глава 4
Поздней ночью Теодор сел за свой рабочий стол, где лежали документы, отчёты и строгий распорядок дня. Но сегодня бумага манила его не как форма, а как дверь в мир, где нет формы — только чувства. Он взял перо, опустил его в чернила и позволил сердцу говорить.
⸻
Дорогая Лила,
Пишу Вам из ночного бункера обязанностей и приказов, где каждый звук — это команда, а каждое движение — расчёт. Я — полковник Ким, человек, чей долг — служить государству, хранить порядок и не задавать вопросов. Но когда я думаю о Вас, мой долг и звания теряют смысл.
Вы знаете, что моя жизнь рассчитана по минутам: проверки, рапорты, надзор. В этих железных рамках нет места слабости, нет места тому, чтобы просто говорить — и тем более — слышать ответ.
И всё же я вынужден признаться: я боюсь потерять Вас скорее, чем падёт занавес Большого театра. Бояться не за себя, а бояться, что закон и формы не позволят нам даже сказать «здравствуй» лицом к лицу. Что наша переписка — последний островок свободы, где я могу дотронуться до Вашей души пером, а не взглядом.
Коммунистическое право не даёт мне права знать Вас как женщину, а не как «гостья из капиталистического Запада». Оно запрещает не только разговоры, но и самый невинный жест — взгляд, который говорит больше, чем тысяча отчётов. Мне хотелось бы схватить Вашу руку в толпе, но я вынужден довольствоваться теми редкими мгновениями, когда наши глаза пересекаются в темноте зала.
Я служил здесь всю жизнь. Я видел, как ломаются судьбы и горят надежды. Я непоколебим в приказах и точен в решениях. Но перед Вашей улыбкой и Вашим смелым сердцем я теряю опору. Я больше не знаю, кому служу — себе ли, системе ли или... любви?
Если бы законы позволяли, я бы пришёл сейчас к Вашему окну, стучал бы тихо в шёлковые шторы и прошептал бы: «Я здесь. Только ради тебя». Но я не могу. И это осознание сжимает мою грудь сильнее любого строевого шага.
Так позвольте мне продолжать писать. Позвольте глазам говорить вместо рук. Позвольте нашим письмам быть тем местом, где мы можем быть собой — не полковником и не балериной, а просто двумя людьми, чьи сердца бьются в унисон.
С каждой каплей чернил я рискую... но это — риск, который я выбираю. И если когда-нибудь мы перестанем переписываться, знайте: я буду хранить каждое Ваше слово в сердце, как святыню.
Ваш навсегда,
Теодор Ким
⸻
Он опустил перо, глубоко вздохнул и поставил письмо в конверт. В окне зажёгся первый бледный рассвет, и он понял: даже с рассветом тишина за формой может быть полнее любого звука.
В тишине своего кабинета, когда за окнами Варшавы гасли последние огни ночи, Теодор остался наедине с мыслями. Он медленно провёл пальцем по краю стола, словно пытаясь удержать время, которое ускользало.
«Почему именно я? Почему судьба решила, что я должен родиться здесь, в этом бетонном мире ограничений, а не в стране, где можно дышать свободно?» — думал он, сжимая кулаки.
Внутри его души разгоралась борьба — долг перед Родиной против желания быть человеком. Он видел, как тонкая грань между службой и личной жизнью превращалась в непреодолимую стену.
«Я боюсь потерять её... — шептал он в темноте. — Боюсь, что никогда не смогу держать её руку. Боюсь, что эти железные правила навсегда отнимут у меня право просто быть рядом.»
В сердце закрадывалась тихая надежда: «Когда же это всё закончится? Когда я смогу не скрываться, не бояться, не прятать свои чувства? Смогу ли я быть с ней — не просто тенью в зале или строкой на бумаге, а настоящим?»
Он вздохнул, устало опускаясь в кресло, и посмотрел на письмо от Лилы, лежащее перед ним.
«Может, именно ради неё стоит ждать.»
..
Лила шла по тихим улочкам Варшава,обременённая мыслями и ощущением легкой растерянности. Её взгляд то и дело задерживался на ярких фасадах домов и цветущих деревьях, но внутри царило смятение — далеко от привычного мира танца и театра, вдалеке от Италии.
Неожиданно рядом с ней остановился молодой мужчина с лёгкой улыбкой и тёплым взглядом.
— Извините, вы Лила Ли? — спросил он, слегка смущённо. — Меня зовут Джей Пак. Я тоже балетный танцор — из Большого театра. Уже давно восхищаюсь вашим искусством.
Лила удивлённо посмотрела на него, пытаясь осознать, кто этот незнакомец, и почему он знает о ней.
— Очень приятно, — ответила она. — Я не ожидала встретить здесь коллегу из балета.
— Я тоже не ожидал встретить вас здесь, — улыбнулся Джей. — Мы должны были познакомиться на большой премьере в Большом театре, но не успели. Вот теперь у нас есть время наверстать упущенное.
Они пошли вместе по узким мощёным улочкам, Джей рассказывал о любимых местах Варшавы,показывал скрытые уголки города, где нет толп туристов, только тишина и атмосфера старинных улочек.
— Здесь, — говорил он, — каждый день как танец. Ты чувствуешь ритм жизни в каждом шаге прохожих, в звуках гитаристов на углах, в дыхании старых каменных домов.
Лила слушала, а в душе постепенно росло чувство покоя и радости. В этот момент она поняла, что нашла не только доброго собеседника, но и человека, который понимает её язык — язык танца и чувств.
— Спасибо тебе, Джей, — сказала она, когда солнце уже клонилось к закату. — За то, что показал мне Польшу такой, какой её не увидеть в путеводителях.
— И я благодарен, что встретил тебя, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Надеюсь, это только начало наших разговоров и прогулок.
Они шли дальше, растворяясь в волшебной атмосфере португальских улиц, где каждый миг казался особенным.
Лила и Джей шли неспешно, словно старые знакомые, легко обменивались словами и смеялись. В воздухе витала лёгкость — такой, какой бывает, когда два человека находят общий язык без усилий.
— Ты знаешь, — начал Джей, — балет для меня — это не просто работа. Это как дышать. Каждый день на сцене — как новая глава в книге, которую пишешь всей душой.
— Я согласна, — улыбнулась Лила. — Когда танцуешь, забываешь обо всём — только музыка и тело. Но иногда кажется, что это и груз — всегда быть идеальной, даже когда внутри что-то болит.
— Да, — кивнул он. — Понимаю тебя. В балете много красоты, но и много жестокости. Особенно когда у нас вокруг — строгие правила, которых нельзя нарушать.
Лила посмотрела на него с интересом.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она.
— Польша— коммунистическая страна, — объяснил Джей. — Здесь очень внимательно следят за каждым. За кем ты общаешься, что говоришь, с кем встречаешься. Если ты, как и мы, балерин, то тебя понимают и не трогают — мы все в одной лодке.
— Но если начнёшь говорить с кем-то из "другого мира" — например, из западных стран — могут возникнуть серьёзные проблемы. Строгое правило. Государство не любит, когда чужие люди вмешиваются в наши дела. Даже отношения разговоры запрещены.
— Это ужасно, — тихо произнесла Лила. — Я и не думала, что здесь так сложно.
В Голове Ли Сразу возник образ Теодора , Сейчас она поняла что возмущение Юстина по поводу того что она обменяются с кем-то письмами были не зря, Если кто-то узнает что она общается с полковником то возникают большие проблемы. Но она не может, не может не открывать письма человека которого она не равно дышит ,не может стоять просто и смотреть на письмо которая пахнет им , не может не сдержать себя , каждое его письмо написано рукой она целует и хранит в свои пуанты.
— Да, — согласился Джей. — Нужно быть очень осторожной. Но я знаю, что ты умна и осторожна. И если мы будем держаться вместе, то всё будет хорошо.
— Спасибо, Джей, — сказала она, — за предупреждение. Мне это важно знать.
Они сидели на скамейке, у самой набережной. Волны били по каменным ступеням, чайки плавно кружили в небе, а солнце клонилось к горизонту, окрашивая город в медный свет.
— А ты когда впервые встал на пуанты? — спросила Лила, слегка склонив голову.
Джей рассмеялся.
— Мне было девять. Учитель сказал: «Ты будешь танцевать, даже если не хочешь». А потом... я не смог остановиться. Танец стал частью меня. А ты?
— С пяти. У меня мама — бывшая балерина. Она вела меня в зал каждый день. Иногда я плакала, когда болели пальцы, но когда слышала музыку — забывала обо всём.
— Ты это и несёшь в себе. Знаешь? — сказал Джей. — Когда ты танцуешь, как будто вся сцена становится лёгкой. Я видел твоё выступление. Не вживую — по записи. На пленке. И с тех пор не могу забыть.
Лила смутилась, но искренне улыбнулась.
— Спасибо. Иногда я думаю, что всё это слишком хрупко. Тело — не вечно. Танец — это всегда сейчас. И если ты не даёшь всего себя в этот момент, он исчезает.
— Потому и страшно, — кивнул Джей. — Иногда я думаю: а если однажды просто не смогу выйти на сцену? Или не захочу?
— Я тоже об этом думаю. Иногда кажется, что хочется просто... тишины.
— Без света. Без оваций. Просто быть собой?
— Да, — прошептала Лила. — Просто быть собой.
Они замолчали на минуту, глядя на закат. Воздух стал прохладнее, но между ними оставалось тёплое ощущение доверия.
— Скажи, — тихо спросил Джей, — ты когда-нибудь жалела, что выбрала эту жизнь?
— Нет, — ответила она. — Но иногда она кажется слишком одинокой. Сцена — это слава. А за кулисами — тишина. И никто не знает, как это тяжело — каждый вечер отдавать себя полностью.
— Я знаю, — кивнул он. — И потому я рад, что мы встретились.
Она посмотрела на него. Просто, по-человечески.
— А ты? — спросила. — У тебя есть кто-то? Кто-то вне сцены?
— Нет, — покачал он головой. — Только сцена. И иногда — такие редкие разговоры, как с тобой.
Они ещё долго сидели, не спеша. Без лишних слов. В этом городе, полном старинных теней и строгих законов, они нашли уголок, где просто можно было говорить. И быть услышанным.
Кафе было старым, с деревянными ставнями и медной вывеской, почти затёртой временем. Внутри пахло свежей выпечкой и обжаренными зёрнами кофе. Когда Лила и Джей вошли, за стойкой поднялась молодая официантка и, улыбнувшись, сказала на чистом португальском:
— Вы Лила Ли, да? Из балета?
Лила слегка замерла, но Джей с лёгкой усмешкой кивнул:
— Звезда на гастролях, — сказал он, — дайте ей самый лучший кофе.
Лила чуть-чуть покраснела, но осталась вежливой.
— Благодарю... Я не думала, что меня здесь кто-то узнает.
— Мы все знаем, кто вы, — сказала официантка с уважением, — мои родители слушали радио, там говорили о вашем спектакле.
Они заняли столик у окна, из которого открывался вид на улицу, залитую золотом заходящего солнца.
— Здесь так тихо, — сказала Лила, взяв чашку с кофе. — Польша совсем не такая, какой я её представляла. В ней много скрытого. Молчания, взглядов, как будто город что-то прячет.
— Ты не ошибаешься, — ответил Джей. — Здесь действительно всё — между строк. У нас мало говорят прямо. Особенно о политике, особенно при посторонних. Все молчат, все смотрят.
Он отпил кофе и добавил:
— И всё-таки мне нравится эта тишина. В ней можно слышать самого себя.
Лила ненавязчиво провела пальцем по краю чашки.
-Что ты можешь рассказать про Польшу?
-Почему ты спрашиваешь?
— Просто... интересно. Я почти ничего не знаю о Восточной Европе. Только слухи. Всё кажется... закрытым. Холодным. Строгим.
— Польша такая и есть, — вздохнул Джей. — Жёсткие законы, особенно для артистов. У них даже есть специальные люди, которые следят за каждым из нас, когда приезжаем туда. Всё под контролем.
Лила опустила взгляд, делая вид, что просто размышляет.
— Я читала... что всё ещё ощущается дыхание прошлого. Как будто время идёт медленнее.
— Да, — тихо сказал Джей. —здесь прошлое не прошло. Люди всё ещё живут с ощущением, что за ними кто-то стоит за спиной. Особенно те, кто работает в театре, в культуре.
Она кивнула и, будто случайно, добавила:
— А ты знаешь кого-то ну кто в театре все ещё гласи от этих коммунистических правил.
— Ну, кое-кто, да. Некоторые из труппы сказали мне про одного. — он на мгновение замолчал, — полковник, кажется. Я с ним лично не знаком, но о нём говорят. Говорят, человек с железной дисциплиной. Никогда не улыбается. Он следит за каждым артистом долг как никак. Он следит за Лояльностью артистов и чтоб никто не иммигрировал. Долг как никак.
Лила не подала вида, но внутри сжалось.
— Интересно, — сказала она тихо. — Наверное, трудно быть артистом и чувствовать, что за тобой всегда наблюдают.
— Ты даже не представляешь, насколько. Но ты... ты держишься по-другому. Как будто ты свободна. Даже здесь.
Она улыбнулась, но внутри всё горело. Имя не прозвучало, но она знала, о ком речь. И теперь ей казалось, что за каждой фразой Джея — намёк, за каждым словом — дверь в то, что она ещё не готова понять до конца.
Они шли по улице медленно, словно не спеша отпускать друг друга. Вечерная Польша казалась выдохнувшей город: витрины гасли, на балконах горели мягкие лампы, воздух был наполнен ароматом кофе и вечерних цветов.
Джей молчал — не потому что не знал, что сказать, а потому что знал, что именно эта тишина говорит больше.
— Спасибо тебе, — сказала Лила, остановившись у входа в гостиницу. — Этот день был... живым. Настоящим. И очень нужен мне.
Он улыбнулся.
— Ты заслуживаешь дней, где есть свет. Если захочешь — я всегда покажу тебе ещё больше. Улицы, сцены, места, которые вдохновляют.
— Хочу. Но сегодня — уже всё. Завтра репетиции.
— И завтра будет свет.
Они коротко кивнули друг другу — как двое, кто понимает друг друга без слов. Джей развернулся и исчез в вечернем переулке.
Она вошла в гостиницу и поднялась к себе номер.Лила уже взялась за дверную ручку, когда её взгляд упал на белый конверт, аккуратно положенный на коврик у двери. Бумага была плотная, на ней — ни имени, ни отметок. Только тишина.
Сердце забилось. Она знала, чьё это письмо. Знала по интуиции, по дыханию воздуха вокруг.
Она осторожно подняла его, зашла внутрь, закрыла дверь, положила туфли на кресло и села у окна. С улицы тянуло ветром, но руки были горячими.
Она развернула конверт. Почерк был аккуратным, ровным, как и всегда — сдержанный, почти военный, но между строк уже чувствовалась боль. И волнение.
Лила сидела у окна, обнимая колени, сжимая конверт в руках. Комната была тихой — только далёкое гудение города за стеклом и её собственное, слишком громкое сердце.
Она провела пальцами по бумаге. Конверт был чуть тёплым, будто он только что покоился в чужих руках. Или... на груди.
Губы её дрогнули. Она не торопилась открывать письмо. Как будто боялась, что слова внутри изменят всё.
— Что же мне делать с этим всем?.. — прошептала она в пустоту.
Она приложила конверт к щеке, потом — к губам. Её пальцы были тонкими и осторожными, как у танцовщицы, будто она держала не письмо, а крошечное живое сердце.
— Теодор... — прошептала она, и имя прозвучало почти как молитва. — Почему именно ты?.. Почему здесь? Почему в этой реальности?
Она прижала конверт к губам и на секунду закрыла глаза. Сердце замирало.
— Что, если я ошибаюсь? Что, если всё это закончится больно?
А потом — будто по детской привычке — поднесла конверт к носу. Запах был еле уловимым — бумага, пыль дороги... и что-то тонкое, что-то очень его. Как старые книги. Как холодная ткань мундира. Как недосказанность.
Она вдохнула глубже.
— Это сумасшествие. Абсолютное сумасшествие.
Но, несмотря на это, она не могла остановиться.
Она целовала край бумаги, прижимала письмо к груди, будто пытаясь согреть. А потом наконец... медленно, с трепетом, начала разрывать конверт.
Внутри неё всё дрожало — от предчувствия, от тоски, от невозможной близости, которая всё ещё оставалась запретной. И в тот миг она знала — это чувство уже не отпустит её. Никогда.
Комната была неподвижной. Только тень люстры качалась на потолке, от редких, вялых вспышек света с улицы. Где-то внизу проехала машина, поскрипывая по брусчатке. Занавески дрожали от ветра, но Лила не замечала холода.
Она сидела у письменного стола, босая, закутавшись в плед, с кружкой чёрного, горького чая, который давно остыл. Перед ней лежал чистый лист плотной бумаги и ручка с синими чернилами. Бумага была гладкой, свежей — такой, на какой обычно пишут официальные письма. Но сейчас она казалась почти живой. Как будто ждала чего-то.
Лила долго смотрела на лист, не касаясь его. Глаза были усталые, но не сомкнутые. Мысли — тяжёлые, как будто каждая — целый камень.
— Глупо, — прошептала она сама себе. — Это глупо.
Но пальцы уже медленно потянулись к ручке.
Слова не шли сразу. Она сидела, выдыхая, стирая первое слово, начиная заново. Потом — снова стирала. Писать Теодору — это было как пройти босиком по сцене, усыпанной битым стеклом. Опасно. Больно. Нельзя.
Но не писать было ещё хуже.
Она коснулась пера к бумаге. И в голове прозвучало его имя — будто шепот. Не военный титул. Не полковник. Просто — Теодор. Тот, кто смотрел на неё так, как не смотрел никто. Не с властью. Не с долгом. А с нежностью, прячущей страх.
Она провела первую строку, медленно, неуверенно. Рука дрожала. Бумага вдруг стала чем-то живым — будто именно она могла его приблизить.
И Лила, сжав губы, начала писать.
"Иногда мне кажется, что ты существуешь только во взгляде..."
Каждое слово рождалось с болью, но и с теплом. Она писала, как будто говорила вслух. Как будто он рядом. Сидит в кресле. Смотрит. Молчит.
Она писала не просто письмо.
Она писала — себя.
И знала: даже если он никогда не прочитает, — в этой бумаге она всё равно будет рядом с ним.
Дорогой Теодор
_Иногда мне кажется, что ты существуешь только во взгляде. В том самом коротком мгновении, когда наши глаза встретились — без слов, без разрешений, без права. И всё же я чувствую тебя ближе, чем кого-либо за всю свою жизнь.
Что это — слабость? Иллюзия? Безумие?
Наверное.
Но даже если это так — пусть оно будет моим.
Я снова одна, в гостиничном номере, после изнурительных репетиций, и комната пахнет потом и пудрой. Моё тело устало, но пальцы не могут отпустить перо. Потому что ты — в воздухе, в тенях на стене, в отблеске ночного света.
Ты говорил о Польше, и теперь я начинаю понимать, насколько здесь всё сурово. Тебя уважают, но не только за заслуги — за страх. Люди боятся и прячутся.
Меня здесь встречают с улыбками и цветами, но за этими улыбками прячутся цепи. Молчание — это закон. Чувство, что каждое твоё движение под наблюдением.
Я улыбаюсь на репетициях, но внутри дрожу. Потому что чувствую: можно исчезнуть за один неверный взгляд, за одно слово.
Как легко может исчезнуть человек, если он не там, где должен.
Я не имею права тебе писать. Это уже нарушение.
Я не имею права мечтать увидеть тебя.
Но если я молчу — я умираю.
Прошу тебя...
Если сможешь — приди завтра в Большой театр.
Не откроешься, не будешь виден.
Будь просто где-то там — в тени зала.
Я не узнаю тебя, но почувствую, что ты рядом.
Почувствую так же, как в тот вечер, когда впервые встретила твой взгляд с балкона, и что-то во мне перестало подчиняться правилам.
Я тоскую по тебе.
Не как девочка, не как романтичная мечтательница, а как женщина, которая знает цену невозможному и всё равно не может отпустить.
Ты — не просто мужчина, не просто полковник с тяжёлой судьбой.
Ты — человек.
И я увидела в тебе нечто большее, чем просто объект восхищения или тени.
Я не просто влюбилась.
Я увидела в тебе родственную душу, и теперь мне страшно.
Что нам делать?
Ты — там, я — здесь.
Между нами — страхи, режимы, километры.
Но если ты скажешь: «Я здесь»,
Я выдержу всё.
Я стану твоим дыханием, твоей тихой надеждой.
Напиши мне. Или просто приди.
Я узнаю тебя даже в темноте.
И это будет достаточно.
Всегда твоя,
Лила_
...
Лила не стала медлить. Сложив письмо аккуратно, словно хрупкий сосуд, она направилась на ресепшен. В воздухе витал лёгкий аромат сирени — память о далёком доме и о том, кто, казалось, дышит ей рядом даже на расстоянии.
Письмо было отправлено, и сердце замерло в ожидании ответа.
Вернувшись в номер, Лила тихо закрыла дверь и подошла к своему маленькому сундуку, где хранила все вещи, что связывали её с Теодором. Она достала из него аккуратно свернутые пуанты — изношенные, с потёртыми лентами, — напоминая себе о каждом мгновении, когда ступала ими по сцене, зная, что где-то далеко есть человек, который видел её танец не только глазами, но и душой.
На столе лежали его письма — бережно сложенные, почерневшие от времени, словно страницы другой жизни. В одном из конвертов спрятан был засохший букет сирени — тонкий аромат весны, который она утаила, спрятав в книге, чтобы никто не узнал о её тайне.
Она поставила книгу на самое дальнее место в шкафу, закрыла дверь и прислонилась к ней, словно стараясь спрятаться вместе с воспоминаниями.
— Никто не должен знать, — прошептала Лила в пустоту комнаты. — Никогда.
Комната была холодной и скупой на свет — тусклая лампа едва освещала строгий деревянный стол, где лежало письмо. Теодор медленно взял конверт в руки, ощущая знакомый вес бумаги — будто это не просто послание, а голос, дотягивающийся сквозь расстояния и стены.
Он сел, откинулся на спинку стула и на мгновение закрыл глаза, собирая силы прочесть то, что написала она.
Читая, он видел перед собой не просто слова, а её голос, её страхи, её тоску и ту редкую хрупкую смелость, что позволила ей нарушить тишину. Каждый абзац жёг, словно пламя, и в то же время согревал.
Его пальцы дрожали, когда он проходил строку за строкой, ловя в сердце отголоски того, что сам боялся произнести вслух.
"Ты — там, я — здесь... Но если ты скажешь: «Я здесь», я выдержу всё..."
Он понимал — риск велик. Наблюдение, подозрения, и если бы кто-то узнал... Но он не мог остаться равнодушным.
Взгляд Теодора задержался на последней строке, написанной тонкой женской рукой:
"Напиши мне. Или просто приди. Я узнаю тебя даже в темноте..."
Его сердце сжалось от боли и надежды одновременно.
Внутри разгорелся бой — долг и чувство, страх и желание, холод режима и тепло человеческой души.
Он тихо прошептал:
— Лила...
Теодор знал — теперь между ними больше, чем расстояние и законы. Теперь была надежда. И страх потерять её — сильнее всего.
Он аккуратно сложил письмо и поставил на стол — как символ того, что в этом мире возможно всё. Или почти всё.
...
Утро в Польше началось с мягкого света, который осторожно пробивался сквозь плотные шторы гостиничного номера. Лила проснулась с ощущением, что этот день будет особенным — будто невидимая нить связала её с кем-то далеко, но очень близко.
Не успела она полностью проснуться, как раздался тихий стук в дверь. Вошла — женщина с добрыми глазами и заботливой улыбкой, Это было обслуживающий персонал гостиницы.
— Мадемуазель, — сказала она тихо, — вам письмо... и букет сирени. Она протянула конверт с цветами девушки и ушла.
Лила взяла письмо, чувствуя, как внутри заиграл трепет. Рядом лежал нежный букет — тонкие ветви с фиолетово-белыми цветами, чей тонкий, свежий аромат наполнил комнату сразу же. Запах сирени, будто воспоминание о доме и о чём-то далёком, но живом.
Дорогая Лила,
Ты спросила меня о Польше — о том, какой это мир, и я должен рассказать тебе правду, какой бы горькой она ни была. Здесь, под тяжестью коммунистического режима, мы живём в постоянном плену правил и наблюдений.
Гражданам Польши запрещено иметь близкие отношения с людьми из других стран, особенно с иностранцами — артистами или кем бы то ни было. Это считается угрозой государству. Мы живём, словно на ниточке, на которой каждое движение под пристальным взглядом.
Я — полковник, служащий своей стране, и моя задача — следить за порядком, за лояльностью, за каждым шагом артистов, которые приезжают сюда. Мне приказано наблюдать, сообщать, не допускать опасных связей.
Но ты должна знать одну вещь, Лила — я нарушил все эти правила.
Я влюбился в тебя без оглядки, без страха и сомнений.
Каждый твой взгляд, каждое слово, которое мы обменялись — для меня больше, чем долг. Это стало моей тайной, которую я берегу даже от самого себя. Я слежу за тобой издалека — не потому, что я должен, а потому, что хочу.
Я всегда рядом, хоть и разделён с тобой километрами и железными стенами.
Моя служба диктует мне правила, и я знаю — если кто-то узнает о нашей переписке или, не дай бог, встречах, меня ждёт не только позор, но и тюрьма.
Но как молчать, когда сердце рвётся на части?
Я боюсь потерять тебя, но ещё больше боюсь потерять себя, отказываясь от того, что делает меня живым.
Лила, я не знаю, что нам делать дальше. Но я знаю одно: эти чувства — не ошибка. Они — мой свет в этом мрачном мире.
Пусть этот мир и хочет нас разлучить, я обещаю — я буду бороться за каждое мгновение, за каждый взгляд, за каждое слово.
Пусть наше молчание будет громче любых слов, пусть письма — мостом через пустоту.
Я жду тебя там, где ты меня ищешь.
Всегда твой,
Теодор
Когда письмо было прочитано она Прижала к письму к сердцу, Лила взяла ручку и начала писать ответ — каждое слово вырывалось из глубины сердца, наполняя лист теплом и надеждой.
Дорогой Теодор,
Сегодня утром, когда я взяла в руки твое письмо и почувствовала аромат сирени, меня охватило удивительное чувство — словно ты смог пересечь холод этой весны и принести частичку своего мира ко мне.
...Ты прислал мне сирень — нежную, хрупкую и такую необычную среди холодной польской весны. Я не могу не спросить — откуда ты нашёл её здесь, посреди этого серого и строгого мира?
Для меня сирень — это запах детства, запах Италии и моего дома, где на заднем дворе всегда цвела эта весенняя сказка. Для тебя она что-то значит? Или это просто цветок, который ты выбрал случайно?
Мне хочется верить, что для тебя сирень — тоже символ чего-то светлого, надежды и свободы. Она — символ надежды и свободы, которые я стараюсь сохранить даже здесь, в этом чужом и строгом мире.
Я часто закрываю глаза и пытаюсь почувствовать твой взгляд, словно это ветер, который касается кожи, или легкий запах сирени, который напоминает, что мы — не одни.
Ты — далеко, но мне кажется, что я всегда жду тебя. Жду того мгновения, когда мы сможем обменяться хотя бы одним взглядом, почувствовать дыхание друг друга, даже если нам придётся делать это украдкой, в тени.
Эта весна холодна и непредсказуема, но в её холоде я нахожу твою теплоту. И мне интересно — что для тебя значит сирень? Останется ли она в твоем сердце таким же нежным символом, как для меня? Или у тебя свои цветы и запахи, которые напоминают о свободе и мечтах?
Ты говоришь, что следишь за мной издалека, что это твой долг. Но я верю, что в каждом твоём взгляде и каждом слове скрывается не только долг, но и нечто большее — то, что нельзя выразить официальными титулами и обязанностями.
Пусть между нами километры и стены, я хочу, чтобы ты знал: в моем сердце всегда есть место для тебя. Для того, чтобы просто ждать. Ждать, верить и надеяться.
Пиши мне, рассказывай о своём мире, о том, что видишь и чувствуешь. Пусть наши письма будут мостом между нашими душами.
С нежностью и надеждой,
Лила