- 4 - (начало)
— Вы никчёмный целитель, — продолжил я. — Полное дерьмо в любой области цветоводства.
Финк сгрёб меня за куртку.
— Вы легко можете убить врача, поэта, цветочника, — ответил я. — На это вашей силы хватит. В битве они по сравнению с вами ничто. Но к их мастерству ваша сила вас не приблизит. В сравнении с ними вы всегда будете ничтожным слабаком.
Финк швырнул меня спиной о столб.
Я хотя и не полностью, но уклонился, столб задел лишь по касательной, почти неощутимо. Можно продолжать битву за спасение страдающей души.
— Когда сила есть везде, она становится ненужной, — сказал я. — Сила требуется лишь там, где есть слабость. Только не перепутайте силу с насилием. Воин — это защитник. Стена. Опять же, если не перепутать оборонительную стену с тюремной.
От удара я увернулся, а Финк впечатался со всей дури кулаком в столб.
— Больно, наверное, — предположил я в пространство. — Глупо было так себя недооценивать. Целый месяц этот придурок не жалея сил учил салабона бойцовским навыкам, а теперь думает, что так ничему и не выучил. — Я подошёл к Финку вплотную и спросил: — За что ты себя ненавидишь? Что ты себе такого плохого сделал, чтобы уничтожить себя, превратить самого себя в ничто?
Финк сгрёб меня за грудки, вперился в глаза ненавидящим взглядом.
— Неудачник, — сказал я. — Слабак. Всё, что ни возьмёшься делать, из всего дерьмо получается. Пустое ты место, Финк.
Ударить он меня не успел — я уложил его на землю в жёсткий захват.
Теперь слегка, лишь одним касанием надавить ему на руку у локтя. По телу Финка судорогой прошла боль.
— Этому приёму научили меня вы, сеньиерр фельдфебель. Помните? Так насколько хорошо я усвоил урок, учитель? Вы довольны мастерством ученика? А своим собственным? Ведь это вы меня так хорошо научили.
Финк молчал.
Я опять качнул его руку, только теперь посильнее. Финк застонал.
— Это враньё, что через страдания душа очищается и совершенствуется, — сказал я. — Страдание — это всегда грязь, а в грязи ничего чистого и совершенного быть не может. Сегодня вы собственными глазами это видели. Так почему же вы так упорно продолжаете окунать себя в яму со страданиями и упиваться болью, вместо того, чтобы вылезти и вылечиться?
Я отпустил Финка, поднялся.
— Вставайте, сеньиерр фельдфебель, нас ждёт великое и нужное дело — принести людям маграву.
— Сволочь ты, — ответил Финк. Поёжился, опасливо посмотрел на столб.
— Сволочь или нет, а маграву всё равно принести надо. Или вы опять пошлёте своих парней на спецполосу без прикрытия, отправите на убой как скотину к мяснику?
— Сволочь, — уверенно повторил Финк. — Кто только тебя научил бить в самое больное?
— Раны нужно лечить, а не лелеять. — Я рассмеялся печально: — Есть у вояк такой дурацкий обычай — шрамами хвастаться. У кого больше ран, тот круче всех воюет. Хотя на самом деле, чем выше мастерство боя, тем меньше ран.
— Или удачнее их залечивают. Так, чтобы шрамов не оставалось.
— А это без разницы. Победа оценивается по следующей формуле: результат минус затраты. Чем больше остаток, тем выше победа. Если купить победу минимальными затратами не получается, то надо хотя бы создать такую видимость. Иначе ваши люди никогда и не научатся отличать цель от процесса целедостижения. Они будут вечно топтаться на одном и том же месте, так ничего и не получив от жизни и не дав ничего ей. Превратят себя в бессмыслицу, в пустоту и никчёмье. Умрут заживо.
— Тебе сколько лет? — спросил Финк.
— Не знаю, — честно ответил я. — Врачи говорят — двадцать, но, судя по неожиданно всплывающим умениям и обрывкам воспоминаний, должно быть побольше.
— Значит, ты всё-таки модификат, — сказал Финк. — Но качество — никогда такого не видел. Практически абсолютный натюрель. Если бы не твои выходки...
Я пожал плечами.
— Модификат, естественник, искусственник — какая разница? Я Потап Лужеплюхин, и это главное.
— Даже если выяснится, что твой отец на самом деле экспериментатор, который заботливо и аккуратно выращивал очередного гомункулуса для подсобных работ, а на тебя ему наплевать?
Сердце обожгло пронзительной болью.
Финк — прирождённый боец, отлично чувствует, куда нужно бить. Только боль — ещё не причина отказываться от цели. Хотя гораздо лучше добираться туда без такой попутчицы.
— Мне будет очень обидно, — пришлось признать. — Но Потапом Лужеплюхиным я от этого быть не перестану. И моя жизнь останется только моей. Не имеет ни малейшего значения кто, как и зачем привёл меня в мир. Если я есть, значит сам буду решать как, зачем и для чего живу. А если меня нет, то и решать незачем.
— Ты не Потап Лужеплюхин! Это не твоё имя!
— Теперь моё. Для удобства общения надо как-то себя обозначать, так почему бы не зваться Потапом Лужеплюхиным? Не имя определяет личность, а она делает своё имя знаковым.
Финк смотрел настороженно.
— Я могу тебя убить, — сказал он. — Очень легко, боец из тебя — полное дерьмо, настоящий отпор дать не можешь. А расследование из-за тебя никто проводить не будет.
— Я победил. Если бы ты действительно мог и хотел меня убить, я был бы мёртв.
Финк оскалился яростно и шагнул ко мне.
— Ты никогда не будешь ни солдатом, ни генералом, — прошипел он с злостью. — И вовсе не из-за того, что тело у тебя неуклюжее, для воинского искусства неподходящее. Изнутри, душой ты тоже не воин. Зачем только сюда припёрся...
— За жизнью.
— Что? — не понял Финк. — Как это?
— Предназначение армии — защищать жизнь. Или ты с этим не согласен?
— Согласен, не согласен... — процедил Финк. — Кто меня спрашивать будет?
— А кого будешь спрашивать ты?
— Я?!
— Да, именно ты. Пока ты сам не будешь требовать от людей отвечать за свои поступки и решения, они не будут нести никакой ответственности ни перед тобой, ни перед законом, ни перед собственной совестью.
Финк ослабил воротник куртки.
— Каких людей? — спросил он растерянно.
— Всех, с которыми ты встречаешься без различия на статусы, ранги и звания.
— Но тогда каждый встречный будет требовать ответственности от меня! — возмутился он.
— Само собой. Ответственность за поступки и решения — одно из основных качеств, которое отличает людей от животных.
Финк только хмыкнул.
— Так, по-твоему, я за каждую дрянь, что на свете творится, отвечать должен?
— Только за ту, с которой столкнулся лично и которой при этом даже не попытался помешать свершиться.
— Это уже слишком много, — отрицательно качнул головой Финк.
— Для людей это в самый раз. Люди постоянно, изо дня в день, каждым своим поступком и решением должны доказывать, что они не падаль. А доказать это можно, лишь создавая что-то конструктивное и полезное не только для себя, но и для окружающих. Если же всего этого нет, люди превращаются в ходячие трупы, которые могут лишь источать вонь и яд.
— Жестоко, — сказал Финк.
— Жестоко превращать в трупную гниль собственную душу, и вдвойне жесточе отравлять этой гнилью других.
— Всё так резко и бескомпромиссно... — криво усмехнулся Финк. — Неужели тебе так трудно просто жить, по возможности получая от этого удовольствие?
— Жить просто так, ради факта физического существования могут только животные. А людям нужны ещё цель и смысл жизни.
— И где ж их взять? — хмыкнул Финк.
— Сделать. И цель, и смысл жизни каждый создаёт для себя сам или так и остаётся куском протоплазмы людского обличья. Но если цель и смысл твоей жизни будут причинять людям боль, ты превратишься в чудовище!
Финк только головой покачал.
— И ты думаешь, это так легко — создать цель и смысл жизни?
— Да, — уверенно сказал я. — Всё, что для этого надо — вслух произнести то, что звучит здесь, — ткнул пальцем в грудь Финка. — И плевать, как об этом будут судить другие. Ты живёшь сам по себе, а не отражением в глазах других. Вот и не бойся назвать себя тем, кто ты есть на самом деле.
— Ну ты и паскуда! — даже восхитился Финк. — Хочешь, чтобы я сам себя дерьмом назвал?
— А разве здесь, — я положил ему ладонь на грудь, широко растопырил пальцы, — дерьмо?
Финк молчал. Ждал, когда я отвечу на вопрос. А фиг тебе.
Я отошёл в сторону, сел на краю пятачка, спиной к Финку. В ответ услышал матерное наставление, что умный спины не подставляет.
— За магравой идём? — спросил я. — Приказ ещё никто не отменял. Да и ребята будут беспокоиться, где мы столько времени шляемся. Ещё припишут нам страстные валяния в кустах.
— Придурок. Нашёл о чём шутить. Когда дело доходит до высших, диапазон предположений для таких, как мы, измеряется от инвалидности до похорон.
— Волшебники тоже люди.
Финк вздохнул.
— Там не волшебники, Лужик. Сотворённые. Эленэйры. Появились после уничтожения Отрицателя, так что ты, наверное, не знаешь. Или не помнишь, что один хрен. Их сам Вседержитель сотворил специально для того, чтобы маграву делать. Волшебникам такая степень очистки Хаоса недоступна. Да и лиргарам тоже. Поэтому понадобились те, кто может выполнить работу безупречно. Только вот эленэйрам не нравится быть инструментом. А мы, все те, кто приходит за магравой, лишнее доказательство их кукольности. Так что сам понимаешь, как они нашим визитам рады.
— Кто пошёл на сырьё для эленэйров? — спросил я.
— В основном хелефайи-квэллины, немного человеческой крови, по капельке лиргаров и драконов.
— До сих пор разумных существ с животными не скрещивали, — сказал я. — Амдрун совсем сбрендил, сотворитель-импотент. Вцепился в свой единственный замысел, как репей в бараний хвост, и держится всеми силами, потому что ни на что другое уже не годен. Даже на миллиметр боится отступить от первоначального плана, потому что понимает — создавать по-настоящему новое он уже не годен. Амдрун может только повторять уже сказанное. Он знает это и боится своей никчёмности. Но ещё страшнее Амдруну, когда у кого-то получается лучшая песня на ту же тему. Вот это полный капец. Причём всем — и юному творцу-конкуренту, и его творениям, и Диилду с Тээрлом.
— А мы? — голос Финка прозвучал как клацанье автоматного затвора.
— Мы — самосотворенцы и от побочных миров не зависим. Но тряхнёт и нас, поскольку мир на самом деле один, хотя и состоит из множества планет, пространств, измерений и чёрт знает чего ещё.
— Понятно, — зло сказал Финк. — Опять сеньоры дерутся, а холопы в синяках. Сначала Варлас, после Ормс. Если им Вседержитель так поперёк горла, пёрлись бы на разборки в Тээрл. Так нет же, все драки здесь! И Амдрун ничуть не лучше, та же сволочь. Тээрл и Диилд, значит, святое и родное, а Маайд не жалко. Ублюдок!
Слова хлестнули болью, обожгли острым, пронзительным стыдом.
— Прости меня, — тихо попросил я. — Знаю, что оправданий нет, и быть не может, и всё же — прости.
Финк взял меня за плечо, заставил подняться, повернуться к нему.
— Лужик, ты чего? — проговорил он с испугом.
Я мотнул головой, стряхивая странное наваждение.
— Всё. Уже ничего. Нам давно пора идти за магравой, сеньиерр фельдфебель.
— Подождёт, — отрезал Финк. — Понадобится она только завтра, в девять утра, так что времени полно.
— Смотря на что его тратить.