Столкнувшийся

Саммер

В двенадцать лет я занималась плаванием исключительно для того, чтобы позлить отца, но каким-то чудом полюбила этот вид спорта.
Мама брала меня с собой на соревнования, а папа пытался заманить меня новой парой коньков. Это никогда не срабатывало, но я часами смотрела на эти коньки. В последнее время, когда этот кислый привкус во рту усиливается, холодная вода уносит меня подальше от этих мыслей.
Мехар Чопра, одна из спортсменок команды Далтона по прыжкам в воду, разрешила мне взять ключ от бассейна, чтобы пользоваться им в нерабочее время. Если вы не являетесь спортсменом НАСС4, вам не разрешается им пользоваться, но, к счастью для меня, я помогла ей сдать экзамен по статистике в прошлом году, и с тех пор мы дружим.
Завершив последний круг с горящими руками и судорожно сжатыми икрами, я выхожу из воды до начала послеобеденной суеты. Переодевшись в мокрый купальник, я проверяю свой телефон.
Два пропущенных от отца.
Звонок от него всегда приводит меня в такое состояние, что я задаюсь вопросом, не дерьмовая ли я дочь, которая затаила глупую обиду, или же мое молчание вполне обоснованно. Первый раз он позвонил сегодня рано утром, и я игнорировала его до сих пор. Пока не увидела сообщение от него с текстом: Позвони своему папе, солнышко.
Я не понимаю, что задерживаю дыхание, пока у меня не начинается кружится голова. Разговор с ним испортит весь прекрасный день, поэтому я игнорирую и это сообщение. Я заканчиваю сушить волосы, и тут мой телефон звонит так непрерывно, что я уже знаю, кто это. Есть только один человек, который не понимает, для чего нужна голосовая почта.  
— Иногда мне кажется, что я ошибаюсь, что моя дочь учится в университете, потому что уверена, что мой ребенок хотя бы позвонил мне.
— Мы вчера разговаривали, мам, — Дивья Престон склонна к преувеличениям. Я борюсь с желанием притвориться, что со связью помехи, когда направляюсь в кафетерий на обед.
— Это было слишком давно, — упрямо говорит она. — Твой отец сказал, что ты не отвечаешь на его звонки. Он не слышал твоего голоса уже несколько месяцев.
У моей матери тоже есть склонность заставлять мои уши кровоточить.
— Он может прослушать мою голосовую почту.
— Твое молчание неправильно, детка.
Я тяжело вздохнула.
— Ты не можешь винить меня за то, что я не хочу с ним разговаривать, — я не была дома с восемнадцати лет, изредка возвращаясь на каникулы. Однако и во время них я перестала ездить домой, потому что видеть, как отец притворяется, что мы счастливая семья, оставляло горький привкус во рту.
— Я – нет, но он прилагает усилия, чтобы наладить с тобой отношения. Твои сестры видели, как он изменился. Ты можешь хотя бы попытаться, — ему понадобилось десять лет, чтобы захотеть попытаться. — Он любит тебя, Саммер.
Ее слова свернулись в моем желудке, как молоко. Мой отец не может даже произнести слово «любовь», не говоря уже о том, чтобы почувствовать ее в каком-либо смысле, по крайней мере, по отношению ко мне. Он любит мою мать во всех смыслах этого слова. Я выросла в комнате, где царила атмосфера их любви, а я жаждала хоть кусочка. Только вот я поняла, что она принадлежит не мне. Не ребенку, который появился у них в восемнадцать лет и который чуть не уничтожил хоккейную карьеру моего отца. И уж точно не старшей дочери, которая слишком много говорит и не боится желать лучшего для своих сестер.
— Я в этом не сомневаюсь, — бормочу я, расплачиваясь за еду.
— Как насчет ужина? Мы можем заскочить в Бриджпорт. Я приготовлю твои любимые сладости.
Она знает мою слабость к ее гулаб джамуну5.
— Это мой последний семестр, я не могу просто так взять выходной.
— Хорошо, тогда во время весенних каникул.
— Конечно, — говорю я в знак согласия. — Я позвоню тебе позже, мам.
— Поговори с отцом!
К тому времени, как я прихожу в класс, на верхних рядах осталось только одно свободное место. Прогулка по кампусу, а теперь еще и подъем вверх по лестнице лекционного зала, заставляет меня пыхтеть и тяжело дышать. Из-за четырех часов сна и пустой коробки из-под чая мое настроение гораздо более раздраженное чем обычно. Я едва держусь на ногах, когда до перерыва остается два часа. Карандаш в моей руке уже готов сломаться, когда кто-то отодвигает стул рядом со мной.
— Привет, Саммер, — щебечет Киан Ишида, сидящий слишком близко.
Я смотрю на него.
— Привет.
— Ты какая-то мрачная для человека с таким именем.
— Не слышала такого раньше, — я отворачиваюсь, но взгляд Киана продолжает согревать мое лицо.
— Мы можем поговорить?
Я смотрю на его искреннее выражение лица и сдерживаю раздражение.
— Конечно.
— Я слышал о твоем задании. Если Эйден не поможет с твоим проектом, он попадет на испытательный срок, а учитывая, что ты учишься на спортивного психолога, ты должна знать, насколько будет хреново, если капитан уйдет.
Я поднимаю бровь. Этот парень действительно не хочет оставить меня в покое. Сначала общага, теперь посылает ко мне своих друзей?
— Ты что, его лакей?
— То ли товарищ по команде, то ли лучший друг. Либо то, либо другое, — он улыбается, ничуть не обидевшись. — Серьезно, я знаю, что он идиот, но не могла бы ты поменять свое решение.
— Ты только что назвал его идиотом. Тогда почему я должна хотеть, чтобы он участвовал в моем проекте?
— Потому что он – твой единственный шанс попасть на программу, — откуда, черт возьми, он это знает? Мой план по разработке альтернативного предложения провалился. Я поняла это, когда Шеннон Ли вышла из кабинета Лэнгстон, пытаясь заставить ее отказаться от ультиматума. Я выбросила свое альтернативное предложение в мусорную корзину и убралась оттуда.
— Откуда я это знаю? У меня свои методы, солнышко.
— Не называй меня так.
— Извини, — говорит он. — Слушай, ты очень умная и можешь придумать что-нибудь еще, но нам нужно это. Команда готова помочь при любых условиях.
Я оживилась.
— Вся команда?
— Да, если только ты простишь Эйдена. Он хороший парень, и ты скоро в этом убедишься.
— Мы говорим об одном и том же человеке? Потому что тот, с которым я познакомилась, оскорбил мою профессию и сказал, что он не будет участвовать в моем исследовании.
Он поморщился.
— Это звучит гораздо хуже, когда ты так говоришь об этом, но его намерения чисты.
— Ты можешь приберечь это для речи в роли его шафера.
— Он искренний парень, — возражает он.
— И дай я угадаю. В свободное время он спасает кошек из горящих зданий?
Его губы подергиваются.
— Слушай, поначалу он может показаться раздражительным, но на самом деле он самый милый парень, которого ты когда-либо знала. Тренер злится на него за вечеринки, но это была не его вина. С тех пор как он стал капитаном, он следит за тем, чтобы мы не выходили за рамки своих возможностей. Единственная причина, по которой он расслабился, – это то, что у ребят были тяжелые времена дома, и он не хотел, чтобы они потеряли место, где могли бы забыть обо всем этом.
Должно быть, он видит, что мой взгляд смягчается, поэтому продолжает.
— Он убьет меня за то, что я кому-то это рассказываю, но он тот самый парень, который устроился на работу на первом курсе, чтобы оплатить мои расходы, когда умер мой отец. Я мог бы потерять место здесь, когда уехал в Японию, но он сказал мне, что я получил финансовую помощь.
Ропот в классе затихает, и мы поворачиваем головы к профессору Чанг, который возобновляет лекцию.
— Подумай об этом, ладно?
Мой взгляд снова переходит на Киана, и я киваю. Моя концентрация нарушена, и я провожу остаток лекции, дорабатывая свое предложение. Уже через десять минут после лекции я подъезжаю к дому хоккеистов.
Когда я поднимаюсь по ступенькам, из парадной двери выходит Эли Уэстбрук. Единственная причина, по которой я знаю его имя, несмотря на мой принцип не знакомиться ни с кем из спортсменов университета, заключается в том, что на одной из вечеринок в прошлом году он позаботился о том, чтобы все добрались до дома в целости и сохранности. В том числе он лично развез по домам не менее тридцати студентов. Одной из них была очень пьяная Амара, которая клянется, что влюбилась в него в ту ночь.
— Эй, а Эйден здесь? — спрашиваю я.
Эли с любопытством наклоняет голову, когда видит меня.
— Должен быть. Входи, — он отпирает дверь. — Наверху, первая дверь налево.
Дом неожиданно чист, учитывая, что они часто устраивают вечеринки. Слабый запах пота и алкоголя еще витает в воздухе, но я полагаю, что он уже впитался в стены.
Постучав, я отступаю назад, но ничего не слышу. Нетерпение овладевает мной, и я стучу сильнее. Потом еще раз, ненадолго замирая в нерешительности, прежде чем толкнуть дверь вперед.
В комнате Эйдена царит полумрак от мерцания свечей. Кто бы мог подумать, что капитан учится при свечах?
— Я ждала тебя весь день, — промурлыкал похотливый голос.
Я замираю, и мой вздох застревает в горле.
Голая. Слишком, слишком голая.
Девушка лежит на кровати Эйдена, взбитые сливки покрывают вершины ее бедер и соски, на тумбочке стоит миска с клубникой. Когда я издаю нечленораздельный звук, ее глаза находят мои, и она вскрикивает, заставляя меня отшатнуться назад и удариться о комод.
— Боже мой! Мне так жаль! — я бросаюсь прочь. Как раз в тот момент, когда я собираюсь бежать вниз по лестнице, я натыкаюсь на кого-то. На кого-то очень твердого, с теплой грудью.
Я отшатываюсь назад и вижу, что Эйден смотрит на меня, озабоченность омрачает его поразительные черты. Он выглядит раздражающе идеальным с его точеными чертами лица и полными губами.
— Ты в порядке? — спрашивает он.
Мои глаза все еще широко раскрыты, и мне приходится физически вспоминать, что нужно моргать.
— В порядке, — пискнула я.
Он смотрит на дверь своей спальни.
— Ты была в моей комнате?
— В четверг, — отвечаю я, игнорируя его вопрос. — Наше первое занятие. Мы встретимся на катке.
Все его лицо озаряется.
— Я в деле? — он делает шаг вперед, словно собираясь обнять меня, но останавливается, когда я делаю шаг назад. Он прочищает горло. — Что заставило тебя передумать?
Маленькая речь Киана во многом повлияла на это, и когда я смотрю на Эйдена, я понимаю, что Киан не лгал. В его глазах есть что-то такое, что заставляет меня поверить в это.
— Твое отчаяние, — говорю я вместо этого.
— Жалость? С этим я справлюсь, — он улыбается.
Я поджимаю губы, чтобы не улыбнуться.
— Не расслабляйся, ты ходишь по тонкому льду.
Выражение его лица становится напряженным, как будто он раздражен этим замечанием. Но когда скрипит дверь его спальни, наше внимание переключается на девушку, тающие взбитые сливки не очень-то стараются оставаться на месте.
Эйден потирает затылок с овечьим видом. Кончики его ушей слегка розовеют, и я восхищена тем, что Эйден Кроуфорд чувствует себя хоть немного смущенным. Девушка очень красивая и совершенно голая. Можно подумать, что он выставляет напоказ тот факт, что его постоянно трахают.
Прежде чем он успевает дать мне объяснения, которые мне не нужны, я сбегаю по лестнице.

* * *

Настал четверг, и я жалею о каждом шаге, сделанном в сторону холодного катка. На уединенном льду я слышу свист шайбы, попавшей в ворота.
Эйден настолько сосредоточен, что не замечает меня, машущую ему рукой. Необузданный талант виден по тому, как он двигается, не жалея сил. Контур мышц на спине пульсирует под обтягивающей кофтой.
— Эйден! — я зову его, но он не оборачивается.
Тогда я пытаюсь снова, на этот раз громче. По-прежнему никакого ответа.
На нашу встречу был отведен один час, и еще одна лишняя секунда – и я едва ли наверстаю упущенный за неделю сон. Ворча, я делаю то, о чем не думала. Я добираюсь до комнаты с запасным инвентарем и беру пару побитых коньков. Они слишком тесные, и моя лодыжка чувствует себя дискомфортно. От простого действия по завязыванию шнурков у меня закладывает уши. Я отчаянно отгоняю воспоминания о том, что десять лет своей жизни надевала коньки, чтобы кататься с отцом.
Я неуклюже скольжу по льду, пока Эйден набирает скорость на тренировках.
— Эй, — окликаю я его, когда подкатываюсь ближе, но он только отправляет в ворота очередную шайбу. Мне надоело, и я коснулась его плеча, чтобы привлечь его внимание. — Кроуфорд!
Я стою слишком близко к нему, поэтому, когда он оборачивается, его локоть ударяет меня в плечо, выводя из равновесия. Я вскрикиваю и падаю на лед, спина принимает на себя большую часть удара, а голова избегает соприкосновения со льдом. Мысль о том, что мой череп расколется, вызывает дрожь в позвоночнике. В прошлом году появилось видео, на котором фигуристка из Далтона проломила себе череп на льду во время Олимпийских игр. С тех пор даже ступить на каток в Далтоне без шлема означало, что персонал откусит вам голову.
— Черт. Ты в порядке? — спросил Эйден, вытаскивая наушник из уха. — Я тебя не слышал.
— В порядке, — бормочу я, все еще лежа на льду.
Его беспокойство утихает, когда он слышит мой тон.
— Если ты не умеешь кататься на коньках, вон там стоят вспомогательные детские конусы.
— Очень смешно. Я прекрасно умею кататься на коньках, — я вытираю лед со своих бедер. — Я, наверное, могла бы даже победить тебя в гонке.
Он смотрит на меня с весельем.
— Победить меня? Ты буквально все еще лежишь на земле после падения.
Он предлагает руку, но я поднимаюсь сама. Когда я восстанавливаю равновесие, то смотрю ему в глаза.
— Боишься?
— За тебя? Да.
Я смотрю на него пустым взглядом.
— Ты серьезно? — спрашивает он, не веря своему тону.
Я киваю.
— На что спорим?
— Что я выиграю, — преувеличение, о котором я пожалела сразу же, как только его озвучила. Я уверенная, а не глупая, но сейчас его самодовольное лицо – достаточный вызов. Даже если завтра я, возможно, не смогу ходить.
— Я играю только на ставки.
Серьезно, он что, азартный игрок?
— Отлично. Если я выиграю... — я немного подумала, потом улыбнулась. — Ты должен безропотно соглашаться на все, что я предложу во время наших занятий.
Его челюсть застывает, и я улыбаюсь, зная, что он у меня на ладони.
— А если я выиграю, ты скажешь тренеру, что я был так великолепен, что твое исследование закончилось раньше времени.
У меня отпадает челюсть. Слишком много работы предстояло сделать. Слишком много анкет и опросников, которые нужно было заполнить. Я никак не смогу самостоятельно получить точные результаты.
— Но это невозможно.
— Боишься? — он бросает мои же слова обратно в меня.
Я скрежещу зубами, чтобы не выдать себя наглым комментарием. Я почти отказываю ему, но его наглая ухмылка заставляет меня сжать кулаки и вспомнить, за что именно я не люблю хоккеистов.
— Ладно. Я все равно выиграю.
Его негромкая усмешка пробегает по моей коже.
— И мне еще говорят, что я высокомерный.
— Самоуверенный, — поправляю я.
Это заставляет его улыбнуться еще шире, и я игнорирую его, чтобы проскочить к бортам.
— Прямой бег до противоположного борта?
— Да, — говорит он, но все еще не прижимаясь спиной к ограде.
— Готов...
— Шлем.
— А?
— Надень шлем или мы не будем этого делать.
— На тебе его нет, — обвиняющ говорю я. — Твоя массивная голова сделана из стали?
— Я могу справиться с тем, чтобы не проломить себе череп. А вот в тебе я не уверен.
Я насмехаюсь.
— Что ж, очень жаль, потому что у меня его нет, — мне действительно стоит его надеть. После посещения семинара по мозговой дисфункции в прошлом семестре, я знаю, что лучше не ставить под угрозу здоровье своего мозга.
Эйден поворачивается, чтобы взять что-то из-за ворот.
— Вот.
Я смотрю на шлем в его руке. Это не полноценный шлем, а козырек, который они надевают на некоторые тренировки.
— Как моя голова поместится в твоем шлеме?
— Это лучше, чем биться голой головой об лед.
Я неохотно беру у него шлем и замираю, прежде чем позволить ему коснуться моих волос.
— Просто чтобы ты знал, ты нарушаешь мой график мытья волос, — он смотрит на меня безучастно, как будто здоровье моих волос имеет для него наименьшее значение. На моей голове шлем висит свободно, обеспечивая очень слабую защиту. Он вот-вот упадет.
— Затяни его, — говорит он, указывая на ремешок.
— Хорошо, — я с силой дергаю за него.
Он выдыхает и встает на коньки в нескольких сантиметрах от меня. Он так близко, что я чувствую его чистый запах, когда он возвышается надо мной. Как ему удается не пахнуть отвратительно, ума не приложу. Если по раздевалке можно судить о том, как плохо могут пахнуть хоккеисты, то он – аномалия.
Я смотрю прямо на него, когда он поправляет шлем. Его глаза почти гипнотизируют, и я слышу, как в моей голове звучит призыв отвернуться. Зеленый цвет по краям кажется ледяным, с золотыми вкраплениями. Когда он убирает волосы с моего лица, я вырываюсь из этого состояния.
— Если потянуть за левый ремешок, он затянется потуже, — объясняет он, натягивая его. — Должен находится прямо под подбородком, — он закрепляет его как может. — Нормально?
Я киваю.
Он отъезжает назад.
— На счет три.
После обратного отсчета мы отталкиваемся от борта и бежим по льду. Он быстр. Безумно быстр. Я начинаю задумываться, почему я думала, что смогу выиграть у защитника D16. Тем более что последний раз я каталась на коньках много лет назад. Мои ноги горят от нескольких движений. Глаза плохо фокусируются на финише. Вместо этого я наблюдаю за его молниеносным движением, и в этот момент спотыкаюсь о выбоину во льду.
Визг, который я издаю, должно быть, достигает его ушей, потому что я слышу скрежет лезвий еще до того, как падаю на землю. Снова.
Я запоминаю, что защита головы очень важна, особенно когда мой шлем смягчает удар при падении. Если не считать моей очень хрупкой гордости, я думаю, что со мной все в порядке, когда Эйден опускается на колени рядом со мной.
— Черт, похоже, это было больно. Ты не ушиблась? — его холодная рука скользит к моей шее, чтобы приподнять меня. — Какой сегодня день недели? — неожиданно спрашивает он.
Не может быть, чтобы я ударилась головой настолько сильно, чтобы понадобилось обследование на сотрясение мозга. Меня больше беспокоит то, насколько промокли мои новые леггинсы.
— У меня нет сотрясения мозга.
— Смешно, — в его спокойном голосе проступают следы беспокойства.
— Четверг.
Пока он задает вопросы, я понимаю, что технически он еще не выиграл. И я тоже не проиграла. Сдерживая улыбку, которая начинает расцветать при этой мысли, я позволяю ему поднять меня с земли.
— Где ты сейчас находишься? — продолжает он, когда я встаю.
— Смотрю на твою большую задницу, — отвечаю я, прежде чем повернуться и броситься бежать, используя каждый мускул своего тела в своих интересах.
Эйден окликает меня перед тем, как его коньки заскрежетали по льду. Быстро. Мое тело горит, но я уже так близко, что чувствую запах гребаных бортов. Я не оглядываюсь, боясь, что даже один взгляд будет стоить мне жизни.