Глава 11.
Запредельно яркое, на грани вселенской дозволенности, солнце резало глаза сквозь закрытые веки. Оно наглым образом вырывало из сна, маячило разлетающимися в стороны занавесками и вполне ощутимо грозилось дикой головной болью. А еще какой-то прилипчивой, подкатывающей к горлу тошнотой, желающей во что бы то ни стало показать окружающим весь мой внутренний мир. А он, поверьте мне, был скуден, не ведавший и маковой росинки со вчерашнего утра.
Горло почему-то нестерпимо жгло и несмотря на рвотные позывы, до одури хотелось пить.
Я попыталась вспомнить события вчерашнего дня и потерпела постыдное поражение. Последнее что я помнила, это был урок мистера Кима и врученные им конспекты, которые я должна была передать Тэхену. Что было после этого — тайна, покрытая мраком. Одно хорошо — я дома, в постели, а все остальное не важно: сегодня суббота, простуда пройдет, а конспекты я передам Тэхену днем.
Не было ничего, что невозможно было исправить.
Однако все мои планы и шаткое спокойствие развеялись едва я разлепила глаза.
Невесомые голубые занавески, лениво покачивались от сквозняка, обрамляя панорамное окно, с видом на город, дразня тянущиеся к окну золотистые ирисы. Начищенная до блеска деревянная мебель поражала своей роскошью, замысловатыми вензелями переплетаясь с картинными рамками покоившихся на стенах натюрмортов и пейзажей давно затерянных мест. Шорох позабытой на столе газеты, слабый аромат остывшего кофе и забивающий ноздри такой знакомый, родной запах, окутывающий с ног до головы на скользкой, шелковой постели.
Кругом царило спокойствие, безмятежность и праздность светской жизни.
И если бы рай существовал, то он определенно выглядел так же.
В какой-то момент, мне и вправду стало казаться, что я умерла. Однако, вспомнив все мое везение за последнее время, и мысленно подсчитав все черные и белые полосы, я осознала, что карма это нечто очень сложное, а боги там наверху — бессердечные свиньи.
Кое-как пересилив головную боль, я со скоростью улитки, встала с кровати, попутно осматривая свою одежду. На мне все так же болталась мятая, школьная форма, слегка влажная и пахнущая чем-то непонятным.
Я снова попыталась вспомнить вчерашний день. Кажется, тогда шел дождь, что вполне оправдывало плачевное состояние одежды, но никоим образом не оправдывало нахождение в чужом доме. Сперва я подумала, что пробралась сюда через окно, но последний этаж заставил меня отмести эту идею. Из этого следовало, что меня впустили добровольно, вот только знакомых с такими шикарными апартаментами в Ильсане у меня не было. Джин, конечно, тоже жил в высокоэтажке в центре города, но я не припомню, чтобы он в ближайшем будущем собирался делать ремонт.
Возможные повороты сюжета приходили в голову сами собой — а что если я упала, потеряла сознание и меня спас какой-то добрый человек? Хотелось бы верить. Это было все же лучше мысли о маньяке-извращенце.
И все же не так далеко от истины…
Собравшись с силами, вздохнув и кое-как пригладив непослушные волосы, я бесшумно вышла из комнаты, так же бесшумно прикрывая за собой дверь.
Просторный зал, обставленный диванами и креслами встретил холодно, недружелюбно шикая суровыми ликами с картин. Их надменные взгляды пугали, сверлили спину и подгоняли прочь, к единственной двери, которая вела в наполненную солнечным светом и пахучими цветами столовую, из которой доносился чудеснейший аромат еды. Живот жалобно скрутило, и он завыл как подобает завывать одиноким морским китам — слишком громко и совершено не подобающе.
На длинном, укрытом скатертью столе пестрело буйство красок и форм, созданных шеф-поваром съедобных творений. Здесь было все, чего только могла пожелать голодная душа. Все и даже больше, одним своим видом будоража разгоряченное воображение. От увиденного текли слюнки, которые приходилось восхищенно глотать, да так громко, что в миг стало стыдно, однако глаз отвести по-прежнему было невозможно.
Я бы так и стояла там, изумленно наблюдая за всем этим фуршетом из яств, если бы не надменный смешок и голос, пробирающий до ледяных мурашек.
— Если бы я тебя не знал, то подумал, что ты вышла из леса.
Тихий шорох книжных странниц, отчужденный скучающий лик и возведенная меж всеми стена хладнокровия. Безразличие и презрение в каждом взгляде, в каждом насмешливом жесте, притрушенное напускным дружелюбием. Истинный волк в овечьей шкуре, вывернутой на изнанку собственных чувств.
Пак Чимин сидел прямо напротив меня, ковыряя вилкой ни в чем не повинный блин.
В миг в комнате стало душно, а к горлу подкатил кисловатый ком. Все слова застряли тоже где-то там, прямо поперек глотки. Встали, перекрыли кислород и душат, заставляя сердце биться сильнее.
Мысль о маньяке-извращенце перестала казаться такой уж абсурдной.
— Можешь присесть, я не кусаюсь, Красная Шапочка.
Искривленная ухмылка, холодный, хоть и заинтересованный взгляд. Удивительная игра гостеприимного хозяина.
— С чего это я Красная Шапочка? — только и нашла что буркнуть я, бережно опускаясь на обвитый синим бархатом стул.
Я невольно ощущала себя Алисой на безумной чайной вечеринке, восседая за длинным, кажущимся бесконечным столом, укрытым кучей тарелок и чашек с напитками, украшенный ирисами и тюльпанами, и белоснежными восковыми свечами. А там, во главе стола, наблюдал за всем ухмыляющийся Безумный Шляпник, с самого утра начиная осыпать меня неловкими замечаниями, аналогиями понятными лишь ему одному. В какой-то момент мне даже стало казаться, что он вот-вот задаст вопрос про сходство письменного стола и ворона, а где-то среди ирисов обязательно должны будут показаться заячьи уши. Однако, этого не произошло.
Изогнув одну бровь, он слегка наклонил голову набок, взглядом указывая на красный рюкзак в углу комнаты.
— Потому что Красный Рюкзак звучит не так поэтично, — пожимая плечами, пояснил он.
— Можно подумать ты похож на волка, — фыркнула я, опуская глаза.
В комнате повисло неловкое молчание.
— Ешь, замухрышка, все равно эту еду потом выкинут, — небрежно обронил он, перелистывая страницу.
Лукавил или говорил правду? Разобрать было невозможно и все же все это
выглядело неимоверным расточительством.
— У меня, между прочим, имя есть, — выглядевший слегка подгоревшим блин оказался вовсе даже ничего, особенно с апельсиновым, солнечным джемом.
— Плевать, — отмахнулся, как от мухи, Чимин, — Быстрее ешь и уходи. Я не желаю тратить на тебя и гостеприимные любезности свой выходной. С твоим появлением в мою жизнь ворвались одни неудачи.
— Тоже самое могу сказать и о тебе, — смертельная обида болью залегла меж ребрами, там, где все еще билось доверчивое сердце, — Я никогда не прощу тебе того, что ты сделал с Тэхеном.
— Мне все равно, — холодно произнес он, закрывая книгу, — Доедай и проваливай.
Я сжала кулаки, подавив нахлынувшие на глаза слезы. И снова этот унизительный, ничего не оправдывающий взгляд.
— Почему я нахожусь у тебя дома? — голос дрогнул, но не выдал скопившихся страданий. Хрипотца скрыла истинные чувства.
Пак посмотрел на меня с любопытством. Так иногда смотрит кошка на огрызающуюся в углу мышь. Ей некуда бежать, но она все равно защищается, зная, что уже не спастись.
— Я нашел тебя на полу заброшенной станции — грязную, замерзшую и обреченную, — только и сказал он, покидая насиженное место, — Ты должна сказать мне спасибо.
Недостающий пазл воспоминаний занял свое место, но картинка по-прежнему не складывалась. Не хватало важных деталей, однако Пак не спешил делиться ими.
Часы на каминной полке намекали о скорейшем уходе.
Поклонившись и неловко поблагодарив за завтрак, я спешно направилась к выходу, на ходу натягивая рюкзак и кеды. Наблюдавший за этим Чимин явно скучал, а его мысли занимало нечто, что ускользало от всеобщего внимания. Тот самый миг, когда Пак на мгновение терял воссозданную собой маску.
— Спасибо, — вновь поклонившись, пролепетала я, чувствуя себя полной, беспросветной дурочкой, — что спас меня.
— Проболтаешься хоть кому-нибудь об этом, — взгляд задумчивых глаз вмиг почернел, обращаясь в блестящий оникс, — и я тут же превращу твою жизнь в ад.
— Ты уже достаточно постарался для этого.
Чимин низко зарычал, раздувая ноздри, взбешенный такой наглостью в его доме, месте, где должны играть только по его правилам. Благодарность обратилась в колкую заметку. Временное перемирие разразилось новой войной на пылающем пепелище принципов и гордыни.
— Убирайся! — змеиный шепот, возведенная в воздухе для удара рука и звонок в дверь, заставший нас врасплох.
С удивлением заглянув в дверной глазок, Чимин беззвучно выругался, мгновенно хватает меня за руку и ведет вглубь квартиры, к огромному, платяному шкафу. Отворив дверцу, он запихнул меня внутрь и посмотрел так, как смотрел бы на нашкодившего пса, изорвавшего любимую, дорогую футболку.
— Сиди тихо, — приказал он, захлопывая дверь.
Сердце громко загрохотало в груди, не в силах усидеть на месте. Скукожившись, я обреченно обняла рюкзак, надеясь, что кто-то всего на всего ошибся дверью. Ошибся и уйдет, поняв свою ошибку.
Сердце пропустило удар. В квартире послышались новые шаги…