тик-так - спаси неудачливого зверя.
«Жил-был тролль, злой-презлой, сущий дьявол. Раз был он в особенно хорошем расположении духа: смастерил такое зеркало, в котором все доброе и прекрасное уменьшалось дальше некуда, а все дурное и безобразное так и выпирало, делалось еще гаже.»
четвёртая.
я смастерю себе браслет из рубинов зари
Тик-так.
Часы в соседней комнате оглушающе тикали, заставляя глаз нервно дёргаться.
Тик-так.
Лиля сидела на подоконнике, но мыслями была далека. Где-то между могилой Ералаша, разговором в морге и объятиями Валеры. Последнее было этаким маячком, лучиком мягкого света, среди мрачного, обречённого мироздания. Так казалось ей самой. Лиля ловила руками рубиновую зарю, сжимала тонкими пальцами такую же тонкую паутинку молодых солнечных зайчиков и улыбалась. Вымученно. С толикой кровавых разочарований.
Тик-так.
Лиля смотрела на кровавый снег и знала: Казань ждала весну. Она хотела проснуться в тепле, среди холодных батарей. Хотела увидеть солнце целиком, а не блеклой частичкой где-то под мутными облаками. Казань носила крупный свитер мелкой вязки на шерстяном свитере и кофту на четыре размера больше, с надписями и красными кляксами пополняемыми ежедневно, чтобы скрыть худощавость, чтобы не показывать невозможность стискивать всех своих детей в объятиях до трещащих рёбер.
Тик-так.
В голове все так же крутится разговор в морге.
Неприятный разговор в морге.
Который раскрыл все карты, распутал все нити, нещадно разбрасывая сорвавшиеся бусины. И разочаровал ещё больше.
Или добавил соли на незажившие раны. Та покраснела, будто бы от смущения и растеклась слезами на щеках.
Ильдар смотрел на неё серьёзно, с лёгкими бликами обвинения, будто бы она сама вчера догнала Мишу и прикончила. Била до тех пор, пока он не перестал дышать или двигаться. Или прыгала на его теле, чтобы уж точно добить… это… определённо. Обижало. А сами мысли о подобном заставляли засомневаться в собственной вменяемости.
Здесь было холодно.
Теплее, чем снаружи, но все равно холодно. И пахло так непривычно, что хотелось зажать нос и выбежать. Поскорее, чтобы просто не ощущать атмосферу… атмосферу смерти. Морг — прикормленная животрепещущая артерия под взглядом старухи с косой, готовой оплести нитями жизненных путей и утащить туда, откуда уже не возвращаются. А если и возвращаются, то не такими. Они меняются, и выискать их среди простых людей почти невозможно.
И в голове мелькает одна жуткая фраза матери: «спиной я чувствую, как холодные пальцы старухи с косой уже касаются моих плеч. Ещё бы немного, чуть-чуть совсем прожить. Увидеть как ты повзрослеешь…», и почему-то кажется, что мир не реален. Быть может, это как-то связано с происходящим, но Лиля пока не понимает.
«Бежать» — кричит подсознание.
Рядом с трупами всегда странные мысли.
— Миленькая шапочка. — кивает в её сторону. Лиля морщится, возвращаясь в реальность. — У меня есть предположения. — выдаёт Ильдар спустя минуту молчания. Смотрит на труп, а после снова на Лилю и взглядом спрашивает: «открыть?», Верлецкая отрицательно головой мотает, прекрасно зная, что не выдержит. Не готова она лицезреть смерть в самом истинном её проявлении. — делиться ими с тобой я не стану, разболтаешь ещё. Скажу лишь, что мы ищем Равиля Исакова… и ты знаешь, где он.
Он не договаривает, смотрит внимательно на лицо напротив и улыбается — получилось. Потому что Лиля как по сценарию хмурится, сжимает кулаки и невидяще смотрит на носки ботинок. Потому что знает, если поднимет взгляд — Ильдар поймёт. Поймёт даже больше, чем знает сама Верлецкая.
Слишком банальный ход со стороны милиции, чтобы вестись вот так просто. Но Лиля поддаётся, принимает правила чужой игры, не понимая, как сильно это ей навредит.
Потому что это вполне логично. Её двоюродный брат никогда не был хорошим человеком, имел большие проблемы с агрессией и всегда раздражался, когда видел сестру с Мишей. Ему не нравились сами универсамовские, но объяснял он это плохим влиянием и тем, что саму Лиленьку могут похитить, чтобы достучаться до Равиля. И прикрывался он заботой, а не желанием присвоить чужой район себе. Хотя Верлецкая и без того понимала всю суть. Вот только он всегда не учитывал одну маленькую, но до чёртиков важную деталь — об их родстве никто не знал.
Сейчас Лилю считают универсамовской девчонкой. Многие в классе упоминали, что она девушка Турбо, поглядывая искоса с опаской или завистью. Хотя завидовать было нечему и более морально сформированные девушки это понимали. Но рассуждать о правильности отношений — а есть ли они вообще? — с группировщиками Лиля будет в другой раз. Никто в классе не знал о связи Верлецкой с кем-то из Хади Такташа, а Равиль все не успокаивался.
— Где он сейчас? — поток мыслей в голове подобно муравьям, извечно бегающим по тоннелям сознания и раздражающим перерывается. А под кожей копошатся невидимые мокрицы. Их бы расчесать до крови, но не дотянуться без вскрытия.
— Я не знаю.
Лиля отвечает правдой. С родственниками по линии отца — а именно такими и была семья Исаковых — она не общалась уже пару месяцев. А сам Равиль резко оборвал все связи с семьёй. Хотя, не были они толком и семьёй как таковой, одно название только.
— Знаешь.
— Нет.
— Да.
Лиля поднимает взгляд, смотрит серьёзнее, чем обычно и разворачивается на пятках. Хватит с неё этого сумасшествия. Шаги гулким эхом отталкиваются от стен, застывая звоном в ушах.
Ильдар остановить не пытается. Знает — подростки зажигаются с лёгкостью, тухнут так же. И Верлецкая сама к нему прибежит.
Чуяло её сердце, что скоро казанские улицы ещё большей кровью откормятся.
за Ералаша.
Лиля слышала как где-то под шкафом скребется мышь, а отвратительно громкое шуршание пакетом раздражало.
С тяжёлым вздохом она плетется на шум.
Виновник торжества — рыжее опасное существо, которое, пятясь, тащило непонятно откуда взявшийся полиэтиленовый пакет. Дотащив свою добычу на середину комнаты, Барсик взглянул на хозяйку, мол, смотри что могу, а потом завалился на бок, схватил зубами шуршащую жертву за ручку и принялся отчаянно бить задними лапами, угрожающе ворча. Правда, из-за толстого брюха удары часто проходили мимо цели.
Но кот все равно чувствовал себя грозным хищником.
Верлецкая тихо хихикает и принимается убирать со стола.
Руки так и не дошли сделать это вчера. Две пустые, ещё тёплые кружки, в которые точно три раза за вечер наливали кипяток, теперь одиноко ютились в раковине, рядом с недомытой тарелкой и неостывшими воспоминаниями о вечере… ночи.
Валера провожает её до дома. Молча и хмуро, но нежно держит за руку, потому что тепло. Тепло и не так больно.
Они стоят у подъезда: Лиля не хочет отпускать руку, понимая, что с ним слишком хорошо, что менять это не нужно. Сейчас не нужно. Валера не хочет уходить. Не хочет снова погружаться в размышления о Ералаше, смерти и том, как тяжело смотреть на чужие страдания…
В семье Валеры табу на проявление эмоций. Точнее на слабость и «бабские» привычки открыто выражать свою грусть, свою любовь, все, кроме агрессии и приподнятого настроения. А слезы — главный её признак. В прочем, сейчас Турбо чувствует себя ещё более слабым, когда снова позволяет Лиле недозволенное всем остальным. Он запрещает сам себе проявлять эмоции, но сдаётся при первой же попытке, потому что хочется кричать. Кричать о своих чувствах, не выплескивая их через агрессию в дураках.
И Валера, кажется, не выдерживает.
У Лили с эмоциями чуть проще. Она хочет быть как Снежная Королева из сказки. Такой же холодной, бесчувственной — она казалась такой в детстве — и неспособной на проявление тёплых чувств. Потому что растает иначе, умрёт, погибнет в пучине из чего-то доброго, сладкого и приятного. Не хочется. Не в таком мире. Здесь все сплошь из стали выкованы, и только такие выживают. Потому что Казань слабости не терпит, слабых она пожирает и рыдают те потом в психиатрической больнице или в могиле.
Но больше всего Казань не терпит предателей.
Лиля эмоции ненавидит. Само их проявление, вызывает в ней когнитивный диссонанс. Потому что нет, она сильная, она не испытывает эмоций.
Совсем нет.
И она будет убеждать себя в этом даже сейчас, ведя Валеру в свою квартиру.
За руку.
Ощущая приятное тепло и улыбаясь.
Просто потому что правила игры создаёт она.
Валера в её бедной кухне смотрится на удивление гармонично. Так, словно всегда здесь был. А Барсик уже у его ног, ласково трётся о штаны, оставляя на них длинную рыжую шерсть.
— Чай? — это первое, что она сказала за все время их своеобразной прогулки.
Её хриплый голос звучал инородно в мрачной тишине, но Валера облегчённо выдохнул и кивнул. У него сил на слова не осталось.
У неё тоже.
На столе стоят две чашки из красивого сервиза, подаренного бабушкой со словами: «доставайте только по праздникам», но сегодня не праздник. Лиля пока живёт одна, позволяет себе чуть больше, чем можно было бы. И ей нравится такая свобода. И чашки эти тоже. Красивые, беленькие, расписанные голубыми цветами — маме тоже нравились.
Пар от горячего чая элегантно танцует в воздухе над чашками, Лиля засматривается, погружаясь в себя, пока Валера не отрываясь смотрит на неё. Свою он держит в руках — обжигает. Неприятно. Терпимо.
Турбо чувствует себя живым.
Лиля вздрагивает из-за воплей, уж слишком отчаянных и громких. Сначала, кажется, что кто-то умирает в адских муках — в голову лезет Ералаш, а мозг подбрасывает картинки его возможной смерти, — но взгляд падает на Барсика. Несчастный катался по полу, истерически вереща. Пакет злобно шуршал, все больше обвиваясь ручкой на мохнатой кошачьей шее.
— Спасите! — вопил неудачливый охотник. — Я слишком молод и прекрасен, чтобы умирать!
Лиля снова смеётся и выпутывает несчастного из пакетного плена, а тот смотрит благодарно и несётся под диван. Испугался.
Лиля и сама пугается, когда слышит трель дверного звонка.