Когда расцветёт сирень

Силуэт.

Высокий. Спокойный. В знакомом тёмном пальто. Без фуражки. Без формы.

Он не подходил быстро. Он остановился.
Стоял, будто спрашивая взглядом: это ты?
Она не пошевелилась. Но встала.

Сделала шаг вперёд. Один.
Он — тоже.

Теперь между ними — несколько шагов. Он был ближе, чем когда-либо. Но всё равно не касался её.
Лицо его было в полутени, но глаза — полны света.
Тот самый взгляд, в котором она могла утонуть.

Ни одного слова. Ни одной попытки сблизиться.
Только дыхание. Только присутствие.
Она чуть улыбнулась. Тихо.
— Ты пришёл, — прошептала Лила.
Он кивнул. И прошептал в ответ:
— Я бы пришёл, даже если бы знал, что это конец.
Она сделала ещё один шаг. Теперь расстояние между ними — один вздох.
— Я здесь, — сказала она. — И это — уже начало.

Он смотрел на неё, не отрываясь. В глазах — огонь, который он столько месяцев держал под замком. Он видел её не в театральном освещении, не из тени кабинета, не на расстоянии. Сейчас она была перед ним — живая, настоящая, не образ, не память, не письмо.

— Лила... — наконец сказал он. И в этом имени была дрожь. Он не произносил его вслух. Ни разу. До этой ночи.

Она вскинула голову, удивлённая тем, как звучит её имя на его голосе — хриплом, низком, будто сорванном.

— Тэхён... — выдохнула она.

Он кивнул. Он не знал, что сказать. Столько слов — и все неуместны. Что может сказать мужчина, которому не разрешено любить, но который влюбился так, будто это его последнее дыхание?

Она смотрела в его лицо, изучая его черты, словно впервые. Не как офицера. А как мужчину. Смотришь — и не веришь, что это реально.

— Я не думала... я... — она замялась. — Я думала, ты не придёшь. Что испугаешься. Что тебя остановит долг. Форма. Правила.

— Всё это меня останавливает каждый день, — тихо сказал он. — Но сегодня... ты сильнее всего этого.

И тогда — не резко, не уверенно, а медленно, будто боясь нарушить чары — он протянул к ней руки и обнял.

Сначала — легко. Почти не касаясь. Но потом — крепко. Настолько крепко, что она не выдержала.

Она замерла в его объятиях, вжавшись в грудь, чувствуя биение его сердца, тепло тела. И вдруг вся хрупкость её растворилась. Она позволила себе закрыть глаза и уткнуться в его воротник, впитывая его запах — табак, дождь, бумага и что-то неуловимое... что-то, что пахло домом.

— Это правда? — прошептала она. — Или мне всё снится?

— Если это сон, — сказал он, чуть касаясь её волос губами, — не буди меня. Никогда.

Она рассмеялась — тихо, едва слышно. Улыбка дрожала на губах.

— Я не знала, что ты... — она отступила на шаг, посмотрела в его глаза. — Что ты способен на это. Что ты придёшь. Что обнимешь меня. Это... это невозможно.

— Я не был уверен, что имею право. Но я точно знаю, что больше не могу не быть рядом. Даже если завтра всё закончится.

Она долго смотрела на него. Потом подняла руку — дрожащую, осторожную — и провела пальцами по его щеке. Он закрыл глаза, как от боли. Но это не была боль. Это было слишком много.

— Я жду тебя каждый день, — сказала она. — Я храню твои письма, я сплю с ними под подушкой. Я ношу тебя с собой. И да, я мечтаю. О том, что однажды ты проснёшься в моей комнате. Что мы будем пить кофе на балконе. Что ты забудешь, кем ты должен быть, и просто будешь — мой.

Он молчал. Но глаза — кричали.

— Ты не представляешь, — сказал он наконец, — сколько раз я хотел это бросить. Эту форму. Эти стены. Всё. И уйти к тебе. Но я не могу... пока.

— Тогда просто приходи, когда сможешь, — ответила она. — Но сегодня... сегодня ты уже со мной.

И они стояли в этом лесу — между тенями, за сценой, за режимом, за страхами. Только он. Только она. И наконец — ничто между ними.

Она чувствовала, как ткань его плаща шуршит под пальцами. Старый тёплый запах дорогой мужской воды смешивался с дымом, с улицей, с чем-то, что невозможно объяснить. Это было... настоящее. Настолько, что хотелось зажмуриться, чтобы оно не исчезло.

Тэхён медленно убрал руку с её талии и посмотрел ей прямо в глаза. В темноте глаза казались почти черными. Но они светились — тем светом, который загорается, когда человек, всю жизнь сдерживавший чувства, наконец позволил себе чувствовать.

— Ты не боишься? — спросил он. Голос был хриплым, будто долго молчал.
— Бояться нужно, когда теряешь. А я сейчас только нашла, — ответила она.

— Они всюду, — прошептал он. — И иногда я чувствую, что даже деревья слушают. Даже стены имеют уши.
— Пусть слушают, — ответила она. — Я ничего не скажу.

Он медленно кивнул. Достал из кармана что-то тонкое — фотокарточку. Пожелтевшую, с краями, как у письма. Протянул ей.

— Это я. Мне было семь. В форме. Уже тогда. Отец сказал, что я должен быть "глазом нации". А я просто хотел... танцевать.
Лила улыбнулась.
— Так вот почему ты смотришь, как будто читаешь музыку.

Молча, он убрал фото обратно. Потом тихо сказал:

— Я слушаю музыку только, когда читаю твои письма.
Она чуть улыбнулась, потянулась рукой — и поправила его воротник.

— Если бы ты мог... — начала она. — Если бы у тебя было одно утро, без формы, без надзора. Что бы ты сделал?

Он медленно выдохнул.
— Я бы остался с тобой в комнате. Не выходил бы. Сделал бы тебе тост. Заварил кофе. Смотрел бы, как ты собираешь волосы в пучок. И не позволил бы тебе уйти. Ни на репетицию, ни на сцену. Просто быть. Дышать. И знать: я имею право.

— А ты имеешь. — Она посмотрела ему в глаза. — В моём мире ты имеешь.

Тэхён дотронулся до её щеки. Подушечками пальцев. Аккуратно, как будто боялся разрушить её форму.
— Я не хочу, чтобы ты пострадала. Никогда. Если завтра, после выступления, я исчезну — ты должна понять...

— Не исчезай, — прошептала она.

В этот момент — где-то совсем близко, в городе — заиграла музыка.
Из открытого окна проехавшей машины донеслось что-то из Czesław Niemen или Anna Jantar. Легкий гитарный ритм. Слова на польском — не разобрать, но будто фон, будто подтверждение: эта ночь живая.

Они стояли молча.
Потом Лила коснулась его руки.
— Мне пора. Мне нужно быть на сцене через несколько часов.

— Я буду там, — сказал он. — Не в первом ряду. Но ты почувствуешь.

— Я уже чувствую.

Он кивнул.
И, будто вспоминая, что не должен быть счастлив так долго, отступил на шаг. Но прежде чем исчезнуть в тени, тихо сказал:

— Мы встретимся. Обязательно. Но только не в Варшаве. Когда-нибудь... в Италии. На твоей улице, где растёт сирень.

И исчез.

А Лила осталась — с сердцем, полным музыки и руками, в которых впервые за всё время ощущалась не бумага, а его прикосновение.

Утро было серым и холодным — как часто бывает в мае, когда весна внезапно отступает, словно забывает, что пришла.
Но Лила проснулась с ощущением жара под кожей. Она ничего не забыла. Ни лес. Ни прикосновение. Ни голос, который называл её имя.

Она медленно поднялась, зашторила окно и долго сидела в кресле с письмом в руках. Не читала — просто держала, как амулет. Затем поднялась, умылась холодной водой, заплела волосы. Всё было спокойно, методично — до тех пор, пока не открыла коробку с пуантами.

Сегодня они были как оружие.

⸻

В Большом театре кипела подготовка. Декорации, свет, звук — всё на месте. Юстин лично проверял каждый элемент сцены. Джей встретил её у зеркал и сразу понял: в ней что-то изменилось.

— Ты сияешь, — тихо сказал он. — Что-то случилось?

— Я просто... решила быть собой, — ответила она, глядя в своё отражение. — Сегодня я не играю. Я живу.

Он улыбнулся.
— Тогда сцена твоя.

⸻

Когда начался спектакль, в зале царила гробовая тишина. Сидели не просто зрители. Были министры, их жёны, сотрудники культурных отделов, партийные представители. Люди в костюмах, с серьёзными взглядами, руками, скрещёнными на коленях. И среди них — он. Тот, чьё имя нельзя было назвать.

Тэхён сидел в тени ложи. Его лицо не было видно. Но Лила знала, где он. Она чувствовала. С первого шага на сцену, с первого движения кисти, с первого вдоха — он смотрел на неё.

И она танцевала — не для партии. Не для страны.
Для него.

Её тело скользило по сцене, будто воздух стал водой. Её руки — как ноты. Её взгляд — не вверх, не в зал, а туда, где сидел он. И только он.

Танец длился девять минут. Девять бесконечных, вырывающих душу минут, в которых она передала всё: боль, тоску, любовь, желание, страх, свободу. Это был не балет. Это была исповедь. Голая, настоящая.

В зале — ни одного вздоха. Ни кашля. Ни шороха.

А когда музыка стихла, и Лила осталась стоять на сцене — на одной ноге, с головой, склонённой к сердцу — зал взорвался аплодисментами.

Но она не слышала их. Она смотрела вперёд — в ту самую ложу.
И увидела.

Он стоял. Один. Среди сидящих. Не хлопал. Просто смотрел. Прямо в глаза.
Молча. Как ночью.
И этого было достаточно.

⸻

За кулисами все спешили. Цветы, поздравления, объятия, Юстин с улыбкой и бокалом шампанского, Джей с аплодисментами, журналисты, камеры.
Но Лила прошла мимо. Не останавливаясь. Как будто кто-то звал её.

И только возле гримёрки она открыла маленький конверт. Там — записка.
Только три строчки:

"Я видел тебя. Я почувствовал.
В полночь — снова.
За сценой. Там, где мы встретились впервые."
— Т.

И сердце снова взлетело.

Варшава, ночь, май 1988

За театром, среди деревьев, всё было так же, как в ту ночь. Тот же влажный воздух, та же шелестящая листва, тот же запах сырой земли.
Но внутри неё — было уже другое.

Сердце знало. Он придёт.
Потому что теперь не было ничего более правдивого, чем их встреча.

Лила стояла в той же самой точке, что и тогда.
С плащом, накинутым на плечи поверх тонкой репетиционной кофты. Волосы были распущены. Она не готовилась к свиданию — она просто шла навстречу истине.

И вдруг — из-за деревьев, как тогда — шаг.

Один. Второй.
Она узнала походку, прежде чем увидела лицо.

Он пришёл.

Он был в пальто, расстёгнутом. Без фуражки, без значков.
Он вышел к ней, остановился, как в прошлый раз. Но теперь не было сомнения. Он сделал последний шаг.
И обнял.
Сразу. Молча. С силой. Не спрашивая разрешения.

Лила замерла в его объятиях, прижавшись к нему всем телом. Тэпён держал её, будто боялся, что если отпустит — её унесёт ветер, как мираж.

— Ты... — прошептала она. — Я думала, что всё это во сне. Что не увижу тебя снова.

— Я был на твоём выступлении, — сказал он. Голос чуть дрожал. — Ты станцевала так, будто прощалась.

— Нет. — Она подняла голову. — Я танцевала... будто живу. Только сейчас. Только впервые. Только перед тобой.

Он прижал лоб к её лбу.

— Я не должен был приходить.
— Но ты здесь.
— Потому что не могу иначе. Я нарушаю всё, что клялся защищать.
— За что?
— Ради одной твоей слезы. Ради одного взгляда. Ради одного танца.

Лила провела ладонью по его щеке. Он закрыл глаза.

— Ты дрожишь, — сказала она.
— Потому что хочу остаться.
— Так останься.
— Варшава — не место для любви.
— Тогда беги со мной.
Он тихо рассмеялся.
— Ты веришь в побег?

Она смотрела ему в глаза.
— Я верю в нас.

Он потянулся — неуверенно. И всё-таки поцеловал.
Не резко. Медленно. Почти болезненно. Словно каждое прикосновение — это прощание и вечность одновременно.

Когда они оторвались друг от друга, он прошептал:

— я не смогу тебя увидеть Некоторое время. Меня вызвали в штаб. Возможно, на несколько дней.
— Напиши мне. Пусть через любого. Я подожду.
— Даже если это будет долго?
— Даже если я состарюсь, — сказала она, улыбаясь сквозь слёзы. — Даже если Варшава забудет о нас. Я не забуду.

Он посмотрел на неё, словно впервые. И прошептал, как клятву:

— Когда всё закончится... я приеду в Италию. Я буду искать твой дом. Я найду улицу, где цветёт сирень. Я постучу. И ты откроешь.

Она кивнула.
— И скажу: "Ты пришёл".

Они стояли в ночи — двое, у которых ничего не было. Ни права. Ни времени. Ни будущего.
Но всё равно — они были.
..

Утро наступило слишком быстро.

Лила не спала почти всю ночь. Она возвращалась в номер, словно шла по облакам — медленно, с трепетом в пальцах и всё ещё влажными губами от его поцелуя.
Она знала, что это опасно. Что слишком поздно ночью быть вне гостиницы — риск. Что каждое её движение, возможно, уже фиксируется.
Но ей было всё равно.

На утро под дверь кто-то аккуратно подсунул конверт — не с цветами, не с запахом, не с теплом. Конверт был официальный, с печатью. От Юстина.

Ma chère Lila,
Сегодня после полудня в Большом театре состоится встреча с министрами культуры и внутренней политики.
Я прошу тебя быть в зале к 14:00. Одевайся строго, официально. Это будет формальное интервью, фото, возможно, короткий приём.
Пожалуйста, держись достойно. Мы все тобой гордимся.

— J.G.

Лила долго смотрела на письмо. Будто оно было другим языком.
Формальность. Официальность. Фото. Министры. Всё это — снова как будто вторжение в её мир.

Но она встала. Она знала: это часть игры.

⸻

Она выбрала тёмно-синее платье, строгое, приталенное, с закрытым воротом. Лаконичные туфли, волосы убраны в классический пучок.
Никаких серёг. Никакой яркой помады.
Только чёткий взгляд и ровная осанка — как её учили с детства.

Когда она вошла в главный зал театра, всё уже было готово.
На сцене — длинный стол с микрофонами. Позади — герб Польской Народной Республики.
Слева — флаги. Справа — фотографы.

Юстин подошёл первым. Он был в костюме, сдержанный, но тепло улыбнулся.

— Ты сегодня настоящая леди. — Он кивнул, мягко, с уважением. — Именно так они тебя и запомнят.
— Мне не по себе, — призналась она. — Я не люблю, когда спрашивают не про танец, а про политику.
— Поэтому ты и нужна здесь, Лила. Твоё присутствие — это дипломатия в пуантах.

Она усмехнулась.
— Звучит, как заголовок газеты.

Юстин подмигнул.
— Они уже пишут.

⸻

Министры начали прибывать в 14:20. Один за другим — мужчины средних лет, с гладко зачёсанными волосами, в тяжёлых костюмах. Некоторые с женами, некоторые с охраной.
Один из них был особенно внимателен. Высокий, худощавый, с пронзительным взглядом. Он останавливался у каждого — но задержался у Лилы.

— Signorina Lila, — произнёс он с акцентом. — Поздравляю с блестящим выступлением. Мы гордимся, что вы у нас.
— Спасибо. Для меня это честь.
— Вы выступали во многих странах?
— Да, — ответила она. — Германия, Япония, Франция... но здесь — впервые.

— И как вам Польша?
Лила выдержала паузу.
— Суровая, сильная. Но в ней есть поэзия. В лицах, в улицах. Даже в тишине.
Министр кивнул, улыбаясь.
— Поэтичный ответ. Наши люди оценят.

Сзади к группе подошёл ещё один человек. Она почувствовала его раньше, чем увидела.
Тот самый взгляд.

Он стоял чуть поодаль, за министрами, с папкой под мышкой. Без знаков отличия.
Тэхён.

Он не смотрел прямо. Только скользнул глазами по её лицу.
Ни намёка на вчерашнюю ночь.
Ни жеста. Ни улыбки.
Но она почувствовала: он держит её.

Юстин подошёл к группе и, заметив Лилу, сделал шаг ближе.

— Прошу вас, господа, перед вами — Лила Ли, прима итальянского балета. Мы счастливы, что она выбрала Варшаву.
— Мы тоже, — проговорил один из старших министров. — Не часто иностранки вызывают у нас столько восхищения... и доверия.

Лила кивнула.
— Спасибо. Для меня Варшава — это сцена, где я начала жить по-новому.

И тогда министр обернулся к Тэхёну:
— Полковник Ким, вы можете проводить госпожу Ли после интервью. Убедитесь, что она доберётся до своего номера в безопасности.

Сердце Лилы сжалось.

А он — спокойно, почти отстранённо — сказал:
— Если это ваше распоряжение, я исполню.

Они ещё не остались наедине. Но теперь ничто не остановит тот момент, когда взгляды снова встретятся.
А за ними — поцелуи, риск, обещания, и всё, что нарушает правила.

Они вышли с заднего входа театра, когда шум в зале начал стихать. На улице было тихо. Ни машин, ни голосов — только вечер, покрытый мягким варшавским ветром.

Полковник Ким шёл немного впереди, придерживая для неё дверь в чёрную "Wołgę", стоявшую у выхода.
Он сам открыл ей заднюю дверь, и Лила, будто впервые в жизни, вошла в эту машину — не как артистка, а как тайна.

Когда дверь захлопнулась, и между ними опустилась тишина, он сел рядом, не включая свет.
Машина стояла неподвижно. Они были вдвоём, в темноте.

Лила заговорила первой.

— Что будет, если кто-нибудь узнает о наших письмах?
— Тогда, — медленно ответил он, — тебя отправят домой... навсегда.
Он повернулся к ней.
— А меня... вызовут в комитет.

— И? — прошептала она.

— И спросят, как я мог допустить, чтобы иностранец стал для меня не просто объектом наблюдения... а чем-то большим.

Она опустила глаза.

— Я чувствовала это. Эти взгляды. Эта женщина в гостинице. Она...
— ...моя подчинённая, — ответил он, почти устало. — Её задача — проверять, кто входит, кто выходит, кто передаёт письма.
— Она тебя ревнует.
Он чуть усмехнулся, но не ответил.

— Но письма... они не к ней приходят. Я думала, это она передаёт тебе.
Тэхён посмотрел в окно.
— Нет. Письма мне передаёт Юстин.

Лила нахмурилась.
— Юстин?..
— Он... мой друг. С детства. Мы учились вместе в военном училище.
— Но он директор театра.
— И кое-кто ещё.
Он повернулся к ней.
— Он знает обо мне всё. И о тебе. Но не скажет ни слова. Он никогда не предаст.

Она медленно кивнула.
— А если кто-то из других?..
— Им письма ничего не скажут. Они не распознают, кто пишет. Почерк не твоей рукой. Я сам переписываю.

Лила поразилась.
— Ты... переписываешь мои письма?
Он кивнул.
— Чтобы никто не распознал. Власти проверяют всё. Я не могу рисковать твоими словами. Но каждое... я храню.
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Я знаю их наизусть.

Машина стояла неподвижно. Ветер чуть дрожал в оконных щелях.
Лила взяла его за руку.
— А если мы не сможем сбежать? Если всё так и останется?
— Тогда я буду писать. Всю жизнь. Пусть даже ты уедешь. Я найду способ. Я напишу тебе даже на обрывке карты, если больше ничего не останется.

Она прижалась к его плечу.
— Ты сказал, что уезжаешь.
— Завтра.
— Куда?
— В штаб. Лодзь. Меня вызывают на проверку.
Он сжал её пальцы.
— Это может быть просто рутинно. А может быть...
— А может быть опасно, да?
Он кивнул.
— Мне нельзя брать с собой письма. Я всё сожгу.
— Не надо. Я напишу тебе на память. На твоей ладони.
Она взяла его ладонь, открыла, поцеловала в центр.

— Напиши здесь, — прошептала. — "Я вернусь."

Он смотрел на неё с болью и нежностью.
Потом прошептал:

— А ты... дождись.

Она закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и долго стояла — не двигаясь, не дыша.
Его тепло всё ещё было на ладонях. Его голос — в груди.
Но завтра... завтра он уедет.
И она останется одна. С письмами. С цветами, спрятанными в книге. С воспоминаниями, которые никто не должен найти.

Лила сняла пальто, не раздеваясь с ног до головы, подошла к письменному столу, достала лист тонкой бумаги.
Взяла ручку.

И начала писать.

⸻

Мой Теодор...

Ты только ушёл, а я уже дрожу.
От страха, от холода, от любви.

Я не знаю, когда ты прочтёшь это письмо. Не знаю, успеешь ли вообще. Но мне нужно, чтобы ты знал.
Я не могу заснуть, зная, что тебя не будет рядом. Что твоё место останется пустым. Что на этих улицах я больше не увижу твой силуэт.

Я помню, как ты смотришь.
Твои глаза — тёмные, как ночь, но в них — тишина, которая меня не пугает, а спасает.
У тебя мягкие черты. Очень красивые. Необыкновенные. Я никогда не видела таких лиц — таких как твоё.

У тебя есть родинка под губой, чуть сбоку. Я смотрела на неё, когда ты говорил, но не смела дотронуться.
Ещё одна — у глаза, где заканчиваются ресницы. Она будто нарисована тончайшей кистью.
А волосы... они мягкие, чуть волнистые, ложатся на лоб, когда ты устаёшь.
Ты всегда прячешься — под фуражкой, в пальто, в тени. Но я вижу тебя. Вижу настоящего.

Ты прекрасен.
Но не как герой. Не как тот, кто носит погоны.
А как мужчина, который осмелился чувствовать.

Я боюсь, Тео.
Боюсь, что ты уедешь, и с каждым днём мир будет пытаться заставить тебя забыть меня.
Но я никогда не забуду тебя.
Ни твоего голоса. Ни твоей руки, которая на секунду прикоснулась к моей.
Ни той ночи в лесу, где ты держал меня так, будто это был последний раз.
Возможно, это и был он.

Ты сказал, что сожжёшь мои письма. Я понимаю.
Но знай: я не сожгу твои. Я спрятала их — в старую книгу, где гербарий сирени.
Если с тобой что-то случится, я буду читать их снова и снова.
Ты не исчезнешь.
Ты будешь жить между строчек, между точек и запятых. Между шепотов и молчания.

Если ты поедешь — вернись.
Если сможешь — напиши.
Если будет опасно — даже тень твоего имени мне будет дороже молчания.

Когда ты вернёшься, я хочу, чтобы ты снова посмотрел на меня, как тогда, и сказал:
"Я всё ещё твой."

А я отвечу:
"Я никогда не переставала быть твоей."

Навсегда,
твоя Лила

⸻

Письмо она вложила в маленький конверт, прошептала его имя, и прижала к сердцу.

На следующее утро она сама отдала его Юстину — без слов, только с глазами, полными мольбы.

По пути в Лодзь. Утро. Поезд военного назначения.

Поезд шёл медленно, будто не хотел отрывать Теодора от Варшавы.

Он сидел у окна в отдельном купе — пустом, как его грудная клетка в эту минуту. Серое стекло дрожало от колёс, в пепельнице догорала сигарета. За окном — поля, леса, редкие деревни. Всё было одинаково тусклым, глухим.
Только внутри него — буря.

Он не знал, что Юстин успеет. Не знал, передаст ли. Не знал, получит ли...
Но когда на границе провинции к нему подошёл молодой солдат, робко протянул маленький, тонкий конверт и сказал:

— Это... для вас, товарищ полковник. Лично.

Он сразу понял.
Почерк. Вес. Дрожь в пальцах.

Он отпустил солдата, дождался, пока дверь купе закроется.
И только тогда разорвал край конверта.
Её письмо.

Он не сразу начал читать.
Приложил конверт к губам. Затем к груди. И только потом — развернул лист.

Читал медленно, слово за словом.
Всё внутри него дрожало.
Не от страха. От невозможной По пути в Лодзь. Утро. Поезд военного назначения.

Поезд шёл медленно, будто не хотел отрывать Теодора от Варшавы.

Он сидел у окна в отдельном купе — пустом, как его грудная клетка в эту минуту. Серое стекло дрожало от колёс, в пепельнице догорала сигарета. За окном — поля, леса, редкие деревни. Всё было одинаково тусклым, глухим.
Только внутри него — буря.

Он не знал, что Юстин успеет. Не знал, передаст ли. Не знал, получит ли...
Но когда на границе провинции к нему подошёл молодой солдат, робко протянул маленький, тонкий конверт и сказал:

— Это... для вас, товарищ полковник. Лично.

Он сразу понял.
Почерк. Вес. Дрожь в пальцах.

Он отпустил солдата, дождался, пока дверь купе закроется.
И только тогда разорвал край конверта.
Её письмо.

Он не сразу начал читать.
Приложил конверт к губам. Затем к груди. И только потом — развернул лист.

Читал медленно, слово за словом.
Всё внутри него дрожало.
Не от страха. От невозможной нежности.
«Ты только ушёл, а я уже дрожу."
Он закрыл глаза.Каждая строчка будто была написана на его коже.Он читал описание своего лица — родинка под губой, у глаза, волосы, осанка, взгляд — и не верил, что кто-то видит его таким.Не как механизм. Не как офицера. Не как инструмент режима.А как мужчину, который жив.
"Ты прекрасен... не как герой, а как тот, кто осмелился чувствовать."
Где-то вдали просвистел поезд. Сердце кольнуло. Он сжал письмо.
"Я спрятала твои письма — в книгу, где сирень."
Он улыбнулся — впервые за всю дорогу.Потом снова боль.
"Если с тобой что-то случится, я буду читать их снова и снова..."
Он провёл пальцем по этой строчке.И тихо, почти беззвучно, прошептал:
— Ничего не случится.Я вернусь.
Он сложил письмо обратно — аккуратно, как святыню.Сунул в маленький потайной карман, где раньше хранил партийную записку.Теперь там — жизнь.А потом достал ручку. И прямо на обороте железнодорожной инструкции написал в углу:
Лила, я видел рассвет над этими полями — и весь он был в твоих цветах.Жди меня, пока снег не растает, и даже потом.

Лодзь. Центральный штаб Министерства внутренней безопасности. 1988 год.

Место пахло камнем и бумагой. Вентиляторы не работали. В коридорах было так тихо, что шаги Теодора отдавались, как выстрелы.
Он шёл по знакомым стенам, будто в прошлом — туда, где его учили не чувствовать, не колебаться, не верить ничему, кроме приказа.

На двери был выбит номер: Кабинет 314.

Он постучал дважды.
Изнутри раздалось глухое:
— Войти.

Внутри — узкий стол, две лампы, трое мужчин в костюмах. Без погон. Без улыбок.

Теодор выпрямился.
— Полковник Ким. По вызову.

Один из мужчин листал папку. Не поднимая глаз, произнёс:
— Вы прикреплены к наблюдению за итальянской делегацией. В частности, к балерине Лиле Ли. Верно?

— Да, товарищ.

— Отчёт.
— Лила Ли. 28 лет. Прима-балерина. Родилась в Италии, родители эмигрировали из Кореи. Репутация стабильная. В Варшаве — впервые. Проживает в гостинице "Mazowiecki".

— Зафиксированы ли подозрительные контакты?

— Нет.
(пауза)
— Она ведёт себя сдержанно. На публике — исключительно как артист.
— За кулисами?
— Взаимодействует в основном с коллегами. Особо — с балерином Джей Паком. Тот сопровождает её как представитель коллектива. Их разговоры — о танце, гастролях, архитектуре.

Один из офицеров поднял взгляд.
— А романтические контакты?

Теодор ответил мгновенно:
— Не зафиксированы.

— Вы уверены?

(короткая пауза)

Он посмотрел прямо.
— Уверен.

— Ни одного подозрительного жеста, письма, попытки связи?

Теодор медленно вдохнул.
— Только стандартная почта — открытки из театра, пресс-копии, поздравления. Всё проходит проверку. Ничего опасного.

Офицер закрыл папку.
— Вы всегда были точны, полковник Ким. Надеюсь, и в этот раз — без личной заинтересованности.

Он кивнул.
— Разумеется.

— Следите дальше. Министры довольны её поведением. Но нужно понимать: если появится эмоциональная связь, особенно с госслужащим, — это конец для обоих.

— Понимаю, — ответил Теодор. — Если будет что-то подозрительное — я доложу.

— Свободны.

Теодор встал, но прежде чем выйти, задержал руку на ручке двери.

Один из мужчин сказал:

— Польша не прощает чувств, полковник. Особенно, если они — к чужому флагу.

Он не обернулся.
Только кивнул и вышел.