Глава 12. Конго - дождь, ритм и кровь в джакузи.
Из Замбии – рискованным прыжком через реку в тело конголезского
солдата на посту (касание при "вручении" сигареты через границу).
Демократическая Республика Конго – хаос, джунгли, невероятные богатства и
нищета. Киншаса – город-вулкан.
Прыжок в тело китайского бизнесмена в дорогом костюме,
пытающегося купить кобальтовый рудник. Переговоры в ресторане. Память тела: скука и расчет. Дима не выдержал. Используя навыки танцовщицы
марабенты и ритм певицы с Замбези, он начал... стучать ритм переговоров
ложкой по стакану! "Цена (тук-тук) – высока (тук-тук-тук)! Но дружба (пауза)
– дороже (бурный стук)!" Конголезский генерал-собеседник сначала опешил,
потом раскатисто засмеялся и начал отбивать сложный ритм на столе. Сделка
была заключена под дикую импровизацию, которую переводчик едва успевал
превращать в цифры. Бизнесмен проснулся с контрактом и синдромом
Стендаля от навязчивого ритма в голове.
Ночь в киншасском клубе "Басуку" – эпицентр конголезского рюмба!
Прыжок в тело зажигательной танцовщицы. Ее тело было огнем. Танцевать
рюмбу – значит отдаться ритму полностью, бедрами, грудью, взглядом, каждой
клеткой. Дима(она?) растворился(ась) в толпе, в потных телах, в грохоте
ударных и саксофона. Это был групповой экстаз, почти оргиастический, но в
танце. Прикосновения незнакомцев не были пошлыми – они были частью
ритма, энергии. Он(а) танцевал(а) с кем-то, чье тело отвечало с такой же
яростью жизни, чувствуя, как границы "я" расплываются не в прыжке, а в
едином пульсе музыки. Задержался до рассвета. Танцовщица потом три дня
отсыпалась, не помня деталей, но с чувством выполненного долга перед
танцем.
Прыжок в тело молодого доктора в переполненной больнице в Гоме.
Память тела: усталость до тошноты, боль, бессилие. Дима-Доктор должен был
осмотреть ребенка с подозрением на Эболу. Желтый костюм, маска, перчатки.
Он вошел в бокс. И почувствовал. Не просто процедуры (память тела знала), а
всепоглощающий страх матери, стоящей за стеклом. Ее отчаяние било волной.
И хрупкость жизни ребенка под руками. Это было невыносимо глубоко. Он
едва закончил осмотр. Выпрыгнул в тело санитара, выносящего мусор.
Санитар очнулся у контейнера с биозаражением, долго плевался от страха.
Доктор потом плакал в ординаторской, не понимая, откуда такая слабость.
Дима же сидел на груде мусора, трясясь, и чувствовал на своих (чужих) руках
призрак тех перчаток и липкий ужас смертельной болезни. Это была не память.
Это был шрам на душе.