Доверие

Стало труднее дышать
Трахеи спрятаны в пепел
Отравленный воздух
В брошенных клятвах на ветер
Не убежать
Память становится клеткой
Увядшие розы
В итоге ранят больнее

STERVELL, VSEMOJNO - «Человечки»

С неотвратимым приближением декабря становилось всё холоднее. Дожди уже почти прекратились, сменяясь первым снегом. Но сегодня был особо отвратительный день. Утро встретило вышедшего из общаги Зонтика потоком ледяной смеси ливня и снега. Прямо в лицо. Из-за сильного ветра прятаться от этого мерзкого месива было бесполезно. Под ногами хлюпала не менее отвратительная слякоть.
Новые зимние ботинки вмиг промокли. Зонтик злился на себя за то, что не удосужился выглянуть в окно. Хлюпая по асфальту в сторону ставшего уже родным здания СПбГУ, Зонтик смотрел под ноги, немного прикрывая лицо рукой. Единственный способ защитить глаза от снегодождя. Шёл бы сейчас с ним Данте - было бы спокойней. Он умел разрядить обстановку. Но Данте сегодня нужно было ко второй паре.
Не заметив бордюра, Зонтик споткнулся, а понял, что упал, только когда открыл глаза. Теперь куртка была не только мокрой, но и грязной. Промокшие пряди волос прилипли к лицу. Он медленно поднялся, осматривая ущерб, нанесённый грязной слякотью.
- Пиздец, - изрёк он печально, даже не обращая внимания на людей вокруг.
"А что в этой ситуации сказал бы Данте?" - Подумал Зонтик, отрывая сгнивший осенний лист с рукава. Данте выдал бы цитату какого-нибудь Канта; он бы точно нашёл способ перевести ситуацию в шутку. Но его здесь не было. Зонтик достал из кармана пачку сигарет, затянулся и пошёл дальше, удерживая сигарету потрескавшимися от холода губами. Вкус табака добавил красок в это утро. Правда, красок желтоватых, причём жёлтый цвет был именно из рассуждений Достоевского. Мерзкий.
Идя дальше, Зонтик старался не думать о том, как он выглядел сейчас. Грязный и мокрый. Сквозь запах сигаретного дыма уже начинал чувствоваться душок мокрой псины. Хотелось развернуться и отправиться обратно в общагу, весь день слушать, как Данте играет на гитаре... Настрой на учёбу был полностью убит. Хотя был ли он вообще когда-то? Наверное, был. В то время, когда он мог ещё мечтать, когда его личность ещё не была задушена чрезмерной заботой матери и издевательствами от остальных окружавших его людей.
Можно вырваться из трэша, творящегося вокруг, но только при том условии, что этот самый трэш не в твоей голове. Что вообще хорошего было в его жизни до поступления сюда? Зонтик думал, пытаясь вспомнить, выудить из мыслей хоть одно воспоминание, не связанное с чем-то отвратительным или болезненным. Когда ему было шесть лет, они с отцом ездили с ночёвкой в лес, спали в палатке и жгли костёр; отец тогда дал ему попробовать пиво. А через месяц спрыгнул с железнодорожного моста. Зонтик вздрогнул, вспоминая, как мама тогда рыдала и бросала предметы в стены, после чего лежала на полу, истерично смеясь.
Что было причиной суицида его отца - Зонтик не знал. Слышал что-то из разговора соседей про какую-то тётю Свету, про то, что она забеременела, а тот отказался брать ответственность... Но Зонтик отказывался принимать такое. Не мог его отец быть мразью, ведь он был таким добрым, постоянно что-то дарил и играл с Зонтиком в маленькие игрушки из киндеров. Помогал строить домик на дереве, когда они ездили на дачу, и рассказывал придуманные на ходу истории про котов-путешественников, которые плыли через океаны в корзинках для пикника, ловя волшебных светлячков...
После смерти отца мать изолировалась от общества. Работать стала из дома и даже в магазин за продуктами отправляла Зонтика. Стала слишком тактильной и навязчивой, постоянно пыталась наставить его на путь истинный, мол: «Нахер тебе барабаны? У тебя такие длинные пальцы, в самый раз для фортепиано!», «Почему ты читаешь эту лабуду про Грецию? Давай лучше сборник стихов Есенина мне вслух почитай». И так было во всём. Все его желания обрубались на корню, какими бы они ни были. Мать всегда знала, как лучше. А Зонтик в силу своей любви к ней и слабохарактерности боялся спорить.
Подростковый бунт тоже прошёл достаточно тихо. Да, он начал курить, но мать об этом не знала. Да, он пару раз прогулял школу, но так, чтобы вопросов к нему не возникло. Да, разорвал ебучий уродливый свитер, но выставил это как случайность. Его, наверное, можно было назвать идеальным ребёнком. Тихий, спокойный, делает всё, что говорят... Но вырос он человеком без мнения и без интереса к жизни.
Не только мать повлияла на это. В школе было хуже, намного хуже, чем дома. Не ходивший в садик и не привыкший к закрытому детскому коллективу, Зонтик так и не смог социализироваться. В классе его все считали странным, глупым, слишком правильным. Причин для ненависти в глазах одноклассников было достаточно. Постоянные насмешки, угрозы, несколько раз его даже били.
От воспоминаний в душе разгорелась ненависть. Чем он всё это заслужил? Что плохого он сделал? Зонтик раздражённо бросил недокуренную сигарету в слякоть. И в любви не везло. Он вспомнил, как познакомился с бывшим. Ему тогда было лет шестнадцать.
В тот день Зонтик гулял после школы, бродил по частному сектору и случайно столкнулся с собакой. Собак он боялся, причём любых, но та была действительно пугающей. Огромная чёрная псина с оскаленной пастью. Возможно, бешеная. Он не придумал ничего лучше, чем забраться на хлипкое сливовое дерево. Сухие тонкие ветки неприятно царапали ладони и щёку, которой он прижимался к стволу. Вдруг раздался выстрел. Потом ещё один. На мгновение Зонтику стало жалко собаку, но она словно и не пострадала - видимых увечий на ней не было, однако бросилась бежать она куда-то дальше по улице, забыв про загнанную в угол добычу. Уже позже, когда незнакомый на тот момент парень помог ему слезть с дерева, Зонтик понял, что пистолет был травматическим, с резиновыми пулями.
Знакомство прям как в романтическом фильме. Потом были совместные прогулки, первый поцелуй на крыше пятиэтажки... а после боль. Беспочвенные подозрения во всём подряд, пощёчины, крики, попытки втянуть в зависимость путём подсовывания экстази и лирику при каждом удобном случае. В какой-то момент Зонтик сгрёб всю свою силу воли и послал его на хуй. Стало легче. Частично.
Зонтик понял, что уже дошёл до университета. Открыв ворота, он прошёл внутрь. Предъявил студенческий, сдал вещи в раздевалку, нашёл нужный кабинет. На душе было погано. Хотелось в общагу, очень. Это было даже хорошо: наконец у него появилось место, куда он хотел возвращаться. Но надолго ли? Скоро зимняя сессия, потом весенне-летняя, потом практика. Есть ли шанс, что без вовлечённости в учёбу он всё это сдаст? А ведь второй курс будет ещё сложнее: добавятся новые предметы. Ну, ладно, даже если он продержится до конца - четыре года не огромный срок. Что делать потом? Продолжить обучение в магистратуре, чтобы задержаться ещё на два года? В любом случае он снова останется один. Ну, не один, с матерью, конечно... А Данте? Что он будет делать после выпуска?
Зонтик вздрогнул и раскрыл глаза, невидящим взглядом буравя стену. Данте на третьем курсе, ему осталось всего два года. Как и Пику, и Куромаку. Друзей Зонтик лишится раньше, чем закончит ВУЗ. Тоска сжала его сердце. Нет. Так не должно быть... Это нечестно. Всё хорошее слишком недолговечно. Хотелось прямо сейчас оказаться рядом с Данте, слушать его успокаивающий голос, курить вместе в окно, да что угодно, блять, делать, только не терять бы время здесь.
Зонтик нахмурился. Что-то частенько в его мыслях мелькает имя Данте. Это потому что у него впервые появился такой понимающий и добрый друг? Или... Впрочем, о другом исходе даже думать не хотелось. Ничего светлого или радостного в любви нет.
Преподаватель рассказывал что-то про немецкую философию, в частности про Канта. Зонтик знал о Канте только то, что Чернышевский в своих писаниях возмущался его идеалистичным отношением к искусству. Хотя он так и не понял, в чём конкретно были отличия их мировоззрений друг от друга: и тот и другой тесно связывали художественно-эстетическое воспитание с духовно-нравственным. Ну, Чернышевский, конечно, думал немного реалистичнее, но, возможно, это было обусловлено лишь разницей времён, в которые они жили.
На ряду перед ним Вару и Феликс обсуждали сатанизм. Учения Лавея. Это было немного интереснее. Мирная религия с эгоизмом в качестве главной заповеди и полным отрицанием Бога. Зонтик пытался заземлиться, слушая их, чтобы хоть немного отвлечься от гнетущих мыслей. Не помогало.
Любовь... Зачем она вообще существует? Хотя ответ на этот вопрос был понятен. Но вот зачем испытывают её люди, не желающие любви? Видимо, это один из способов жизни поиздеваться над человечеством в общем и бедным Зонтиком в частности.
Глубоко задумавшись, он закрыл глаза. По идее влюблённость должна заставлять организм вырабатывать эндорфины или что-то в этом роде, но счастья он не чувствовал. Скорее пока ещё не полное осознание этого чувства ухудшало его состояние. Хотя разве могло быть хуже? Психика Зонтика уже давно была уничтожена.
Ну, правда в последнее время всё немного наладилось. К нему хорошо относились, у него появились друзья, рядом не было матери... Но воспоминания давили. Как и чувства, которые он в себе обнаружил.
Звуки речи начали раздражать. Зонтик поймал себя на том, что уже минут пятнадцать рисует в тетради всякую хуйню: глаза, шприцы и маленькие человеки захламили его и без того неаккуратные конспектные записи. Он вздохнул.
***

Дождавшись окончания пар, во время которых он лишь глубже погружался в свои мысли, Зонтик, выйдя из корпуса, направился к яблоням, росшим на территории университета. Снегодождь уже закончился; слякоть из-под ног, правда, никуда не делась. Дойдя до уединённого места, он закурил. По дороге в общагу нужно будет зайти за пивом, только не вкусовым химическим, а нормальным. Табак хоть немного, но успокаивал.
А если он действительно влюблён? Это же всё разрушит. Даже если он не станет рассказывать о своих чувствах, как он будет смотреть Данте в глаза? Хотелось выключить все эмоции. Тревога начинала медленно сжирать его изнутри. Как вообще он умудрился влюбиться? Хотя понятно как - сосед просто хорошо к нему относился. Для Зонтика, привыкшего получать от жизни только боль, этого было достаточно. Личность Данте ему, конечно, тоже нравилась. Слушать его рассказы было интересно, как и его игру на гитаре.
Зонтик услышал хлюпающие шаги где-то рядом. Обернувшись, он заметил своего одногруппника, Габриэля. Этот человек появлялся в университете очень редко, но если появлялся, то превращал пары во что-то интересное, вечно заваливая преподов вопросами, иногда даже не связанными с предметами. Преподаватели больше радовались, когда его не было. Габриэль подошёл к нему.
- Ты куришь? Зачем? - Спросил тот со своей странной интонацией.
- Сейчас я пытаюсь успокоиться, - ответил Зонтик, рассматривая одногруппника.
- Успокоиться?
Зонтик вздохнул. Из-за интонации Габриэля и его искренне интересующегося взгляда оставлять его вопросы без ответа было невозможно.
- Да. Слишком много всего навалилось.
- Из-за сессии?
- Не только, - про сессию Зонтик и думать уже забыл.
- Из-за чего ещё?
Габриэль всё не отставал. В общем-то Зонтик знал, что тот никому ничего не разболтает, но делиться личной информацией с человеком, с которым до этого ни разу не разговаривал... Глупо. Хотя, может, если он выговорится, то на душе станет легче? Обычно так бывает ведь? Он уже всякую надежду потерял. Тяжело вздохнув, Зонтик начал объяснять. Он высказал всё, что было на сердце, не упоминая, правда, имён и избегая моментов, по которым можно было догадаться, о каком человеке идёт речь. От гнетущих воспоминаний до своих чувств, которые его пугали.
- Ахуееть. И что ты собираешься с этим делать? - На лице Габриэля читалось лёгкое сочувствие.
- Не знаю. Ждать метеорита, чтобы все проблемы обесценились, - ответил Зонтик, бросая окурок в мусорку.
Легче не стало, но так он хоть смог структурировать свои мысли. Махнув Габриэлю на прощание рукой, он побрёл в сторону выхода с территории университета. Нужно зайти в магазин. Нашарив в сумке паспорт, он переложил его к себе в карман, сильно сжав острые края обложки. Боль. Ещё один способ заземления; действовало лучше чужих разговоров, но с поступлением он всегда находился среди людей, поэтому воспользоваться этим методом не мог. Дома он часто царапал себя лезвием от точилки. Суть была не столько в том, чтобы дорезаться до крови, сколько в боли, которую он испытывал, давя лезвием на особо чувствительные части кожи. Сублимация - так это, вроде, называлось... Хотя нет, сублимация - это про что-то полезное, а он просто трансформировал моральную боль в физическую. Становилось немного легче. Нездоровая хуйня. Но выбора особо не было.
Зайдя в магазин, он выбрал самое дешёвое пиво. Взяв две бутылки, пластиковые зелёные, Зонтик расплатился на кассе и отправился на детскую площадку. Идти в общежитие перехотелось. Там, скорее всего, уже был Данте. Проще было посидеть на улице до отбоя, чем смотреть на него сейчас.
Сев на скамейку, он открыл одну из бутылок и сделал первый глоток. Горьковатая, хмельная жидкость мягко обволакивала язык. Мерзковато, но для самоуничтожения в самый раз. Зонтик не пробовал раньше пиво этой марки, видимо, правильно делал. "Клинское" -гласило название, под которым располагались маленькие белые цифры "4,7%". Меньше, чем в ебучей "Esse".
Весь вечер он сидел и пил, думая обо всём. Когда время отбоя стало приближаться, он выбросил бутылки в мусорку и направился к общаге. В комнату заходить не хотелось. Поэтому по лестнице, ведущей на его этаж, он шёл медленно, пересчитывая шёпотом ступеньки. 86. Почему-то не круглое число.
Зайдя в комнату, он без удивления увидел, что Данте ещё не спит. Тот тоже пил пиво, только вкусовое.
- Привет, - немного заплетающимся языком сказал Зонтик. Его разум был чист, словно он и не пил. Только язык раздражающе не слушался.
- Нагулялся? - Привычно спросил Данте с лёгкой улыбкой. - Где хоть был?
- Там... - Зонтик махнул рукой в сторону, где, по его мнению, находилась та детская площадка.
- Что-то случилось? - Внимательным взглядом Данте смотрел словно в его душу.
- Нет. Всё как всегда плохо, - пробормотал Зонтик, укладываясь на кровать. - У тебя ещё осталось пиво?
Данте нахмурился, но кивнул и протянул ему бутылку. Зонтик облокотился спиной на подушку и начал пить. Он хотел перестать думать. Просто спрятаться в алкоголе и уснуть с пустой головой.
- Алкоголь - сильный депрессант. Если у тебя всё плохо, то ты делаешь себе только хуже, - сказал Данте, задумчиво наблюдая за ним.
Зонтику было всё равно. Помимо депрессанта, алкоголь был ещё и отличным снотворным. Конечно, идти завтра на учёбу с похмелья будет тяжело, но зато он уснёт, не думая ни о чём.