Глава4. Побег в чужой коже.
Больничная палата. Вернее, комната в сельской клинике, больше
похожая на сарай с побеленными стенами и ржавой койкой. Запах карболки
смешивался со сладковатой вонью тропической гнили и чем-то еще – страхом.
Рана на руке Мазуриха гноилась, несмотря на тряпки и какую-то зловонную
мазь, которую намазал местный фельдшер. Боль была постоянным,
пульсирующим фоном, напоминанием о цене сна. Вишулика не отходила. Ее
глаза, полные слез и немого упрека (зачем режешь себя? зачем пугаешь?), были
для него теперь не символом заботы, а маяком приближающейся гибели.
Каждый ее взгляд, каждое прикосновение – напоминание: Они найдут его
через нее. Через ее беспокойство, которое притягивало внимание, через ее 9
присутствие, которое не давало ему полностью сосредоточиться на
единственной задаче – не уснуть.
Три дня. Семьдесят два часа адского марафона на грани. Глаза слипались,
голова гудела, как улей. Он жевал горькие листья, которые принес фельдшер
"для успокоения" – они лишь вызывали тошноту. Он колол себя булавкой от
тряпки Вишулики, но боль притуплялась, тело привыкало к пытке. Сущности
не приходили. Не во сне. Они приходили в преддверии. Тени в углах палаты
сгущались в знакомые очертания, когда веки наливались свинцом. Шепот – не
на суахили, не на русском, а на языке чистого ужаса – нашептывал за спиной,
когда сознание начинало уплывать. Тик-так когтей по каменному полу
слышалось сквозь реальные звуки ночи за окном – крики гиен, стрекот цикад.
На четвертую ночь он был на грани срыва. Сознание тонуло в липкой
черной массе, несмотря на все усилия. Перед глазами плясали пятна. Тень в
углу палаты обрела плотность, вытянулась, потянулась к койке. Тик-так.
Громче. Ближе. Холодок смерти коснулся его шеи. Он застонал, пытаясь
вцепиться в реальность – в запах гноя, в боль в руке, в храп фельдшера за
тонкой перегородкой. Но реальность ускользала. Он чувствовал, как его –
Димино сознание – выдергивают из тела Мазуриха, как рыбу из воды, чтобы
бросить прямо в пасть Охотнику в мире снов.
Отчаяние.
Дикое, животное, всепоглощающее. Он не мог бороться. Он не мог
убежать. Но он мог… спрятаться. Не в тело другого нарика во сне. Прямо здесь.
Прямо сейчас. На самой грани падения в бездну сна. Он не думал – сработал
инстинкт загнанного зверя, отточенный месяцами пряток. Он не пытался
удержаться в себе. Он рванул в сторону. В ближайший островок тепла, страха,
бодрствования. В Вишулику.
Это было не как раньше. Не плавное вселение в сонную оболочку. Это
был удар. Как прыжок с раскаленной сковороды в ледяную воду. Сотрясение
мозга на клеточном уровне.
Одно мгновение – он был им, Мазурихом, чувствовал тяжелое, больное
мужское тело, гноящуюся рану, адскую усталость. Следующее мгновение –
провал. А потом – иное. Теснота. Мягкость. Тяжелые, отвисшие груди.
Плотные бедра. Головокружение от резкой смены перспективы – он смотрел
вниз на тело Мазуриха, лежащее на койке! Его собственное бывшее тело! Глаза
Мазуриха были закрыты, рот приоткрыт, дыхание хриплое, прерывистое. А
он… он стоял рядом. И чувствовал пол под чужими босыми ногами, тяжесть
собственной новой плоти, стесняющей дыхание. Запах пота и дешевого мыла
– ее запах.
10
Вишулика.
Он был в ней. Не во сне. Наяву. В долю секунды до того, как его сознание
должно было быть выдернуто в кошмар.
Ужас Вишулики обрушился на него лавиной. Чужой, всепоглощающий
ужас за мужа, который бредит, режет себя и вот теперь лежит, как мертвый.
Смешанный с его собственным, Диминым, ужасом от того, что он сделал, и где
он теперь. Он (она?) вскрикнул – высоким, женским голосом Вишулики. Звук
собственного голоса ошеломил.
«Надо бежать!» – пронеслось в его/ее сознании. «Пока Охотник там, в
теле Мазуриха, пока он занят поисками МЕНЯ в том теле… Я должен
исчезнуть!»
Инстинкт самосохранения заглушил диссонанс. Вишулика-Дима
рванула к двери. Движения были чужими, неповоротливыми, тело
отказывалось слушаться с привычной ловкостью пацана. Она (он?) распахнула
дверь, выскочила в темный коридор. Фельдшер за перегородкой крякнул,
спросонья пробурчал что-то на суахили. Дима-Вишулика не оглядывалась. Она
бежала. Тяжело, переваливаясь, в просторном платье, которое цеплялось за
косяки. Босые ноги шлепали по холодному глинобитному полу.
Выбежала на улицу. Ночь. Тропическая, душная, полная незнакомых
звуков и теней. Клиника – пара строений на окраине какой-то деревни. Где-то
вдалеке горели огоньки, слышалась музыка. Кампала? Нет, слишком тихо.
Пригород? Поселок?
«Прочь отсюда! В город! В толпу! В хаос, где можно затеряться!» –
мысль Вишулики-Димы была ясной, несмотря на панику. Она побежала по
пыльной дороге, уводящей от клиники. Сердце колотилось где-то в горле –
маленькое, частое, не его сердце. За спиной, из здания клиники, донесся вопль
фельдшера – он обнаружил "ухудшение состояния" Мазуриха.
Побег.
Он шел пешком до рассвета, прячась в кустах при звуке машин (редких)
или голосов. Тело Вишулики болело, ноги стерты в кровь, жажда жгла горло.
Украв с бельевой веревки какую-то яркую кофту и платок, он снял свое платье,
ставшее слишком узнаваемым. В кофте, платке на голове и юбке, сшитой из
куска ткани (украденной же), он стал менее заметен.
11
К полудню, под палящим солнцем, он добрался до окраин Кампалы.
Город обрушился на него хаосом: грохот переполненных матату (маршруток),
выкрашенных в психоделические цвета, крики торговцев, невыносимая вонь
гниющего мусора, выхлопных газов и пота тысяч людей. Толпы. Темные лица.
Глаза. Столько глаз! Каждые могли принадлежать Им.
Дима в теле Вишулики в Кампале искал Забытье: Он нашел вонючий
ларек с самогоном – вараги. Нашёл в карманах мелочь. Купил. Выпил. Горячая,
противная жижа обожгла горло, но не дала забытья. Чужое тело плохо
переносило отраву. Его (ее?) вырвало в канаву под смешки уличных мальчишек.
Искал Ответы (и Пиво): он бродил возле киосков с газетами, пытаясь
разглядеть знакомые буквы, заголовки. Нашел пару старых русских журналов
– технических, непонятных. Украл их, как святыню. Пытался купить пива
("Пива! Пива!" – хрипел он голосом Вишулики, вызывая недоумение и смех),
но денег не было. Украл бутылку теплого, как помои, пива. Выпил. Стало хуже.
Голова гудела, мир плыл.
Искал Зеркало (Выход): Он искал зеркала. Витрины, осколки стекла,
лужи. Вглядывался в отражение чужой, потной, испуганной чернокожей
женщины средних лет. "Вишулика... прости..." – мысль мелькала, но тонула в
панике. Он пытался сосредоточиться, как тогда, в ванной перед черным
зеркалом. Протянуть руку. Перенестись. Ничего. Только собственное,
потерянное отражение.
Прятался от полицейских (его вид – потрепанная, пьяная женщина –
вызывал подозрения и он это понимал). От мужчин, бросавших на "нее"
оценивающие или жалостливые взгляды. От любых теней, напоминавших
очертания Охотника. Он забился в полуразрушенный недострой на окраине
трущоб. Запах мочи и смерти. Здесь было страшно, но здесь не было Их. Пока.
К вечеру голод и жажда стали невыносимы. Рана на руке Мазуриха (где
бы сейчас ни было его тело) горела в его сознании, как сигнал бедствия. Он
вышел из укрытия, бредя по пыльной улице, мимо лотков с жареными
саранчой и какими-то непонятными кореньями. Внезапно он услышал русскую
речь! Грубую, матерную, но РУССКУЮ! Два мужика в заляпанных спецовках,
явно работяги с какой-то стройки, покупали сигареты в киоске.
Надежда! Дима-Вишулика рванул(а) к ним, спотыкаясь.
– Ребят! Пацаны! – вырвалось у него хриплым голосом Вишулики. – Свои!
Помогите! Меня прессуют! Я... я русский! Дима!
Мужики обернулись. Увидели пьяную, грязную, истеричную угандийку,
лопочущую что-то невнятное на ломаном русском с диким акцентом
(голосовые связки Вишулики не могли выдать чистый русский). Их лица
исказились сначала недоумением, потом брезгливостью, потом злостью.
– Отвали, шалава! – рявкнул один, отшатнувшись. – Больная чтоли?!
– Пошла вон! – второй сделал угрожающий жест. – Иди к своим!
Отчаяние сменилось ледяным ужасом. Он не только в чужом теле. Он в
теле, которое делает его слова бредом сумасшедшей. Он не просто потерян. Он
невидим для своих в самом страшном смысле. Он – призрак в чужой плоти.
Дима-Вишулика отпрянул(а), споткнулся(ась) и упал(а) в пыль. Мужики,
плюнув, ушли. Мимо шли люди. Темнокожие. Чужие. Никто не помог. Просто
обходили. Где-то там, в клинике, его старое тело, тело Мазуриха, возможно,
уже атаковал Охотник. И если он умрет там... умрет и здесь. В этой пыли.
Он подполз к луже с дождевой водой. Заглянул. В мутном отражении
смотрела на него заплаканная, грязная, безумно испуганная женщина.
Вишулика. Но в ее глазах горел знакомый Димин ужас. И что-то еще. Тень. За
его спиной в отражении лужи, среди куч мусора и ржавых бочек, стояла
высокая, тонкая фигура. Безликая. Неподвижная. Смотрела.
Тик-так. Тихий, едва слышный звук обсидиановых когтей по ржавчине
прозвучал не в ушах, а прямо в мозгу Димы-Вишулики.
Прятки кончились. Охота вышла на финишную прямую. И бежать было
некуда. Совсем некуда. Он зарылся лицом в грязные руки Вишулики и зарыдал
– бессильно, отчаянно, навзрыд.