чужая еда. Чужой дом. Чужая жизнь. Ему хотелось пива. Хотя бы одного, ледяного, чтобы стекало по горлу, оглушая, возвращая хоть тень привычного ощущения. Но принесли воду в жестяной кружке. Она была теплой и пахла железом.
Ночью он не спал. Прислушивался к звукам за окном – крики неизвестных птиц, лай собак, далекая музыка. Прислушивался к звукам внутри – к тяжелому дыханию этого тела, к стуку чужого сердца в груди. И к тишине в голове, где когда-то бушевали форумы игр и шептались кошмары. Теперь была пустота, нарушаемая только обрывками фраз на суахили, которые всплывали из глубин памяти Мазуриха, как пузыри из болота.
«Дима Уксус… – подумал он с горькой усмешкой, которую не смог выразить на чужом лице. – Вот тебе и ответ за базар. Доответствовался. До зеркала допрятался.» На рассвете, когда жара еще не набрала силу, а в щели под дверью пробивался серый свет, он поднялся. С огромным усилием, опираясь на тумбочку, встал на неверные, чужие ноги. Шатко подошел к небольшому осколку зеркала, висевшему на стене. Оно было мутное, в пятнах. Но отражало достаточно.
Черное лицо. Широкий нос. Губы, которые он не мог заставить улыбнуться по-своему. Глаза… в них горел знакомый ужас. Ужас Димы, запертый в теле Мазуриха. Он поднял руку – большую, темную. Отражение повторило движение. Медленно, будто через силу. Но повторило.
«Это я. И это не я.» Сзади раздался вздох. Вишулика стояла в дверях, ее лицо светилось надеждой и страхом. Она что-то сказала мягко, протянув чашку с тем же терпким отваром.
Он взял чашку. Рука дрожала. Жидкость расплескалась. Он посмотрел на свое отражение, на женщину в дверях, на чужой мир за окном. Где-то там, за тысячу километров, в местных новостях писали про кому Дмитрия У . А здесь, в Уганде, вышел из комы Мазурих. Но кто вышел на самом деле?
«Прятки продолжаются, – подумал он, глядя в мутное стекло. – Но теперь я сам стал зеркалом. Черным зеркалом.» Он сделал глоток горького отвара. Это было не пиво. Но хотя бы не уксус.
Маленькая победа. Или просто передышка перед новым раундом пряток, где правил уже не он.