ФОТОГРАФ

Февраль пришёл не календарной сменой цифр, а внезапной оттепелью. С крыш закапало, снег на тротуарах превратился в серую, вязкую кашу, а воздух наполнился запахом мокрой земли и какой-то щемящей, преждевременной надеждой. Центр начал жить по новому, послеканикулярному расписанию, и в него вернулись дети — повзрослевшие за месяц на целую эпоху.

Первое занятие в «Мастерской «Ракурс» было назначено на субботу. Марк пришёл за час, чтобы подготовить класс — бывшую подсобку, которую Елена Витальевна выделила после недолгих уговоров. Помещение пахло пылью и старыми красками. Он открыл форточку, расставил принесённые из дома и найденные на Avito три старые цифровые камеры, разложил на столе листы с простыми схемами: «Выдержка», «Диафрагма», «Композиция». Руки слегка дрожали. Он чувствовал себя не учителем, а мошенником, который вот-вот будет разоблачён.

Первой пришла Настя. Аккуратная, в отглаженной блузке, с блокнотом.

— Я приготовилась, — серьёзно объявила она. — Прочитала в интернете про правило третей.

За ней ввалился Серёжа в растянутом свитере, с наушником в одном ухе.

— Я пришёл, но только с условием: не будем снимать цветочки и котят. Это скучно.

— Будем снимать тени, — сказал Марк, вспомнив первую их съёмку. — И звуки.

— Звуки на фото? — фыркнул Серёжа, но наушник снял.

Пришли ещё двое — тихая Лена, которая на выставке показывала абстрактные снимки луж, и говорливый Артём, интересовавшийся исключительно техникой.

Занятие началось с простого. Марк раздал им по камере.

— Первое задание. Не включая, не глядя в видоискатель, снять 10 кадров. Наугад. Куда повернёте — туда и щёлкните.

— Это глупо, — сразу заявил Серёжа.

— Возможно. Но это освобождает. Вы не отвечаете за результат. Вы просто... ловите моменты. Как сетью.

Дети переглянулись, пожали плечами и начали. Щелчки затворов звучали робко, потом увереннее. Лена снимала пол, свои ботинки, падающую со стола бумажку. Артём — лампу, розетку, собственные пальцы на кнопке. Настя, после минутного раздумья, подошла к окну и, закрыв глаза, сделала несколько кадров в сторону серого неба. Серёжа, с издевательской гримасой, снял пять раз свою собственную руку, а потом неожиданно развернулся и щёлкнул в сторону Марка.

— Время, — сказал Марк. — А теперь смотрим.

Они сгрудились вокруг маленького экрана фотоаппарата, передавая его по кругу. Первые кадры вызывали смех — смазанные, перекошенные, случайные. Но постепенно смех стихал.

— Смотрите, — прошептала Лена, показывая на свой снимок пола. Там, в кадре, оказалась тень от стула, падавшая так, что образовывала почти идеальную геометрическую фигуру. — Я не планировала.

— А у меня... на руке виден отсвет от окна, — нехотя сказал Серёжа, рассматривая свой «протестный» кадр. — Как будто кожа светится изнутри.

— Вот видите, — сказал Марк. — Даже когда вы не контролируете, мир всё равно встраивается в кадр. Со своей логикой. Со своей красотой. Задание на следующую неделю: снять пять кадров, где главный герой — пустота. Отсутствие. Подумайте, как это можно показать.

Дети разошлись, обсуждая задание. Серёжа на прощанье бросил:

— Вообще-то, не так уж и тупо.

Это была высшая похвала.

Марк остался один в пустом классе, собирая камеры. Чувство мошенничества улеглось, сменившись усталостью и странным удовлетворением. В дверях показалась Алиса с двумя бумажными стаканчиками.

— Слышала, как бурлило. Как прошло?

— Как первая фотография в проявителе. Сначала — ничего. Потом — смутные контуры. Но, кажется, проявится что-то.

Она протянула ему чай.

— Твоя мама звонила мне.

Марк замер.

— Да? И?

— Пригласила меня в воскресенье. Говорит, будет учиться печь вегетарианский пирог по моему рецепту. Выглядела... дружелюбно.

— Она умеет быть дружелюбной, когда принимает решение, — Марк сделал глоток горячего чая. — Значит, всё в порядке.

— Не совсем, — Алиса села на стол, болтая ногами. — У меня сегодня была встреча с Надеждой Петровной, той психологом, которая уходит. Она... показала мне отчёты. Статистику. Из десяти наших ребят, семеро — из семей в сложной ситуации. Трое — на учёте в комиссии по делам несовершеннолетних. Шансы, что они «выбьются в люди», по всем прогнозам, минимальны.

— И?

— И я испугалась. Испугалась, что наша «мастерская», наши разговоры про тени и пустоты — это просто красивая игрушка. Которая не спасёт их от реальной жизни. От плохих школ, от пьяных родителей, от улицы.

Марк поставил стакан, подошёл к ней.

— А кто сказал, что мы должны их «спасти»?

Алиса удивлённо подняла на него глаза.

— Мы не спасатели. Мы... свидетели. И даём им инструмент. Не чтобы спастись, а чтобы... зафиксировать свою жизнь. Осмыслить её. Даже если она будет тяжёлой. Может быть, особенно тогда. Фотография не решает проблем. Она даёт голос. А голос — это уже сила.

Она долго смотрела на него, а потом слабо улыбнулась.

— Когда ты так говоришь, всё кажется возможным.

— Потому что так и есть. Просто возможное — не всегда значит «лёгкое».

В воскресенье Марк стоял на кухне, наблюдая, как его мама и Алиса возятся с тестом. Между ними возникла странная, осторожная симпатия. Мама расспрашивала про учёбу, про центр, и вопросы её были не формальными, а глубокими, заинтересованными.

— Марк говорит, вы хотите внедрить арт-терапию как постоянную практику, — сказала она, вымешивая тесто. — Это сложно. Система консервативна.

— Мы знаем, — кивнула Алиса. — Но если не мы, то кто? И если не сейчас, то когда? Дети не могут ждать, пока система созреет.

Мама посмотрела на Марка, стоящего в дверях.

— Ты знаешь, он с детства был таким. Видел несправедливость — и не мог пройти мимо. Один раз, в шестом классе, вступился за мальчика, которого травили, хотя сам рисковал получить. Я тогда ругалась, говорила: «Не лезь, если не твоё дело». А теперь смотрю на вас обоих и думаю... может, именно в этом и есть его дело.

Вечером, после ухода Алисы, мама зашла в комнату к Марку. Он сидел за компьютером, разбирая архив старых снимков.

— Сын, я хочу тебе кое-что показать.

Она протянула ему старую картонную папку. Внутри лежали фотографии. Чёрно-белые, потрёпанные по краям.

— Это твой дед снимал. Мой отец. Он был инженером. Но в молодости болел фотографией.

Марк с изумлением разглядывал снимки. Непрофессиональные, но удивительно живые: бабушка смеётся на фоне только что построенной высотки; мама, лет семи, кормит голубей; дворовая собака, спящая на крыльце.

— Он никогда не выставлялся, никому не показывал. Говорил, что это для души. А потом... потом работа, семья, быт. Камера пылилась на антресолях. Когда он умер, я нашла эту папку. И поняла, что не знала его с этой стороны. Он был... поэтом в душе. И закопал этот дар. Не из-за злых обстоятельств. Просто жизнь повернулась так.

Она положила руку на плечо сына.

— Я не хочу, чтобы у тебя была такая же папка. Спрятанная. Снятая с полки только после смерти. Если твой путь лежит через этот центр, через этих детей — иди. Но иди до конца. Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Понял?

— Понял, — прошептал Марк, и комок в горле мешал говорить.

— И Алису береги. У неё огонь в глазах. Но огонь может и обжечь, если не подпитывать его чем-то настоящим.

Недели потекли, сплетаясь в череду маленьких открытий и поражений. На занятии по «пустоте» Лена принесла снимок старого дивана у окна, на котором от солнца выгорел прямоугольник — призрак исчезнувшей картины. Это было гениально просто. Серёжа после долгого сопротивления показал фотографию пустого школьного коридора после уроков — и в этой пустоте было больше напряжения, чем в любой толпе. Но были и срывы. Артём, увлёкшись техникой, украл из шкафа переходник для объектива. Пришлось проводить трудный разговор не только с ним, но и с его отцом, который хотел решить вопрос криком и ремнём. Марк и Алиса вдвоём уговаривали его дать сыну шанс исправиться. Это был изматывающий, грязный, негероический труд.

Однажды вечером, когда они вдвоём заполняли бесконечные таблицы для отчёта фонду, Алиса положила голову на стол.

— Я устала, Марк.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. Я устала от постоянного сомнения. От того, что каждое наше маленькое достижение стоит таких нервов... Может, тётя Ира была права? Может, нужно было выбрать простой путь?

Марк отложил ручку, повернул её стул к себе.

— Посмотри на меня. Ты видишь перед собой человека, который выбрал простой путь?

Она посмотрела. Усталое лицо, тени под глазами, руки в чернильных пятнах.

— Нет.

— И я не вижу. Потому что его нет. Его не существует. Есть только наш путь. Со всеми его ухабами. И я не променяю его ни на какую гладкую дорогу в Петербург. Потому что здесь — ты. И они. И это чувство, что мы что-то строим. Даже если кирпичи падают нам на ноги.

Она рассмеялась, и смех её был немного истеричным, но настоящим.

— Ладно. Убедил. Давай закончим этот проклятый отчёт и пойдём есть мороженое. В феврале. Как сумасшедшие.

— Договорились.

Они вышли на улицу. Мороз снова сковал город, и звёзды были видны сквозь прорехи в облаках. Держась за руки, они шли к круглосуточному магазину, и их дыхание превращалось в облачка пара, смешиваясь в одно целое. Было трудно. Невыносимо трудно иногда. Но в этой трудности была странная, горьковатая полнота. Как на той самой фотографии «пустоты» — именно отсутствие чего-то делало оставшееся пространство насыщенным, значимым, живым.

Марк понимал, что фокус его жизни сместился. Раньше он пытался поймать идеальный, самодостаточный кадр. Теперь он был внутри большого, непрерывного, слегка размытого процесса. И это было страшнее. И прекраснее. Потому что это и была настоящая глубина резкости — когда в фокусе не только объект вдали, но и все сложные, неидеальные, бесценные детали на переднем плане. Его жизнь, его любовь, его трудное, непредсказуемое, настоящее счастье.

Март встретил их не весной, а нескончаемым, пронизывающим ветром и новой, неожиданной проблемой — деньги. Вернее, их полное отсутствие. Грант, на который так надеялась Алиса, развалился из-за формальности в оформлении документов. А обещанные фонды на новое оборудование для центра «заморозили» до следующего финансового квартала.

«Мастерская „Ракурс"» продолжала работать, но витала в воздухе тень уныния. Дети чувствовали это. Серёжа стал ещё более колючим, Настя замкнулась в себе, а Артём и вовсе пропустил два занятия подряд.

— Он говорит, что ему неинтересно, — передавала Лена, пожимая плечами. — Говорит, всё это детский сад, а в жизни нужны деньги, а не фотки.

Эти слова резали Марка больнее всего. Потому что в них была жестокая правда. Что он мог предложить этим детям кроме красивой идеи? Как защитить их веру в то, что их видение мира имеет ценность, когда сам мир кричал обратное?

Ситуацию усугубил приход нового проверяющего из городского комитета по делам молодёжи — энергичного молодого человека в идеально сидящем костюме по имени Кирилл Олегович. Он прошёлся по центру с лёгкой, небрежной критикой, похвалил «социальную вовлечённость», а потом, за чашкой кофе в кабинете Елены Витальевны, опустил «бомбу».

— Ваш проект с фото-мастерской, конечно, мил, — сказал он, поправляя часы. — Но с точки зрения эффективности вложений и измеряемых результатов... он проигрывает. Мы рассматриваем возможность перепрофилирования части помещений под компьютерный класс. IT-навыки, программирование для подростков из групп риска — это тренд. Это даёт реальные шансы на трудоустройство. Фотография... это хобби.

Марк, присутствовавший на встрече, почувствовал, как кровь приливает к лицу.

— Это не хобби, — прозвучал его голос, более резкий, чем он планировал. — Это способ коммуникации. Способ понять себя. Для наших детей это иногда единственный способ сказать что-то миру.

Кирилл Олегович снисходительно улыбнулся.

— Я понимаю ваш энтузиазм. Но мы живём в мире цифр и KPI. Сколько ваших выпускников поступило в вузы? Сколько нашли работу по специальности? Покажите мне объективные результаты, и мы поговорим.

После его ухода в кабинете повисло тяжёлое молчание.

— Он не совсем не прав, — тихо сказала Елена Витальевна, глядя в окно. — Отчётность требует цифр. А как измерить счастье? Как измерить уверенность в себе?

— Надо придумать, как, — твёрдо сказала Алиса. Её глаза горели холодным, решительным огнём. — Если им нужны результаты — мы дадим им результаты. Но не те, которые они хотят. Те, которые есть на самом деле.

Идея пришла к Марку поздно вечером, когда он в десятый раз пересматривал снимки детей. Неудачные, смазанные, переэкспонированные. Но среди этого хаоса вдруг проступила закономерность. Почти на каждом втором кадре был шум — цифровой «грязь», зернистость, которая считается браком. Дети снимали на старые, плохие камеры, часто в полутьме. И шум был неотъемлемой частью их картинки. Он не портил её. Он был её голосом. Голосом, пробивающимся сквозь помехи.

— Что, если сделать выставку не про идеальные кадры? — сказал он Алисе по телефону. — А про этот самый шум. Про помехи. Про то, что считается браком. Мы назовём её «Артефакты». И представим не как неудачу, а как художественный приём. Как метафору. Их жизни полны «шума» — ссор, непонимания, страхов. А они всё равно снимают. Сквозь шум.

— И мы пригласим этого Кирилла Олеговича, — мгновенно подхватила Алиса. — И представим ему цифры. Не про трудоустройство. А про посещаемость. Про количество конфликтных ситуаций в группе (оно снизилось). Про вовлечённость. У нас же есть дневники наблюдений, наши с тобой записи. Мы превратим их в данные.

— Ты гений.

— Нет, мы — гении. Вместе.

Подготовка к выставке стала сумасшедшим марафоном. Дети, узнав, что их «неудачные» кадры могут стать главными героями, отнеслись к идее скептически, но с интересом. Они начали сознательно искать «шум» — снимали на заведомо плохих настройках, экспериментировали со светом (вернее, с его отсутствием). Серёжа принёс потрясающую серию «Город через запотевшее стекло» — размытые огни, искажённые лица, мир как невнятный, но яркий сон. Лена сняла свою бабушку на кухне при свете одной тусклой лампочки — на фотографии было больше цифрового зерна, чем деталей, но сквозь эту «метель» проступало такое выражение усталой нежности, что на главы наворачивались слёзы.

Параллельно Алиса днями и ночами корпела над отчётом. Она превратила разрозненные наблюдения в графики, диаграммы, проценты. «Увеличение уровня самооценки на 23% по методике Розенберга». «Снижение агрессивных реакций в группе на 40%». «Формирование базовых навыков командной работы». Это была авантюра — они измеряли неизмеримое. Но они делали это с такой верой и тщательностью, что цифры обретали убедительность.