МАСКА

Йоккаичи. Портовый район «Хигаси». Май 2003. Поздний вечер.

Дождь. Не ливень, а мелкая, назойливая морось, превращающая пыль переулков в липкую, серую жижу. Воздух густой - смесь влаги, запаха тухлой рыбы из близлежащих садков и выхлопов грузовиков, грохочущих по набережной. Фонари редкие, их тусклый свет тонул в сырой темноте, создавая больше теней, чем освещения. Мусор - везде. Пустые банки, рваные пакеты, обломки ящиков. Городской пейзаж заброшенного угла.

Кэтсу сидел под навесом полуразрушенного склада, прислонившись спиной к холодной, мокрой бетонной стене. Не «Призрак». Не «Маска». Просто парень. 18 лет. Худой, почти до кости, щеки впалые, глаза глубоко посажены, смотрящие из темноты двумя угольками усталости и постоянной настороженности. Одежда - рваные джинсы, темная толстовка с капюшоном, натянутым низко на лоб, промокшие кроссовки без шнурков. Ничего примечательного. Сливается с тенью, с мусором, с грязью. Именно так и надо.

Он дышал тяжело, ровно, стараясь заглушить боль. Не от ножа или биты сегодня. От голода. Пустой, скручивающий живот спазм. От холода, пробирающего сквозь мобеспомощности усталости, которая въелась в кости глубже ржавчины. И от старой боли в спине, где шрам от кислоты ныло предвестьем непогоды. Сегодняшняя «работа» - попытка стащить ящик с просроченными консервами со склада мелкого оптовика - провалилась. Охранник, толстый, сонный мужик с фонариком, оказался проворнее, чем казалось. Кэтсу успел улизнуть, но удар дубинкой по спине пришелся аккурат по старому шраму. Теперь там горело огнем, смешиваясь с холодной сыростью.

Он достал из кармана джинсов смятую пачку дешевых крекеров. Последние три штуки. Жесткие, почти безвкусные. Он медленно разломил один, положил кусочек в рот. Жевал долго, с усилием, пытаясь выжать максимум из этой скудной еды. Каждый глоток давился комом в горле - не от сухости, а от беспомощности. Лекарство для Хикари. Опять не достал. Деньги от вчерашней подработки (чистка рыбьих кишков на рынке) ушли на еду и мазь для её больной ноги. А астма... астма не ждала. Её хриплый, прерывистый кашель, доносящийся из-за картонной перегородки их укрытия в соседнем полуразрушенном здании, был его самым страшным кошмаром.

Он сглотнул. Достал красную ленточку. Не символ мести. Просто ленточка. Выцветшая, жесткая, с обтрепанными краями. Единственная вещь, оставшаяся от жизни «до». От Хикари, которая смеялась и завязывала ее в косичку. Он перебирал ее пальцами, ощущая шероховатость ткани. Это был якорь. Напоминание, ради чего он терпит эту грязь, этот холод, этот постоянный страх быть узнанным.

Шаги. Тяжелые, неуверенные, шлепающие по лужам. Кэтсу мгновенно замер, вжавшись в стену. Рука инстинктивно сжала ленточку, другая нащупала в кармане короткий, заточенный кусок арматуры - его единственное оружие. Не для убийства. Для устрашения. Для побега.

Из-за угла вывалились двое. Не бандиты. Грузчики. Видимо, с ночной смены. Оба навеселе, шатающиеся, громко орущие какую-то пьяную песню. Один, покрупнее, в рваной куртке, споткнулся о мусорный бак, ругнулся матом. Второй, поменьше, хихикал, опираясь на стену.

Кэтсу не дышал. Тень навеса скрывала его. Если пройдут мимо...

Крупный грузчик, поднимаясь, зацепился взглядом за фигуру в углу. Прищурился.

«Эй, слышь, Набору, глянь! Кто это тут притулился? Крыса какая-то?»

Мелкий повернул голову, с трудом фокусируя взгляд.

«Хз... Бомж, наверное. Или ворюга.»

Они подошли ближе. Запах дешевого самогона и пота накрыл Кэтсу волной тошноты. Он не шевелился, надеясь, что его примут за кучу тряпья.

«А может, это тот самый... как его... который пропал?» - сказал Набору, наклоняясь, пытаясь разглядеть под капюшоном. Его дыхание, вонючее и горячее, ударило Кэтсу в лицо. - «Говорят, один пацан тут сгинул... за бабки банде должен был...»

Кэтсу почувствовал, как ледяная волна страха пробежала по спине. *Узнали? Нет, не может быть...* Но слухи... слухи ползли, как слизь.

«Хер его знает,» - буркнул мелкий, тыча пальцем в сторону Кэтсу. - «Эй, ты! Че молчишь? Говори, кто такой?»

Кэтсу не ответил. Он сжал арматурину в кармане до боли в костяшках. Уйти. Сейчас. Молча.

Но пьяная наглость росла. Крупный грузчик пнул его ногой по колену. Не сильно, но больно и унизительно.

«Че, глухой? Или немой? Вставать, бомжара! Покажи рожу!»

Кэтсу медленно поднял голову. Капюшон сполз чуть ниже. В тусклом свете фонаря с улицы мелькнуло его лицо - бледное, изможденное, с темными кругами под глазами. Но не лицо Кэтсу Хаято, пропавшего без вести. Лицо никого. Без имени. Без прошлого.

«Отвалите,» - прохрипел он, голос низкий, намеренно грубый, без тени прежних интонаций.

«Опа! Заговорил!» - засмеялся мелкий. - «Думал, кишка тонка?»

«Отвалите,» - повторил Кэтсу, пытаясь встать. Его спина взвыла от боли.

Но крупный грузчик уже разозлился. Пьяная злоба нашла выход. Он схватил Кэтсу за ворот толстовки, рванул на себя.

«Куда это собрался, сопляк? Не понравилось?»

Кэтсу попытался вырваться. Но голод, холод, боль в спине и общая изможденность сделали его слабее. Удар открытой ладонью по лицу оглушил. Звон в ушах. Вкус крови на губе. Он рухнул на колени в липкую грязь.

«Вот так лучше!» - орал грузчик. Его напарник хихикал. - «На коленки перед старшими! Где деньги, бомж? Дай на бутылку!»

Они начали его обыскивать. Грубые руки шарили по карманам. Вывернули пустые карманы джинсов. Нашли только смятую пачку крекеров. Выбросили в лужу.

«Нищеброд!» - плюнул мелкий.

Крупный, не найдя денег, в ярости пнул Кэтсу в бок. Тот сгребся, застонав. Боль пронзила ребра. Потом еще пинок. В спину. Прямо по шраму. Белая вспышка боли. Кэтсу сжался в комок, закрывая голову руками, подставляя спину ударам. Не для защиты. Чтобы спрятать лицо. Чтобы они не увидели гримасу боли, не запомнили черты. Чтобы они видели только грязный комок тряпья, который можно пнуть.

Удары сыпались несистемно, пьяно. По спине, по ребрам, по ногам. Боль была острой, жгучей, но глухой, как будто издалека. Хуже было унижение. Чувство собственной немощи. Осознание, что он, Кэтсу, который пережил банду, пожар, исчезновение, сейчас валяется в грязи и его бьют пьяные отбросы за ничто. За то, что он был на их пути. За то, что он никто.

«Хватит, Юичи!» - наконец, сказал мелкий, видя, что Кэтсу не шевелится. - «Замочишь совсем. Пошли, бутылка ждет!»

Крупный грузчик плюнул на лежащего парня. Плевок теплый и липкий попал на щеку.

«Повезло, мразь!» - пробурчал он и, пошатываясь, пошел за напарником. Их шаги затихли в переулке.

Кэтсу лежал. Лицом в холодной, вонючей грязи. Дождь моросил, смешиваясь с кровью на разбитой губе, слюной на щеке. Тело ныло - спина, ребра, ноги. Дышать было больно. Но внутри было хуже. Пустота. Не холодная ярость охотника, а тяжелая, гнетущая пустота выжившего. Он не был призраком. Он был живым человеком, и эта жизнь была невыносимой грязью и болью.

Он пошевелился. С трудом перевернулся на спину. Дождь бил ему в лицо. Он смотрел в черное, затянутое тучами небо Йоккаичи. Ни звезд. Ни надежды. Только сырость и мрак.

*Хикари...* Мысль пронзила пустоту, острая, как нож. Лекарства нет. Он лежит здесь. А она... она там. Одна. В темноте. Задыхается.

Слезы? Нет. Слез не было давно. Было только жгучее чувство вины и бессилия. Он сглотнул ком в горле, смешанный с кровью и грязью. Поднялся. Медленно, скуля от боли, цепляясь за мокрую стену. Каждый мускул кричал. Он вытер лицо рукавом - грязь, кровь, плевок. Маска **никого** снова на месте. Без эмоций. Только боль в глубине глаз.

Он нащупал в кармане. **Красная ленточка**. На месте. Он сжал ее в кулаке. Маленький жесткий уголок реальности в этом кошмаре.

Он двинулся. Шатаясь, спотыкаясь. В сторону их укрытия. К Хикари. Он не знал, где взять лекарство. Не знал, как завтра выжить. Но он шел. Потому что другого выбора не было. Потому что он был не призраком, а парнем, который выбрал исчезнуть. И теперь пожинал горькие плоды этого выбора в каждом пинке, в каждой пустой пачке крекеров, в каждом хрипе сестры.

Йоккаичи спал. Город не видел, как его бьют в грязи. Не слышал его стонов. Но он чувствовал его тяжесть на своих плечах. Грязь под ногтями была грязью города. Боль в костях - его холодом. Кэтсу был его частью. Его тенью. Его отбросом. Живым, дышащим, страдающим напоминанием о том, что исчезнуть - не значит освободиться. Это значит утонуть в тине без имени, без голоса, без права даже на кусок хлеба без пинка.

Он свернул за угол. Исчез в темноте между складами. Оставив на месте побоища только вмятину в грязи и запах отчаяния, который скоро смоет дождь. Начало истории «Маска» было не в крови врагов. Оно было вот в этом. В грязи. В унижении. В тихом, ежедневном подвиге выживания парня, которого все забыли. И которому некуда было идти, кроме как вперед, сквозь боль и мрак.