Последствия

 Каждый вечер Антипатрос приходил и учил Леру греческому языку, а девушка сначала с огорчением, но со временем смерившись, приняла то, что попала в античную Грецию. Также с помощью Мелиссы Лера была наречена новым именем — Элисса, которое приняла с тем же безвыходным спокойствием. Теперь о её прошлой жизни напоминали только телефон и одежда, которую Элисса, несмотря на все просьбы, менять отказалась.
В обучении больший упор учитель делал на произношение и запоминание слов: показывая предмет, Антипатроса по буквам выговаривал его название, а Элисса повторяла. Но в её голове начали путаться все изученные ею языки. Иногда девушка, не замечая, начинала говорить на английском или французском (оба были освоены по школьной программе), но Антипатрос вовремя останавливал Элиссу, и все слова приходилось произносить заново по-гречески. Через две недели она знала названия всех вещей, находившихся в больнице, и могла ответить на самые простые вопросы.
Кроме Антипатроса, Олиссеуса и больных к травнице приходила Василика — человек, находившейся в таком периоде, что по возрасту, ей было четырнадцать, статус ребёнка уже не подходил, но и для девушки лет ей не хватало — имевшая вид необычный, во многом отличающийся от внешности Элиссы, которая, вглядываясь в неё, пыталась вспомнить черты своего лица, со временем начавшего забываться, в то же время сравнивая её с собой. ...
«Автор путается, поэтому простим ей, если она назовёт Василику девушкой.»
... Сложение различалось в объёмах частей тела — общность измерений Василики уступала небольшой пухлости Элиссы, на невысокой шее держалась голова с маленьким округлым подбородком, кожа с которого, оттягиваясь к вискам, не проваливалась в скулы, не выделяла щёки, а скользила ровным покрытием, словно череп девушки был аккуратно ею обтянут. Губы были всегда сжаты, из-за чего казались небольшой розовой ниточкой, узкий нос был вытянут, а его кончик чуть приподнят; глаза Василика имела зелёные, а тёмные волосы всегда были подвязаны сзади. Она приносила травы, делала отвары, примочки и другие лекарственные средства, которые потом расставляла на полках. Василика была дружелюбна со всеми кроме Элиссы, которой была так же безразлична. Но практичность, подсказывающая, что с большим количеством знакомых отыскать Вячеслава Владимировича и вообще жить будет легче, а также непримиримость с тем, что гордый вид гречанки Элиссой расценивался, как вызов собственным талантам, она решила начать наступление.
Днём, когда Василика снова села перебирать травы, Элисса, с акцентом выговаривая недавно заученные слова, из-за чего часто смешивала их однотонным потоком, заявила:
— Василика, пожалуйста, сделай новую тряпку на ногу.
Девушка выполнила желание больной, но, когда, вставая, начала сворачивать старый бинт, Элисса накрыла её руку своей ладонью, остановив Василику.
— Я хочу поговорить. — объяснилась Элисса.
— Всё ещё болит нога? — сдержанно, с намерением о том, что говорить будет только о причине того, почему девушка остаётся в больнице, спросила Василика.
— Нет. Я хочу стать твоим другом.
— Зачем мне с тобой дружить? — недоверчиво усмехнувшись, возмутилась Василика.
— Не знаю. Но мне будет веселее, если ты будешь дружить со мной. Ты не хорошо знаешь меня. Я расскажу о себе, и мы подружимся.
Василика унесла бинты и села рядом с Элиссой, ожидая обещанного рассказа, в котором девушке пришлось о многом умолчать: представилась она крестьянкой, жившей в заснеженных горах. Во время сильной метели она не успела добежать до дома и её снесло лавиной. Выбравшись из-под снега, она шла, не разбирая дороги, так оказалась в лесу и бродила по нему не одну неделю. А когда в очередной раз убегала от волков, заметила дом охотника, который и отнёс её в бессознательном состоянии в деревню.
— Теперь мы друзья. Я буду ждать, когда и ты расскажешь мне свою историю. — по-детски наивно улыбнувшись, что Василика подумала, что Элисса считает её ребёнком, на что разозлилась, закончила девушка.
— Я подумаю.
От счастливой улыбки Элиссы, Василика отвернулась и продолжила заниматься монотонной работой.
Через три дня Элисса смогла встать на ноги. По прошествии недели с помощью Антипатроса и Мелиссы, а иногда и самостоятельно, она начала ходить по дому, и вскоре ей было разрешено выходить на улицу, но ходила Элисса не далеко и возвращалась, дойдя до стены соседнего дома. В целом реабилитационный срок занял один месяц. Выздоровевшая Элисса не могла оставаться в госпитале, и, несмотря на все уговоры, Олиссеус отказывался оставить её в своём доме, и Антипатросу и Мелиссе оставалось просить односельчан приютить девушку.
Деревня хотя и была не бедная, но Элисса догадывалась, что в некоторых семьях количество еды и места в доме рассчитано ровно на число её членов, и они физически не смогут помочь ей. Когда Мелисса ушла опрашивать последних кандидатов, а Антипатрос проводил урок в школе, Элисса решила действовать. Она задумала показать Олиссеусу, что будет небесполезна в хозяйстве стариков.
В основной комнате его застать не удалось, поэтому девушка продвинулась дальше — в мастерскую, у двери в которую услышала скрип гончарного круга.
— Добрый вечер. — добивалась успехов Элисса и в греческом, и она с чётким произношением с уже не резавшем слух приглушённым акцентом, поздоровалась с работающим Олиссиусом.
— Привет. Уже чувствуешь себя как дома? — продолжая нажимать на глину, спросил старик.
— Да. У вас мне нравится больше, чем в моём родном краю. — притворяясь, что приняла замечание за вопрос, восхищённо ответила Элисса.
— А учить язык тебе долго придётся.
Как будто от стеснения Элисса промолчала и не спеша подошла к Олиссеусу.
— Можно попробовать? — показывая на очертание горшка, наклонившись, проговорила она.
— Если ты знаешь, что делать — садись.
Олиссеус усмехнулся, но помог девушке, которая часто наблюдала за работой мастера и знала очерёдность выполнения работы и функции приспособлений. Сев на табурет, Элисса начала вращать ногами маховик, который в свою очередь раскручивал планшайбу и гончарный круг с закреплённой на нём глиной. Обхватив материал руками, она начала придавать ему форму продолговатого, узкого стержня. Не рассчитав силу, с которой она давила на края, Элисса вытянула глину так высоко, что, когда она на секунду отняла руки, заготовка согнулась и упала — вязкая порода разбрызгалась по полу, затекла между кругом и валом.
— Скорее! Неси воду. — закричал Олиссеус, отталкивая Элиссу.
Пока девушка быстро шла на кухню, бегать она ещё не могла, гончар начал очищать механизм от глины. Вскоре ему была доставлена вода и ткань, предусмотрительно захваченная Элиссой. Около двадцати минут они вымывали остатки глины из желобков пола и инструмента.
— Чем тоньше дерево, тем раньше оно упадёт. Слышала? — спросил Олиссеус, закончив работу и усаживаясь на табурет.
— Там, откуда я родилась, растений было мало, а деревья были маленькими. — вжившись в образ, парировала Элисса.
— Но смысл ты поняла. — проскрежетал старик.
Пока девушка оттирала глину, мысли её заняты не были и в мыслях пролетел образ Вячеслава Владимировича, о котором она надеялась узнать в деревне и, остановив работу, спросила:
— Олиссеус, кто-нибудь приходил в деревню, пока я... лежала?
— Нет. Если закончила, уходи. — отдавая Элиссе ведро и тряпку, третировал мужчина.
— Извините, что так получилось...— замялась девушка, затирая остатки глины ногой.
— Иди. — перебил её Олиссеус, поворачиваясь к гончарному кругу.
— Постойте. Я вижу, что и без сегодняшнего происшествия вы ко мне относитесь не как к другу. Я думаю, что Василика и вы — оба не рады мне. Но с ней я уже подружилась. Начинайте работать, я приберу на кухне и вернусь. — отгоняя от себя недовольство Олиссеуса, остановилась Элисса и ушла в центральную комнату.
В ответ на рассуждение девушки, понимая к чему она ведёт разговор и ничего не высказав, мужчина вытащил ведро с разбавленной глиной, от которой отделил небольшой ком и поставил его на круг. Элисса вернулась в мастерскую после того как, сходив к колодцу, оставила на кухне до краёв наполненное водой ведро.
— И как ты хочешь со мной подружиться? — решив использовать девушку для развлечения, спросил Олиссеус, услышав скрип двери.
— Для начала найдём тему для разговора. Я думаю, что с первого раза с вами подружиться трудно.
— Начни с того, что считаешь более подходящим.
Элисса поставила табурет на таком расстоянии от гончарного круга, чтобы не мешать движениям мастера, наклонившегося над небольшой пиалой, воду из которой переносил на глину, и в нём заметила насмешливую заинтересованность.
— Так. О том, как я сюда попала, уже рассказывала... Мелисса сказала, что завтра я пойду в школу. Вы в ней учились? — начала Элисса, играя на своём лице то задумчивым выражением, то взволнованными мыслью глазами.
— Нет. Антипатрос построил её лет шесть... может быть семь назад. С этого года третий поток пошёл — набрал новеньких по семь лет.
Элисса не обратила внимание на явное надсмехание над её возрастом, а задалась другим, отвлечённым от русла мысли мужчины течением:
— У вас очень интересный язык. Если считать вместе с ним, то я говорю на четырёх языках.
Элисса произнесла одну и ту же фразу «Я говорю на...», меняя последнее слово в зависимости от выбранного языка, а именно от французского, английского и русского.
— Кто говорит на этих языках?
— Один мой родной, а другие — из германской и романской языковых групп. — Элисса решила блеснуть запомнившимися ей категориями.
— Ты же прекрасно знаешь, что я не понимаю половины слов, которые ты говоришь. — ввернул Олиссеус, ни разу не обернувшийся на девушку с начала разговора.
— Но таких слов нет в вашем языке, и даже если я скажу конкретное название, вы всё равно не поймёте.
Из-за не до конца восстановленной мышцы, перекусанной волком, в которой Элисса почувствовала лёгкую дрожь, ей пришлось отставить гончара и вернуться в постель. Всё произошедшее отняло около часа, а Мелисса и Антипатрос ещё не вернулись. Устроившись на кровати, раньше к которой Лера испытывала самые противоречивые чувства,...
«Противоречивые? Она ненавидела весь дом: переслащённые речи и постоянный присмотр Мелиссы, надменность Василики, любопытные расспросы стоявших в очереди к лекарю эллинцев (больше всего их удивляла одежда девушки, но та уверяла их в нарисованности металлической молнии и других декоративных изделий, а те не решались подойти ближе, чтобы проверить её слова). Наверное, тем, кто менее всего удручал её, был тактичный Антипатрос, чем-то, мне лично непонятным, занимавший её. Любовь? Нет, единственный друг. Но это для Элиссы. Знала бы она, что разгорается в спокойном, перед ней сидящем каждый день человеке! Знаете, мне их жалко.»
... но за это время ставшей привычной и родной. Об своём времени Элисса не вспоминала, а если и случалось в скучные часы, в отсутствие стариков и нахождении её одной в доме, доставала из кармана телефон, который ей приходилось скрывать —...
«Они увидели его, когда Тэрон укладывал её на кровать, но также найдя его бесполезным, вернули владелице.»
...единственное напоминание о прошлой жизни. Что с ним делать, Элисса так и не могла решить, и сейчас, в безлюдное время, она погрузилась в раздумья. Основных мыслей из всех обстоятельств выносилось две: оставить телефон у себя, либо избавится от него. Не видя смысла держать у себя неработающее устройство, многие склоняли Элиссу ко второму решению, она намеревалась отнести его в лес, но вовремя остановилась.
«Если я оставлю его в этом времени. — перекрикнула всех девушка. — в будущем его могут найти во время археологических раскопок, что приведёт к разногласию со всеми историческими теориями о жизни людей.»
А такое вмешательство в историю с её стороны было недопустимо. Элисса приняла окончательное решение, заключавшееся в том, что телефон она оставит у себя, но вследствие ненадобности, положила его под подушку, которая, как и матрац, удивила её совей мягкостью, не сравнимой с ватностью современных вещей, и принялась повторять выученные вчера слова.
Потренировавшись в произношении не только греческих, но и французских, и английских, и русских выражений, Элисса села на кровать, поставив одну ногу на пол. Из кухни в комнату вошёл Олиссеус.
— Я был резок, но ты понимаешь, как я ещё мог реагировать. — садясь рядом с Элиссой, с надеждой на понимание в попытке извинения сказал гончар.
— Ничего. Я сама виновата. — натянуто улыбнувшись ему, примялась девушка.
— Ты рассказала много о себе, но мало что знаешь о нашей жизни. Что я могу тебе рассказать?
— Много детей в деревне? С кем я буду учиться? Есть ли... люди моего возраста? — вспыхнула Элисса, возвращая конечность на кровать.
— Как я, по-твоему, могу запомнить все твои вопросы? — неловко возмутился Олиссеус, чем попытался размыть выстроенные им рамки дозволенности разговора. — Ладно, что там первое. Насколько мне известно, детей около десяти, как я говорил, всем по семь лет. Ещё в школу ходят дети из соседних деревень, их немного, всего четверо.
Олиссеус остановился, вспоминая следующий вопрос.
— Мои...— но и Элисса, не подобрав подходящего слова, замялась.
— Сверстники. Я думаю, что тебе лет двадцать. — девушка подтверждающе кивнула, не обременяя себя лишними уточнениями — Тогда из одногодок или тех, чей возраст отличается от твоего на одни-два года, только Антипатрос, он же самый старший из молодых, а после него — которым в этом году тридцать. А из детей в возрасте всех превосходит Софокльз — ему шестнадцать.
— А Василике?
— Пятнадцать. Она сестра Софокльза. Ты ведь с ним не знакома?
— Нет. — встревоженная интересом, отозвалась Элисса.
— Не беспокойся, в школе встретитесь.
— Он всё ещё учится?
— Часто приезжает.
— Он живёт не в деревне?
— Нет.
— Почему? — продолжала упорствовать в поиске ответа Элисса, уловив незаконченность ответа.
— Василика всё ещё учится, так что спросишь у неё в школе. — расширив рамки, но не избавившись от них, прекратил обсуждение этого вопроса Олиссеус.
— Надеюсь, мы с ними подружимся. Вы сказали, что нет никого моего возраста. Почему? — заключив за мужчиной, что при ещё не определённых девушкой стадиях состояния Олиссеуса в разговоре, тот может сорваться, Элисса тоже нашла неуместным допытываться об одном.
— В те годы была сильная засуха. Еды почти не хватало на взрослых, что уж говорить о детях — не пережили.
Размышляя ещё над ответом, из оборота мыслей Олиссеуса отступила идея о том, чтобы оставить девушку в своём доме.
— Это ужасно.
— Если богам так было угодно, то нам не стоит им перечить.
— Много в школе девочек? — Элисса перебила тяжёлое молчание, возникшее после, как ей показалось, грубо произнесённого замечания Олиссеуса.
— Нет.
— А Василика?
— Она исключение.
Чтобы лицо Элиссы не отблеснуло злобой, она туже натянула улыбку.
— Но я не смогу платить за обучение. — к собственной удаче вспомнив выделенное в учебнике по истории предложение, огорчившись, выдохнула Элисса.
— И ты исключение. Но об этом поговори с Антипатросом.
— И много ещё «исключений»? — заметив, что даже Олиссеус без замечаний выделил её среди других, поинтересовалась Элисса.
— Не думаю, что тебе кто-нибудь расскажет об этом, но знание лишним не будет.
«Конечно, его рассказ вы хотите услышать в моей интерпретации. Да и знаю я больше старика. Так же добавлю о том, что спрашивать о Софокльзе Элисса не будет, это её выбор, но вас я этой историей обделять не буду...
Время событий — через год после открытия школы.
Итак, занятия закончились, Антипатрос попрощался с детьми, к этому времени которые без его сопровождения покидали школу, и зашёл в свою комнату, в разных частях которой застал исключительных учеников: Софокльз сидел у двери, облокотившись о стену спиной, Василика расположилась на табурете перед столом, на котором лежала восковая дощечка. Пока мальчик поднимался, Антипатрос подошёл к столу и, заглянув через плечо девчонки, осмотрел её записи, которые, в учительском своём характере, выработанном через месяц после открытия школы, начал комментировать. К этому времени к ним подошёл и Софокльз, и дети безмолвно слушали Антипатроса. Примерно в то же мгновение, в точности я не помню, а возвращаться не хочу, слышал ли он эти слова из-за неприкрытой двери или же стоял уже непосредственно на полу комнаты учителя, до слуха ученика основной группы дошла звуковая волна с выражением, которое мог произнести только человек обучающий, что-то на подобии „это мы с вами разберём завтра" или „будьте в этом внимательны и запомните наизусть". Этот мальчик указал на своё присутствие, чем испугал Антипатроса, спросил его о чём-то, к истории это не имеет отношения, и вышел. Учитель взволновался и объяснение не продолжил, оставшись глядеть вслед мальчику. Предприимчивый Софокльз себе же этого не позволил и хотел догнать того, но Антипатрос его остановил, предлог чего на вопросы бесплатного ученика не раскрыл и вскоре детей отпустил. Ночью Антипатросу вкралась мысль о том, что сын Деметрийоса — тот мальчик, который заметил отдельно обучающихся — может рассказать своему рассеянному, но любящему находить повод для колкостей и ссор, отцу об увиденном.
Так, встретив следующим утром Софокльза и Василику, Антипатрос спросил у них, не приходил ли к ним сегодня лесоруб, что те отрицали, после чего спешно объяснил обещанный вопрос и назначил на сегодня Софокльза учителем, что превознёс как экзамен его ораторских способностей, внушаемость которых на учеников должна была определить Василика.

Девочка сразу согласилась, но мальчика, вздумавшего, что его не будут слушать, так как он не имеет среди них авторитета, пришлось подговорить, с чем так же помогла его сестра. Оставив детей в школе, ещё до начала занятий, Антипатрос побежал к дому Байона и, для снижения его заметности, сел у безоконной стены в проулке с соседним зданием. Во время ожидания, мысли Антипатроса бесконечно сменялись: то он думал, что Деметрийос придёт в эту же минуту, то через миг о том, что сын ему не рассказал, или он уже в школе, или ищет учителя по деревне — в общем думал обо всём, чего не было. Мальчик отцу рассказал сразу после того, как пришёл из школы, что, как я вам и говорил, того заинтересовало; днём, зная о том, что Байон ушёл в поле, тот тоже пошёл не работу, с которой освободившись на час раньше, чем кончались занятия в школе, и пошёл к дому хлебопашца. К тому времени, как тело замелькало на улице, находившейся в поле зрения Антипатроса, учитель был в беспамятстве взволнован и опьянён жарой, но всё же смог встать и остановить мужчину. Со стороны Деметрийоса начались словесные нападения, до драки он доходить боялся и, не слушая ответы Антипатроса, предложил пойти и посмотреть, как Василика и Софокльз подслушивают урок за дверью соседней со школой комнаты. Байон с женой к этому времени ещё не вернулись, а их необразованные дети бегали в другом конце деревни, так что скомпрометировать их разговор никто не смог. Дорогой оба были трусливы, шли ровна и недовольно взглядывали друг на друга: Деметрийос в надежде начать пререкания на ещё не произнесённые слова Антипатроса, а тот думал оправдаться, но, когда импульс дошёл до языка, учитель смешался и рта не открыл. Незадолго до дверей школы Антипатрос, с которого прохлада вечера начала стягивать туманность распаренной днём головы, вспомнил, что оставил особенных учеников в качестве учителей. С этим же приободрился и, перегнав Деметрийоса, остановил его и попросил не врываться в учреждение и быть тихим, насколько тот был способен. Лесоруб же обрадовался поводу к насмешке, но учитель напомнил, что там занимаются и его дети (кроме виденного вчера, ещё три мальчика; вообще у него было их шестеро, то есть ещё две дочки, которые оставались дома с матерью), и мужчина замолчал. Антипатрос легко открыл дверь. В кабинете звучал только размеренный голос Софокльза, который, увидев учителя, возгордился тишиной слушателей, но после того, как за ним вошёл Деметрийос, стушевался, запнулся и растерянно нашёл глаза сестры... если честно, когда я смотрел первый раз, то стоял рядом с Антипатросом и не видел глаз девчонки, так что пришлось возвратиться и встать за Софокльзом... уверенные, гордые за сумевшего перебороть свой страх брата и требующие продолжения его речи. Отвернувшись от вошедших, мальчик продолжил рассказывать о видах состязаний в Олимпийских играх и знаменитых атлетах их местности. Антипатрос закрыл за спиной удивлённого Деметрийоса дверь и шёпотом попросил того пройти за ним. С достаточной силой закрыв дверь своей комнаты, учитель посадил лесоруба на табурет, сам же устроился на краю кровати. Антипатрос убедил Деметрийоса в том, что вчера его сын застал их за тем, что они обсуждали темы сегодняшних занятий, а уроки дети ведут, так как знают обширную программу наук, учились же они сами и только просили у него книги. Лесоруб поверил и, дослушав конец урока, забрав сыновей, не извинившись перед Антипатросом за клевету, ушёл. После Василика доложила учителю, что её брат до появления мужчин рассказывал без запинок; ученики же сначала затихли от удивления и не продолжали разговаривать из-за интереса к стилю рассказа и к предмету, этим Антипатрос и подтвердил своё намерение, чтобы один урок в день Софокльз рассказывал сам. Мальчик, возбуждённый успехом, согласился. Конечно, узнала об этом нововведении вся деревня, имелись вопросы, но и к ним вскоре были подобраны ответы. Не обделило извещение и Байона, но об этом будет уточнено в последующем...
Первый выученный Антипатросом класс выпустился через три года после открытия школы. Как он и обещал тогда, на первом собрании, юноша собрал детей, чтобы отвести их в полис для продолжения обучения, но все родители отказались. Нет, они не были чем-то неудовлетворены, даже благодарны Антипатросу, но рабочие руки требовались в деревне, что учитель понимал и собрал класс из подросших братьев выпускников. То есть сначала учились старшие, работали младшие, теперь они поменялись, и обязанность физического труда перешла к образованным. Но, как я заметил, работая, например, с отцами в лесу, те рассказывали о философских противоречиях мироздания, о растениях и животных — развевая монотонность работы родителей. Те же много запоминали, и отщипывали часть науки для себя. Единственные с первого потока продолжили обучение Василика и Софокльз.
С девчонкой ничего интересного — она всё ещё приходит каждый день, читает книжки, ведёт некоторые уроки; а иногда днями просиживает в госпитале, что скучно, нудно, и вообще, как этим можно увлечься?
Но её брат... Заинтригованы? В первый год второго потока мальчишка, не знаю только, чем он вдохновлялся, так как умением слышать мысли других обделён, воспрял сильнейшей тягой к чтению и каждый месяц уезжал в Платеи за новыми книгами. Думаю, Антипатрос ему завидовал. Но сейчас только о Софокльзе. А два года назад он решился переехать в полис. Отец при этом известии, а объявил Софокльз об этом на собрании, сорвался на него, остальные без исключения поддержали и спровадили ребёнка из деревни через неделю. В сопровождении ему поехал Антипатрос (школа осталась на попечение Василики, которая была чрезвычайно рада доверю учителя), который пробыл в Платеях несколько дней, пока нанимал дом и устраивал мальчика на работу, который, решив не измеряя ухватить больший кусок, пошёл в школу. С первого взгляда на эксцентричного юношу, заявившего о намерении преподавать, учителя рассмеялись, Софокльз в ответ задел их тем, что знает науки не хуже их, к чему те отнеслись серьёзно. И после, так сказать, интеллектуального эрудита, не отпустили ребёнка к Антипатросу, и юноша весь день потратил на ответы учителям о своих знания и о своей жизни. Антипатрос был огорчён и зол ещё больше. Он прождал Софокльза до вечера и, когда тот пришёл, заявив, что в школе он будет не только учиться, но и преподавать, и ему выделили казённый дом, заснул. Следующим утром, проводив ученика и отнеся его вещи в новое жилище, Антипатрос вернулся в деревню.
На этот раз Софокльз не смог превзойти своих учителей, но спустя год мог похвастаться званиями, которые по своей обширности не уступали тем, которыми ведал бы любой из них. За выдающиеся способности его торжественно нарекли гражданином Платей.
Посещение школы в качестве ученика Софокльз прекратил, но остался там преподавать. С его пылкостью можно было ехать и в Афины, но об этом, как он сам отговаривался, приезжая в деревню, он ещё пропускать в мысли не мог. В главном полисе мудрость оценивали старостью, а мальчишка не имел даже права голоса, так что он законсервировал себя до подходящего возраста. В Платеях же его знали все, а многие почитали, звали на приёмы в дома членов совета и на подобные светские прелюдии. И не находите вы унизительным то, что он раз в неделю или две возвращался в деревню? Зачем ему та мелочь? Кстати, сейчас я додумал, что ещё он мог не только по совестливым и благовольным побуждениям возвращаться, но и для напоминания собственному эго, что он всегда может пасть. В деревне он оставался на одни сутки, проводил уроки в школе, из-за него внепланово организовывалось собрание, где Софокльз рассказывал о своих новых увлечениях, друзьях и бохвальствовался прочим. В Элиссином времени прибытия ничего не изменилось, только иногда высказывалось предложение занять место... в современности, в котором издастся эта книга, должность называется секретарь или менеджер, но он это тоже откладывал.
И всё-таки пара слов о Байоне. Спать, как вы помните, к этому времени ему уже не хотелось, хотя, как по мне, страшнее жизни там ничего не могло быть, что отразилось и на его семье: жена, как и прежде ему беспрекословно подчинялась, младшие дети его боялись, особенно во времена припадков — но телесных наказаний к ним он не применял — от прошлого же своего мировоззрения отличался большей подозрительностью.
Сорвался Байон на Василику и Софокльза, когда узнал об их самовольном посещении запрещённого им заведения. День провёл он, не показывая об этом своего мнения, а ночью отнёс уставших, оттого не просыпавшихся детей, в небольшой дом у поля, в котором в пифосах хранил зерно. Попытки их выбраться из заточения были тщетны, даже мыши там заводились очень редко. Выпустили их через три дня, когда взволновавшийся Антипатрос разругался с Байоном, после чего пошёл к старосте и, уже вернувшись с несколькими мужиками, узнал место сокрытия детей. На совете, состоявшемся через две недели, была выдвинута мысль о том, что Байон не способен самостоятельно принимать решения и имеет нестабильность эмоциональных и мыслительных функций, из-за чего детей у него хотели изъять, но, решив, что никто их забрать в семью не может, оставили до повторения деяний.»
Продолжив разговор на углублённые темы ведения сельского хозяйства, в последствии перешедший в лекцию о выборе глины для определённых изделий, Элисса и Олиссеус провели час. К этому времени вернулся Антипатрос, предложивший девушке начать занятие раньше. Выучив слова, описывающие множественный спектр красок, юноша рассказал о школе и, отвечая на наиболее интересовавший Элиссу вопрос о построении доверительных отношений с одноклассниками, дал ей несколько советов. После урока они собрались на кухне, ожидая Мелиссу.
В этот раз пессимистично настроенная Элисса считала, что долгое отсутствие травницы вызвано долгими уговорами соседей, не соглашавшихся приютить девушку. Антипатрос наоборот рассчитывал на благосклонность односельчан, а задержка произошла из-за долгих бесед с её подругами или осмотром больного. Олиссеус не думал ни о чём — он беспокоился о долгой пропаже жены и надеялся на её скорое возвращение.
К успокоению души старика, Мелисса вернулась через пару минут. И после упрёков Олиссеуса за её беспечность, подала мужчинам ужин.
— Хоть зачинай скандал, хоть обижайся, Олиссеус, но Элиссу я оставлю у нас. Ну никто не берёт её, что я ещё могу сделать? Почему ты такой бессердечный? — отчаянно начала женщина, явно уставшая от долгих уговоров соседей.
О серьёзных намерениях травницы было понятно всем, а отсутствие звука в комнате было перекрыто монотонным постукиванием Олиссеуса по каше. После бессловного обеда, Мелисса убрала со стола посуду и встала на то же место, где стояла всё это время — напротив мужа — не сводя с него глаз, давящих неотступностью от принятого ею решения. Олиссеус высокомерно поднялся со стула и направился в сторону мастерской. Услышав за своей спиной шаги жены, он, не оборачиваясь, поднял руку, тем самым заставив её остановиться.
— Каша была вкуснее, чем вчера, спасибо. А Элисса должна уйти.
Так же с манерой немногословного обаяния, показавшейся Элиссе наигранной, он закрыл за собой дверь, оставив женщин и Антипатроса на кухне. Отчаянно направившись за мужем, Мелисса вышла из комнаты.
— Элисса, не хочешь прогуляться? — предложил Антипатрос, не хотевший, чтобы девушка стала свидетельницей ссоры между стариками.
«Как странно. С этим человеком я общаюсь больше всех, но ничего о нём не знаю.» — подумала Элисса.
— С удовольствием. — присластив ответ широкой улыбкой, сказала девушка и, взяв руку Антипатроса, предложенную мужчиной как опору в помощь больной ноге, вышила из дома через госпиталь на затемнённую безлунную улицу.
— Элисса, не сердись на Олиссеуса. — начал Антипатрос.
— Я хорошо его понимаю. С его стороны было бы странно оставить у себя в доме незнакомого человека.
— Ты пробыла там месяц. Разве это мало? — внимательно обходя ямы, спросил Антипатрос.
— Достаточно, но если бы он разрешал оставаться всем, кто лежал в госпитале месяц, их дом превратился бы в маленький город. — продолжив отыгрывать существо невиннейшее и душой чистое, не видевшее в людях преднамеренной подлости и поддерживающие всех при любых поступках, засмеялась Элисса.
— Вообще-то за семь лет, что я здесь живу, ты первая, кто пробыл там больше одной недели.
— Всё равно я не виню Олиссеуса. — для большей доверчивости Антипатроса повторила Элисса.
В ответ на её слова на лице молодого человека промелькнула одобрительная улыбка. Весь путь, преодолённый ими, вёл к школе. И когда Элисса начала понимать, где будет конец прогулки, спросила:
— Вы же спросили во всех домах?
— Да. — выразив печаль как в голосе, так и на лице, на которое падали тени домов, ответил Антипатрос.
После сыгранного раздумья, девушка продолжила:
— Может быть в деревне есть дом, из которого люди ушли? Если бы я убрала из него мусор, то могла бы жить в нём.
— Я знаю один. Он находится почти в центре и в хорошем состоянии. — не оставив время для раздумий, откликнулся Антипатрос.
— Сходим к нему?
— Завтра. Мы гуляем дольше обычного — это не пойдёт на пользу твоей ноге.
— И где же мне сегодня переночевать?
«Вам же не надо уточнять, что они почти подошли к школе?»
Взглянув на здание, Элисса вопросительно наклонила голову к Антипатросу.
— Если ты не против, то я предложу свой скромный дом.
— А я, пожалуй, соглашусь.
Устроив девушку в своей комнате, Антипатрос заснул на одной из школьных скамеек.

— Антипатрос, проснись.
Мужчину разбудил тихий женский голос, и он попытался открыть слипшиеся веки.
— Почему ты спишь здесь? — наклонившись над ним, негромко продолжала Василика.
— Что ты здесь делаешь?
— Проснись. Школа откроется через полчаса.
Последние слова взбодрили Антипатроса, и от тумана, окутавшего его сознание во время сна, не осталось и следа.
— Василика, что бы я без тебя делал. — обхватив лицо руками и прокатывая их по щекам, надрывистым голосом, застоявшимся от нескольких безработных часов, поблагодарил Антипатрос и добавил. — Разбуди ещё Элиссу, пожалуйста. Она в комнате.
— А она что здесь делает? — улыбнувшись комплименту начала реплики, и переменив выражение при упоминании девушки, возмутилась Василика. — Мелисса закончила её лечение? Она мне об этом ничего не говорила.

«Будто она волнуется только о её здоровье, а не ревнует к Антипатросу.»
— Да, да, её нога почти восстановилась. Пожалуйста, разбуди Элиссу. — более настойчиво повторил Антипатрос.
Пока учитель готовил школу к учебному дню: раскладывал восковые таблички и стилосы, которыми пользовалась и Элисса, а также линейки и книги, Василика исполняла его просьбу, и через полчаса новая ученица предстала перед одноклассниками.
— Опять в школу. А я только начала её забывать. — вздыхала Элисса.
— Может быть ты будешь говорить по-гречески, когда рядом есть ещё кто-то. — не утерпела сделать замечание Василика, на что девушка не дала себе отреагировать.
К изучению греческого языка добавились география, математика, история, астрономия, письмо, литература, философия и искусство. Пройденные ещё в школе основы этих предметов, считавшихся у греков новыми, изученными не полностью, которые только открывают для них множественный потенциал окружающего мира, не представляли для Элиссы ничего сложного, но сначала девушка «ничего не понимала» и вела себя, как обычный ребёнок, далёкий от наук.
На первых уроках дети уделяли достаточно внимания персоне новой знакомой, но к концу дня, привыкнув к её присутствию, прекратили её триумф. А в голову Элиссы пришёл очередной план о том, как узнать год, в котором она находится. Она не могла прямо спросить о том, в каком веке они живут, ведь был ряд недопониманий, с которыми бы ей в таком случае пришлось столкнуться. И самое значительное из них это различие летоисчисления. Эта мысль настойчиво занимала её внимание последние несколько часов до окончания учебного дня.
— Пойдём смотреть дом? — спросил Антипатрос, когда все учащиеся покинули школу.
— Да. — оторвавшись от внутреннего диалога, согласилась Элисса.
— Василика, мы прогуляемся, так что сегодня занимаешься самостоятельно. — обратился учитель к девушке, выбиравшей книги.
— Мне вас дождаться? — взволнованно обратилась прямо к глазам Антипатроса Василика.
— Уходи, когда захочешь. — пропустив Элиссу к двери, бросил молодой человек, и они вышли из школы.
— Он уже говорит «мы». — завистливо замелила Василика.
«Ах, первая взрослая любовь в детские годы. Никогда её не понимал. Как из нежных, искренних чувств это может превратиться в зависть и убийственный гнев. „Мой грех — моя любовь к тебе!". И снова я тороплю события. Как давно не был я в этом замечательном доме! А Василика осталась той же маленькой и наивной девчонкой. Ей тогда лет восемь было... О брате рассказал, давайте поговорим и о ней. К счастью, такой же заучкой она не было (ладно, всё-таки врать вам смысла нет, а то увидите далее Софокльза и будете в меня пальцам тыкать, да ещё так критично говорить „он врал"; если уже представили мальчишку занудным, всегда поправляющем других в неточностях педантом — удалите это, закиньте в самый бездонный угол и никогда не вспоминайте! Книги он любил, но пристрастен к ним не был, если имел возможность выбора между учёбой и игрой, он всегда останавливался на развлечении; в обучении помогала ему прекрасная память и высокая скорость чтения, в остальном Софокльз был главным зачинщиком неприятностей для взрослых, но хулиганством не промышлял, только пошучивал) и в обучении таких же умений добиться не смогла. Я знаю, что собрались мы для обсуждения её чувств, так что об этом. Зародились они, как я понимаю не сразу. Первые недели Василику интересовал Антипатрос, как предмет интересного времени препровождения: он недалеко отошёл от детского возраста, играл с ней, рассказывал истории и легенды — делал в общем всё, что могло завоевать доверие и внимание ребёнка. И в одиннадцать лет, когда школа ею была окончена, и начал докучать вопрос о том, что же делать дальше, в голове Василики стала задерживаться мысль, что хочет видеть Антипатроса каждый день, и не знаю, объясняла ли она это любовью и знала ли тогда это слово, но свою привязанность к учителю понимала хорошо. Но прийти к Антипатросу и выпроситься на второй год обучения она стеснялась и боялась того, что он мог без объяснений отказать. В эти же дни её метаний поступило предложение от Софокльза о продолжении обучения, чему Василика была невыразимо рада, так как им двои учитель бы не отказал, но в первый раз скрыла свои эмоции от брата и нейтрально согласилась. В последующие года её обучаемость снизилась до нескольких процентов в соотношении с успеваемостью Софокльза, все лекции она просиживала, любуясь на предмет своего воздыхания. Экзаменационная работа за весь учебный, по совместительству календарный, год, устраивалась одна, о которой ученики предупреждались за неделю, которую Василика посвящала учёбе, где в помощь приходила их общая с братом черта — выносливость в обучении и быстрая запоминаемость материала.

Рассеянность знаний привела её в смятение, когда она узнала, что остаётся преподавать, пока Антипатрос сопровождает Софокльза в Платеи. Тут Василика с новой силой взялась за книги, заимствовала время не только своего, но и сна Антипатроса, когда ночи просиживала в школе (дома ей читать не разрешали). После возвращения учителя, а девочке показалось, что не виделись они долго, чувства взревели в ней сильнее. О том, что терзало её мысли, она ни с кем не говорила, хотя мать и Мелисса пытались, для воспитания, начать об этом, но Василика говорила, что знает и их наставления ей не нужны. Из книг она теперь знала о любви и, имея представление о том, что переживает, продолжала романтизировать. Делить ей с кем-то Антипатроса не пришлось, так как сама знала обо всех детских интригах деревни и рассчитывала на то, что по достижению ею брачного возраста, за неимением более выгодных вариантов, Антипатрос сделает ей предложение. Но за полгода до прибытия Элиссы пришло ей на ум, что Антипатрос „сам по себе" в неё не влюбится, и, выросши, как она считала, к достаточному для начала отношений возрасту, прибегла к неловким заигрываниям: часто пересекала свой взгляд с глазами учителя, задерживала их у себя и отводила первая; многозначительно улыбалась, когда это было не к теме разговора; прося показать что-то, что сама выдумала в книге, прижималась к телу Антипатроса, для того чтобы лучше разглядеть что он ей показывает, и всегда обращалась к нему на „Вы", считая, что так показывает своё уважение... не знаю, как вы ещё удерживаетесь от смеха, но это настолько нелепо... ещё и в том, что и тугоумный Антипатрос этого не понимал! Если он завлекался её глазами, то видел в них ум и считал, что Василика всем разумом отдана предмету и смотрит на него, так как он рассказывает; улыбалась, потому что была весёлой; прижималась именно для того, чтобы чётче разглядеть указанное им предложение. Прошёл месяц заигрываний, а ответных действий от учителя девушка не замечала. Надо было что-то менять. Думала Василика самозабвенно с неделю и безрезультатно. К счастью, заболел один из братьев, второй для неё по значимости после Софокльза, он долго не выздоравливал и его поселили в госпитале, и девочка днями просиживала с ним (конечно же Антипатрос её отпускал с уроков). Тогда она начала помогать Мелиссе, например, пока брат спал, замешивала лекарства, о которых брала у травницы книги. Брат выздоровел, а Мелисса, на которую теперь могла снова перетечь работа, сброшенная на Василику, предложила той остаться в качестве помощницы, которую она обещалась сделать преемницей своего дела. Девушка же нашла себе преимущество в том, что и Антипатрос мог заболеть и лечь в госпиталь, где бы она сутками просиживала у его постели, а, выздоровев, он бы долго благодарил её. Когда же о новом профиле обучения узнал Антипатрос, то предложил Василике покинуть школу, что ввергло её в долгие беспокойства, но заметив, что это было не отвержение её Антипатросом, а только заботливый совет, от него отказалась, но в компромисс сказала, что будет приходить к последним урокам; в том же диалоге учитель назвал её «моя дриада», от чего лицо Василики забагровело, после того, как она отвернулась от Антипатроса. Пока что идея эта себя не оправдала, так как за время проживания в деревне, кроме головы и глаз, у молодого человека ничего не болело. Прежнюю тактику, с появлением Элиссы, Василика возобновила и упорнее начал привлекать к себе внимание учителя.
... Он же считает её ребёнком.»
Пока Антипатрос вёл Элиссу к заброшенному зданию, которое вскоре могло стать ей домом, девушка спросила:
— Когда будут следующие Олимпийские игры?
— Жители твоей родины принимают в них участие?
— Нет, но мои родители рассказывали о них. — наполняя свою легенду подробностями, поправилась Элисса
— Последние были три года назад, значит следующие в следующем году.
«Если учебники по истории не ошибаются и память мне не изменяет. Мы всё прекрасно помним. То Олимпийские игры проводились с 700 по 400 годы до н.э. Мне кажется, что сейчас мы находимся в 500. Разница — два с половиной тысячелетия. И что? Люди какие были такими и остались.» — размышляла Элисса.
Заметив отсутствие улыбки на лице спутницы и предположив, что та занята своими мыслями, Антипатрос так же закончил разговор и продолжил путь в тишине. Не спеша они подошли к небольшому одноэтажному дому. Спадавший на него свет Луны навивал более сильное чувство одиночества его среди окон, в которых поблёскивал огонь лампы, и отсутствие жизни. Но стадия заброшенности, которую представляла Элисса, разглядеть было невозможно — брёвна и доски не рассохлись, крыша лежала ровно, а окна не обросли мхом.
— Раньше здесь жил мой хороший друг. — открывая дверь в здание, уточнил Антипатрос.
— Что с ним случилось?
— Он... просо пропал. — без сожаления или неохоты, которые он бы выразил несколько лет назад, а в констатации действительности, ответил молодой человек.
— Просто так люди не пропадают. — забеспокоившись, отвернулась от дома Элисса.
— Не в его случае. Он путешественник, рассказывал мне, что не задерживается долго на одном месте. Михаэль мог продолжить свой путь.
— Тебе не кажется странным то, что твой «хороший друг» ничего тебе не сказал перед тем, как ушёл.
— Видимо, на то были причины. Так. Ну как тебе дом? — спросил Антипатрос, которому стал неприятен тон, с которым на него наступала Элисса, и он подошёл к дверному проёму.
— Постой, а давно он ушёл? — не впуская учителя в дом, спохватилась девушка.
— Около шести лет назад.
«Это бред, но мог ли это быть Вячеслав Владимирович. Имя он тоже сменил на греческое. Мы могли попасть в одно место, но в разное время. Но почему он ушёл, куда?» — вспыхнула Элисса.
— Сможешь описать его внешность или привычки. Это странно, но...
— Это непонятно. Сначала ты заставляешь меня усомниться в нашей с ним дружбе, а сейчас сама им заинтересовалась, и просишь рассказать о нём. В данный момент от тебя требуется только осмотреть дом и всё. — сорвался Антипатрос тоном, даже не рассматривающемся в нём при их встречах.
«Не хочет говорить, узнаем у других.» — не сказав ни слова, оскорбилась Элисса, но всем видом показала раскаяние и осознание своей бестактности.
Одна комнатка, составляющая дом, не передала Элиссе положительных ощущений, но и не вызвала отвращение. Увидев выгоду в расположении здания и в личности его прошлого хозяина, которым мог оказаться её преподаватель и напарник по изменениям жизни, девушка сказала Антипатросу о положительном решении. После они пошли к старосте, что Элисса сделала впервые, где она не только познакомились с самым старым жителем деревни, но и рассказала о намерении поселиться в доме Михаэля. При упоминании этого имени, мужчина удивился, ведь он не мог вспомнить ни одного односельчанина, которого бы так звали. Антипатрос смог взять сложившееся недопонимание под свой контроль, впервые в жизни солгав о том, что пошутил, когда сказал Элиссе о бывшем владельце, чтобы она не боялась жить в этом доме. Получив разрешение Изокрэйтса, учитель и Элисса направились в школу, где девушка решила остаться до того, как обустроит новый дом.
— Почему ты мне соврал о друге? — возмутилась она, как только пара отошла от дома старосты.
— Не тебе, а ему. После исчезновения Михаэля, о нём помню только я и Байон — это отец Василики. — ответил Антипатрос на ещё не выразившийся на лице Элиссы вопрос. — И да я знаю, вот это странно. Но объяснения я найти не смог.
— Сходишь со мной завтра к Байону. — Элисса пропустила его слова, поворачивая к спутнику лицо с ненавязчивой улыбкой, которую тот не заметил в тени дома.
— Зачем? — струнно спросил Антипатрос, несколько лет ни приближавшийся к хлебопашцу.
— Хочу узнать у него, почему только вы помните Михаэля.
— Зачем?
— Секрет. Чуть позже, может быть, я тебе расскажу, но не сейчас. — прошептала Элисса, а после засмеялась, подталкивая Антипатроса локтем, от чего тот нечаянно улыбнулся.
— Надеюсь, позже скоро наступит. — не разделяя её веселья высказался Антипатрос.
Вернувшись в школу, они обнаружили читающую за столом учителя Василику.
— На сегодня занятия окончены. — намекая на то, что никого не ожидал застать в школе, сказал Антипатрос.
— До конца ещё пара страниц. — умоляюще промямлила девушка, оторвавшись от книги.
— Давай ты продолжишь чтение завтра. — настойчиво предложил Антипатрос и, быстро оказавшись у стола, протянул руку к книге.
— А она опять здесь спать будет? — смотря на Элиссу, Василика отдала книгу руке учителя.
— Да.
— Нельзя жить в одном доме с девушкой, которая тебе не сестра и не жена. — упрекнула Василика,
«Сделаю помарку на её бурную реакцию. Всё их отсутствие книгу она не читала, пролистывала страницы и рассуждала о том, может ли Антипатрос чувствовать что-нибудь к Элиссе.»
— Я живу здесь не только по своей... воле. Но и из-за обстоятельств, сложившихся не в мою пользу. — вступила в разговор Элисса, всё это время стоявшая рядом с Антипатросом.
— Это не моё дело. — заносчиво произнесла Василика и, перенеся взгляд на учителя мягко добавила. — Завтра будете рассказывать старое?
— Да. Приходи вечером.
— Спокойной ночи. — выходя из школы, бросила Василика.
— Прости её, раньше она не была такой... нервной, никогда не «нападала» во время разговоров. — расставляя книги на места, выдохнув, объяснил Антипатрос.
— В её возрасте девочки всегда такие. Скоро это пройдёт. — окончательно оставив на себе лик непоколебимого наивного существа, согласилась Элисса.
— Надеюсь это «скоро» задержится ненадолго. — всё хотел ускорить время учитель.
Через полчаса Антипатросу снова пришлось наслаждаться просмотром сновидений на школьной деревянной скамье, накрытой медвежьей шкурой. В то время в соседней комнате Элисса, негодуя, подводила итоги прошедшего дня.
«Как же я от них устала. Особенно от Василики. Сколько ей? Пятнадцать, шестнадцать. А ведёт себя, как будто родила пятерых и решила судьбу деревни. Это же так очевидно — поуши влюбилась в Антипатроса. А он прям и не замечает, наивный. Ну или не хочет замечать. Нам должно быть всё равно. Но если такие истерики будут продолжаться, придётся без намёков показать её место. Ещё и к старикам сходить надо. Интересно, чем всё закончилось. Мы здесь уже несколько месяцев, и всё-таки я жалею об этом „путешествии". Как хорошо было дома...» — лёжа в кровати, думала девушка.

На этот раз Элиссу разбудил Антипатрос. Проведя ту же процедуру, что и вчера, то есть массаж раненой ноги, который её научила делать Мелисса, она отправилась на завтра.
«Первый приём пищи ничем не отличался у всех состоятельных греков. Хотя людей, населявших деревню, в которую попала Элисса, такими назвать очень сложно, но, если бы вы знали, чем питаются, да и вообще живут в крупных полисах люди среднего класса, вы им точно бы не позавидовала. Вообще весь уклад жизни в этой деревне не был похож на принятый в других уголках страны. Но об этом вы, как и Элисса, узнаете позже.»
Как и вчера, а теперь постоянно, уроки проходили после завтрака и до вечера. Пара детей, пытавшихся познакомится с Элиссой, была испугана неприятным взглядом, заявлявшем о будущем разговоре ничего дружеского. Так были пресечены и остальные попытки, а девушку ученики стали сторониться.
После занятий Антипатрос, как и обещал, отвёл Элиссу к Байону.
— Я не сказал тебе ещё кое о чём, хотя это не переубедит тебя идти к нему. — озадачил её Антипатрос, когда они подошли к дому хлебопашца.
— Эти слова сулят что-то нехорошее. — вздрогнула Элисса.
— Байон... слегка не в себе. После того как он и Михаэль уехали в Афины, Байон вернулся один. С каждым днём он становился более нервным, подозрительным. А Рэя, его жена, рассказывала, что он не может уснуть. Нет, вернее, сам перестал засыпать. Но когда из-за этого он теряет сознание, сон его становится беспокойный и тревожный — Байон кричит, ходит. И всё это во сне! Ни Мелисса, ни врачи из Платей помочь ему не смогли. В общем, будь осторожна, он не буйный, но говорить с ним сложно.
— Что сделало его таким? Болезнь?
— Я не знаю. Да и общаться с ним мне не очень хочется. — с неким отвращением посмотрев на окно, заявил Антипатрос.
— Но я рассчитывала на твою помощь. Что если я забуду слово. — как бы с жалостью, разочарованием и неуверенностью в себе посмотрев на учителя, спохватилась Элисса.
— Но я не говорил, что не пойду с тобой. — постучав в дверь, приободрил девушку Антипатрос.
Вход в дом им открыла Рэя, в то же время, сев на кровать, Байон крикнул:
— Василика, опять таскалась в эту школку? Почему мы должны тебя ждать до самой ночи.
— Прошу прощения, но вы ошиблись. — собрав имевшееся в её лексиконе все дипломатические навыки, сказала Элисса, переступив порог дома, а следом за ней вошёл Антипатрос, закрыв за собой дверь.
— Это он тебе прислал. Да? — усмехнувшись, третировал с кровати Байон.
«Сколько же лет прошло с нашей последней встречи? А он всё ещё меня помнит. Не многим это удаётся. Польщён.»
В старике, представшем перед гостями, едва ли можно было найти черты когда-то бодрого, дерзкого и живого мужчины. Не по годам побелевшие волосы, впавшие, быстро бегающие глаза и дрожащие руки свидетельствовали о наличие физических и возможных духовных отклонениях. И только по громкому, басовитому голосу Элисса поняла, что перед ней мужчина средних лет.
— Уверяю вас, я пришла по собственной воле. — отговаривалась Элисса, отступив несколько шагов от двери.
— Так я тебе и поверил. Ну допустим. Чего надо? Не смей в моём доме делать то, что не разрешал, и садиться куда ты хочешь!
От неожиданного крика Элисса вздрогнула, а его причиной стало то, что Антипатрос занял один из табуретов около стола. Молодой человек быстро встал.
— Как вы понимаете я не местная...
— Метойка? — перебил девушку Байон.
Произнесённого хлебопашцем слова Элисса не понимала, но виду не подала и продолжала стоять, уверенно глядя на Байона. А когда мужчина всем видом показал, что продолжит свой вопрос, ситуацию спас Антипатрос:
— Она гречанка.
— Я имела в виду, что пришла в эту деревню недавно. И когда мы искали мне дом, — показав на Антипатроса, продолжила Элисса, — Антипатрос рассказал мне о владельце того, который я выбрала. Его имя и год, в котором он жил здесь, совпадают с теми, когда пропал мой брат.
— Почему я должен его помнить? — усмехнулся Байон.
— Мне сказали, что только вы и Антипатрос помните о нём.
— Нет я никого не помню! Уходите! — взвизгнул Байон, упав на кровать и отвернувшись к стенке. — Рея, выпроводи их.
Элисса не стала задавать оставшиеся вопросы, а женщина, всё это время сидевшая за столом, вместе с тремя обедающими мальчиками, встала, но Антипатрос сам открыл дверь, а девушка сочувствующе кивнула Рэе. Извинившись, они попрощались и вышли на улицу.
— Михаэль твой брат? Почему ты мне об этом не сказала? — по дороге в школу возмутился Антипатрос.
— Может быть это и не он. Вчера я сильно устала. Всё равно потом я бы тебе рассказала. Надо ещё раз сходить к Байону. — сначала выдумав, что скажет о том, что соврала как Антипатрос, но решив оставить правду при себе, так как если люди будут думать, что Михаэль её брат, то она сможет добиться более подробной информации и её интерес к этому человеку будет без сомнения оправдан, ответила Элисса.
— Ты думаешь он будет об этом говорить? Твой брат ушёл шесть лет назад.
— Может быть Михаэль рассказывал ему о том, куда хочет уйти, что будет делать? Без детального...
— Плана.
— Да, он бы этого точно не сделал. Ты читаешь мои мысли? — отвлёкшись от основанного вопроса, кокетливо заметила Элисса.
— Нет. Я говорю то, как бы продолжил сам. — осадил её Антипатрос, но не выразив в слух, принял комплимент. — А ты заметила, что во время разговора с Байоном ты ни разу не запнулась. Даже запомнила те слова, которые я произносил всего несколько раз.
— Перед тем, как начать, я создаю предложение в голове. Но с Байоном так не получилось. Его вопросы были не по теме разговора, и я говорила не задумываясь.
— Ты молодец. — обрадовавшись первым достойным успехам ученицы, воскликнул Антипатрос. — А наградой будет выходной.
— То есть завтра не надо идти в школу?
— Ты в ней живёшь. — неуместно констатировал Антипатрос, что сам понял и добавил не подходящую к его лицу улыбку. — Но да, завтра занятий не будет.
— У всех, или только у меня.
— У всех.
— Но тогда это не награда.
— Хорошо. Два выходных. — у дверей школы взглянув на по-детски обиженное лицо Элиссы, сменив натянутую улыбку на искреннюю, поправил себя Антипатрос, которого девушка отблагодарила крепкими объятьями.
Не вовремя открывшаяся дверь предоставила Василике панораму интригующий сцены.
— Всё прочла? — после того, как Элисса сняла руки с его шеи, спросил взволнованный Антипатрос, на лбу которого, несмотря на небрежные порывы ветра, проступал пот.
— Всё, что было запланировано на сегодня. — резко ответила Василика с видом, будто ничего не заметила и повторять вчерашний скандал не собиралась. — Завтра занятий не будет?
— Да.
— Пока. — проходя мимо пары и на них не оглядываясь, бросила Василика.
Замечать переменчивость в поведении девушки вслух Элисса не стала, а Антипатрос и сам никогда бы об этом не заговорил, и, попрощавшись друг с другом, они разошлись по спальным местам.
Утро Элисса провела бездумно лёжа на кровати, пока судорожная боль, в ещё до конца не обросшей кожей ноге, часть мышечных тканей которой не восстановилась, и конечность имела форму полумесяца, не заставила её встать. Встретившись в школе с Антипатросом, она позавтракала, и как было решено вчера, пошла к Мелиссе.
На этот раз одна, Элисса не спеша дошла до госпиталя, при входе в который её накрыло необычное чувство, которое она вскоре сравнила со счастливой ностальгией моряка, только что вернувшегося из дольнего плаванья: девушка вспомнила, как к ней первый раз пришёл Антипатрос, как она в свои восемнадцать лет заново училась ходить, как без сна проводила ночи, терзаясь болью в срастающейся ноге... Но все трогательные облачка памяти быстро испарились, когда с Элиссой поздоровалась Василика:
— Выспалась?
— А что? Беспокоишься о моём здоровье? — сев напротив девушки, повторяя резкий тон Василики, спросила Элисса.
— Не я. Мелисса. Могла бы и раньше прийти, она только о тебе и говорит. — будто принимал участие в разговоре только её рот, а всё внимание было сосредоточенно на ручной работе, уточнила Василика.
— Если бы она хотела, могла бы сама прийти.
— Она занята более важным делом в отличие от тебя.
— Люди, готовые пожертвовать всем ради любимого... дела, глупы. — сделав акцент на прилагательном, высказалась Элисса, откинувшись на спинку стула, в то время как Василика увеличила скорость сортировки трав.
— Василика, кто для тебя Антипатрос? — положив руки на стол и перенеся на них большую часть веса своего тела, продолжила Элисса.
— Такой же вопрос интересует меня и в отношение тебя. — отложив работу, парировала девушка.
— Он открытый, солнечный человек. Я не верю в то, что противоположности могут притягиваться. Хотя нет. Это предположение работает только в одну сторону. Как в твоём случае. Антипатросу никогда не будет интересен человек, чьи взгляды и действия входят в отрицательный резонанс с его. Ой, ты же не знаешь этих слов. Твои взгляды не совпадают с его.
— Я лучше тебя понимаю Антипатроса.
— Как странно, ты прочитала столько книг, сколько я за всю жизнь в руках не держала, но не следишь за моими словами. А я говорила, что он не имеет с тобой — вспыльчивой девчонкой, которая не может уследить за своими мыслями и в нужное время не успевает остановить свой язык — ничего общего.
— Неправда! — стукнув ладонями о стол, перемешав растения и резко встав, толкнув чуть не упавший табурет, воскликнула Василика. — Ты не знаешь ни меня, ни его. У меня гораздо больше общего с ним, чем у тебя.
— Что-то не заметно. — сохраняя самообладание, подняв голову, поджигала Элисса.
— Хочешь, чтобы я доказала? Пожалуйста. Пари. Ты и я. Условия одинаковые — кого Антипатрос поцелует первой, при свидетелях, та и выиграла. А проигравшая даже думать о нём больше не будет.
— Поднимем ставку. Проигравшая уезжает из деревни навсегда. — протягивая Василике руку, поддавшись азарту, подстрекала Элисса.
Девушка ни секунды не думая, протянулась через стол и схватила кисть соперницы.
«Как интересно! На кого ставите? Я на Элиссу.»
— Начинай собирать вещи. — спокойно сев за работу, самодовольно рекомендовала Василика.
— Элисса. — удивлённо обрадовалась Мелиссе, которую заставил выйти из комнаты шум, произведённый Василикой.
— Здравствуйте. — выйдя из-за стола и обняв женщину, сказала Элисса.
— Нет, нет, ты садись. Как нога? Не болит? Массаж делаешь? — встревоженно перебирала вопросы Мелисса, усаживая уверявшую о наилучшем самочувствии Элиссу на кровать.
— Простите меня, если бы не я, вы бы не поссорились с Олиссиусом.
— Какая ссора? Ах, та. Я уже о ней и забыла. У нас всё хорошо, уверяю тебя. У кого ты живёшь? — перебегала по словам лекарь, оставшись рядом с Элиссой.
— У Антипатроса. — вставила Василика, склоняя голову над столом.
— И спите в одной кровати? — сорвалось у врача.
— Да... нет. — дразня спорщицу, заигрывала ответом Элисса. — Антипатрос спит в школе, а я в его комнате.
— Я знаю пару бесхозных домов в округе. Тебе стоит на них взглянуть. Ты ведь не можешь остаться у Антипатроса. — задержавшись, добавила Мелисса.
— Мы уже нашли подходящий, только там прибрать надо.
— Можешь всегда рассчитывать на нашу с Олиссиусом помощь.
— Даже не знаю, как отдать долг за всё, что вы для меня сделали. — с воздухом, вырвавшемся из груди, из-за чего Элиссе пришлось сломиться у живота, посластила девушка.
— Ты находишься не в том положении, чтобы думать об этом. Если захочешь, вернёшь, когда приживёшься.
После рассказа Элиссы о её впечатлениях о школе и туманных планах о будущем, в госпиталь ввалилась пара лесорубов, тащивших за собой друга с синяком под глазом. Мелисса тактично стала руководить действиями Василики и лесорубов, а Элиссе оставалось, не мешая их работе, выйти из госпиталя.
Вспомнив о приобретении нового дома, девушка предварительно захватила с собой, не оказавшего сопротивления Антипатроса, отправилась намечать фронт работ по облагораживанию жилища.
Внутри дом был так же аккуратен, как и снаружи, и уборка не вызвала никаких затруднений, а состояла из стряхивания остатков пыли, основная часть которой разлеталась от ветра, влетающего в дом через окна и начинавшего сильнее сквозить при открывании двери. Малочисленная мебель сохранилась в будто новом состоянии: стол, два табурета, кровать, сундук и большая амфора — была отчуждённо расставлена по всему периметру дома.
— М-да...— протянула Элисса детальней рассмотрев помещение. — А для чего этот кувшин?
— Здесь Михаэль настаивал винную воду. Кстати, его сделал Олиссеус. — замявшись, вспомнив проведённый в этом доме вечер, объяснил Антипатрос.
«Алкоголь? За ВВ я такого точно не замечала. Он сильно изменился. Не забывай, что это может быть и не его дом.» — продолжила рассуждение девушка.
— Вино получают из винограда. Да? Но зачем в него добавлять воду? — вернувшись к настоявшему, спросила Элисса, поставив кувшин на пол и подходя к столу.
— Пить вино неразбавленным — неправильно. А одной водой полностью утолить жажду иногда не получается. Вообще это можно считать традицией, и истинного предписания такому употреблению я не знаю.
— Ну, что решила? — подождав, пока Элисса ещё раз пройдёт по дому, а на это время заняв ближайший к нему табурет, спросил Антипатрос.
— Я сравниваю эту комнату с твоей. Вроде бы похоже, но всё-таки чего-то не хватает. Вспомнила. — сев и тут же вскочив с кровати, всполохнулась девушка. — У тебя на ней лежит шкура. Положить её и здесь, тогда будет идеально.
— Значит, пойдём к Тэрону. — не в первый раз поддаваясь подбадривающим движениям Элиссы, скороговоркой проговорил Антипатроса, резво встав со стула.
Вскоре пара, под провожающим взглядом человека с бокалом, опиравшегося на дверь своего дома, свернула в сторону леса.
— Наивный Антипатрос. Ну какие правила приличия. Есть одна и единственная причина такого богохульства. Да, смешное слово. Так о чём я... как же крепко их вино, особенно Рецина. Празднования побед, воздаяние почести — любое торжество не обходится без алкоголя. Бедняжки не умели пить, быстро хмелеют да так, что смотреть противно. Вот и придумали наслаждаться лёгкой опьянённостью, смешивая вино с водой. И всё равно эта благородная цель не оправдывает сгубленные произведения искусства.
Залпом допив вино, мужчина вернулся в дом.

Спустя три дня Элисса последний раз ночевала в школе перед тем, как окончательно поселиться в собственном доме. В это время она и Антипатрос занятия не посещали, а проводили их приехавший из Платей Софокльз и Василика, из-за чего девушка не могла проводить достаточно времени с учителем, чем воспользовалась Элисса. Но несмотря на её захватывающие внимание взгляды, случайные прикосновения рук, Антипатрос добродушно улыбался. Другой тактики Элисса придумать не могла, и три дня у обеих девушек прошли безрезультатно. Возвращаясь прошлым днём после окончания работы Элисса и Антипатрос встретили Софокльза. Юноша был юн на вид, который ему придавали крупные глаза, густые, пушистые брови и часто приоткрытый рот с парой поблёскивающих зубов, отнимавшие у него несколько лет.
— Вы уже возвращаетесь? — выкрикнул на расстоянии десятка шагов Софокльз.
— Мы закончили...— начал Антипатрос, когда до их схождения оставалось около трёх метров.
— Всё? А я хотел посмотреть, что вы там сделали.
— Мы же не сказали, что теперь туда нельзя заходить. — подзывая юношу к себе и подхватывая его за плечо, пристала к слову Элисса и, развернувшись, провела Софокльза к дому, в общем наполнении которого, кроме приобретения шкуры, всё осталось прежним, по пути рассказывая о том, как усердно они трудились два дня.
Выражение лица, в котором виднелась противность чего-то для Антипатроса, заметилась девушкой, только когда она отошла от Софокльза, усевшегося на её кровать. Тут же подхватив идею о ревности, она подсела к юноше и применила те же заигрывания, на которые не отзывался Антипатрос. Софокльз оказался более раскрепощённым человеком и к концу их разговора, прерванного вмешательством молчавшего Антипатроса, придвинулся к девушке ближе, а рука его часто падала на кисть Элиссы и отражал прочие движения девушки.
— Василика не сможет долго их терпеть, пора возвращаться. — возвысил голос Антипатрос, наблюдавший за ними с табурета.
Но Софокльз лишь отмахнулся и остался на кровати, аргументируя своё решение знанием терпеливых способностей сестры.
— Мы устали, Софокльз. Если в тебе ещё полно сил, то только потому, что говорить легче, чем передвигать мебель...
«Чем они и занимались три дня.»
..., — осадил бывшего ученика Антипатрос, встав с табурета.
— Софокльз, я очень рада, что тебе понравился мой дом, — Элисса обняла собеседника, — но если мы не вернёмся в школу, то я съем тебя вместо хлеба.
Девушка подняла голову с плеча юноши и хотела укусить его за ухо, но Софокльз отодвинул её от себя, уперевшись в её плечи ладонями, и поспешно согласился.
Занятия приостановили для обеда, во время которого дети оставались в школе и ели то, что принесли из дома, а учителя и Элисса ушли в комнату. Василика расставила пиалы с фруктами, хлебом и несколькими продуктами, аналогов которых в современной кухне Элисса не вспомнила, на столе, за который сели мужчины и гостья, а сама устроилась на кровати. Элисса, наблюдавшая подобное распределение и в доме Олиссеуса и Мелиссы, когда жена садилась за стол после мужа, догадывалась, что и ей следовало бы поступать в их традициях, но не могла смериться с видом еды, к которой нельзя притрагиваться неограниченное время, которое занимали стол мужчины. Первый раз она села за стол в госпитале, сразу после того, как начала ходить, и уже приготовила отговорки для Олиссеуса, если тот решит выгнать её, но мужчина молчал, так же не сказала ничего и Мелисса.
— Ты так и не покупаешь вино? — расплёскивая воду в стакане, потеряв прошлую весёлость, вздохнул Софокльз.
— И не буду. — резко ответил Антипатрос с послышавшемся Элиссе всё ещё не довольным в отношении юноши тоном.
— Как скучно ты живёшь.
— Когда ты успел полюбить вино? — с упрёком воскликнул учитель.
— Брат, тебя изменил Платеи. — вмешалась Василика, выбирая позицию Антипатроса.
— Василика, ты ещё маленькая, чтобы делать мне замечания. — подскакивая к сестре и заваливая её на кровать, засмеялся Софокльз. — Вытащу тебя в полис, и ты сама не захочешь сюда возвращаться.
Элисса же разговор слушала только для того, чтобы не потерять его суть, в то же время принимала решенье о выборе стороны: «Они разбились один против двух. Если согласимся с Антипатросом — один к трём — Софокльз и так сможет противостоять, но мы смешаемся с Василикой. Если поддержать Софокльза — два и два — тут уже явный конфликт. Только не доведи до крайности. Продолжим мучит Антипатроса ревностью.»
— А я никогда не пробовала вино. — оторвавшись от салата, заявила девушка.
— И многое упускаешь. — вскочив с кровати, под недовольные возгласы сестры, Софокльз возвратился к столу.
— Ты можешь мне его привезти?
— Нет, я задержался дольше обычного, так что ещё от тех...
— Они тебя выгонят из-за неё. — вставила Василика, выравнивая смятую шкуру.
— Как? Я поеду с тобой и всё им объясню.
— Успокоитесь, мне всего лишь сделают замечание. За вином ты можешь съездить со мной — я тебя отвезу, а вернёшься сама.
— Элисса, Мелисса тебе не разрешит. — возразил Антипатрос.
— А ты поедешь со мной. — развернув голову к учителю и сохранив улыбку не только на губах, но и привнеся часть её в глаза, утвердила Элисса.
— А школа? Ты не вёл уроки уже три дня. — возмутилась Василика, встав около стола, и, хотя порывалась сесть между учителем и Элиссой, не могла не только из-за приличия, но и из-за занятости всех стульев.
— Ну пропустит ещё пару. — бросил ей в ответ Софокльз.
— Давай, Антипатрос, соглашайся! Пожалуйста. — взмолила Элисса, приклоняясь к молодому человеку.
Учитель согласился. Пока Софокльз радостно тараторил что-то Антипатросу, Элисса победоносно повернулась к Василике, от которой была удостоена гневным взглядом. Вскоре мужчины вышли из-за стола, их место заняла Василика, пока они вместе с Элиссой входили в школу, вторую половину дня в которой преподавал Антипатрос и в конце занятий сообщил, о том, что ещё несколько дней их будет учить Василика.

Девушка оставила брата в школе. После отъезда в Платеи Софокльз ни разу не ночевал в доме отца. В углу Антипатрос развернул одеяло, на котором придумал спать, пока Элисса занимала его кровать, и уснул на нём вместе с Софокльзом. Элисса не давала себя заснуть, выдумывая то, чем будет привлекать к себе внимание обоих мужчин в дороге, но в то же время боялась Софокльза, считая, что её флирт юноша мог расценить как симпатию и призыв к чему-то большему, но заметив, что Луна скрылась, а все размышления свои девушка обдумывала, следя за движением спутника, надеясь на то, что юноша имел опыт только на словах, уснула.
Пролежала Элисса не долго, безлунное небо осветилось солнцем, а когда то большей частью своей вышло из-за горизонта, девушка проснулась и с полчаса, ещё не вставая с кровати, посвятила массажу ноги, к окончанию которого за оком прогремел топот копыт. Элисса быстрее дотёрла колено и, прислушиваясь к новым голосам, прозвучавшим в школе, прильнула к двери.
— Ничего противного в этом нет. — надрывисто возразил Антипатрос пожилому седовласому с ровной выправкой позвоночника, закрытого дряблой кожей, мужчине, сворачивая одеяло.
— Ты не зверь, чтобы спать на полу. — голосом громким, но надрывистым, упрекнул тот.
— Отец...
— Я обещал не контролировать твою жизнь...
— Да.
— И сейчас я только спросил, а начал ты. Не отвечай, а подумай. — остановил сына Никий.
Вместо ответа Элисса услышала шаги, приближавшиеся к двери в комнату.
— Отец, останемся здесь. — подбегая к остановившимся шагам, налетел голос Анитапроса.
— Почему?
— Мне здесь привычнее. — неосторожно проговорил молодой человек.
— Я приехал не для разговоров о твоей жизни. Пойдём в комнату. — грузно настаивал Никий.
Дверь открылась перед самым носом Элиссы, но девушка, имея предположение о том, что мужчина мог не согласится на предложение сына, заранее выпрямилась и успела недалеко отойти. Девушка застала взволнованное и растерянное лицо Антипатроса, подходившего к отцу, и мужчину, удивлённо смотревшего на неё.
— Здравствуйте. Меня зовут Элисса. — протягивая руку Никию, она представилась.
— Здравствуйте. С кем я только что познакомился? — улыбнувшись и протянув свою руку в ответ, поинтересовался мужчина у сына.
— Это Элисса... она здесь учится. — промямлил Антипатроса, входя в комнату за отцом.
— Ты переучил всех в деревне или создал класс для неё одной? — так же резко, как приняв рукопожатие, Никий выпустил ладонь Элиссы.
— Позвольте, я за себя отвечу. — проходя вглубь комнаты и садясь за стол, попросила девушка, а когда Никий и Антипатрос, лица которых предоставляли различные сведения об их мыслях, заняли остальные табуреты, продолжила. — Я не настолько привередливая, чтобы для меня создали отдельный класс, и учусь вместе с остальными детьми. Если вас смутил мой возраст... Вы не сказали, как мне к вам обращаться.
— Никий. — без промедления поправил мужчина.
— Очень рада познакомится с отцом Антипатроса.
— Он рассказывал вам обо мне? — возмутился Никий, переведя взгляд на сына...
— Нет, но и не думайте, что я подслушивала. Вашему сыну, как я вижу, от вас передался сильный голос, так что ничего необычного в том, что я, и не намереваясь слушать ваш разговор, слышала его. — заметив свою неосторожность, объяснилась Элисса.
— И вы учитесь с детьми? — сохранив улыбку, но сделав её менее выразительной, переводя взгляд на сына, пытавшегося скрыть нервность, продолжил Никий.
— Да. Но я думаю, объяснение вам бы хотелось услышать в подробной форме. Или вы хотели бы поговорить с сыном?
— Мне интересно узнать и о вас, всё-таки вы выселили его из комнаты, и согнали на пол.
— Я сам так решил. — раньше Элиссы успел ответить Антипатрос, и девушка заметила, что тон его снова поменялся, он был не мягким и плавным, когда учитель говорил с ней, не предвзятым и возмущённым, как во время разговора с Софокльзом, а строгим и грубым.
Элисса, заговорив после учителя, рассказала Никию историю своего попадания в деревню и прочего, что с ней случилось здесь, а закончила на том, что собственный дом был ей уже выдан.
— Мы сегодня поедем в Платеи, не хотите с нами? Может быть, вы там живёте?
— Вы меня не знаете? — встретив первого человека, кто бы не знал о нём, не без удивления проговорил Никий.
— Ни с зайцами, ни с белками я не говорила, а в мой дом вести снизу никогда не приходили.
— Отец, не надо. Пусть хотя бы с одним человеком я смогу говорить, как обычный гражданин. — вперев взгляд, который и так не сводил с отца, вступил Антипатрос.
«О Никие знает каждый? Что тогда в этой глуши делает сын знаменитого отца? Антипатрос хорошо образован, смог устроить школу, имеет огромную библиотеку... А вот и тема для вечернего разговора.» — обрадовалась Элисса.
— Дак вы поедите с нами? — настаивала на ответе девушка.
— Нет. Если закончила о себе, то выйди из комнаты. — посуровев, приказал Элиссе Никий.
Антипатрос так же твёрдо посмотрел на девушку, и она перешла в школу.
— Выйди из дома. — через дверь крикнул Антипатрос.
Элисса, намеренно с грохотом захлопнув за собой дверь, вышла на улицу и, не имея идей к дальнейшему времяпрепровождению, под пристальным взором мускулистых мужчин, которых она приняла за охранников Никия, распределившихся со всех сторон дома, как девушка заметила, отойдя от здания, ушла в госпиталь. Комната была пуста, но после того, как Элисса сделала несколько шагов по скрипучему дощатому полу, из кухни вышла Василика и, увидев, кем была посетительница, возвратилась в комнату.
— А если у меня болит нога? — прокричала Элисса и последовала за ней.
За кухонным столом она застала Василику, перед которой лежали травы и открытая книга, и разговаривавших, но прекративших при появлении девушки, Софокльза и Мелиссу.

— У тебя болит нога? — воскликнула лекарь, оборачиваясь к двери.
— Нет, просто Василика так быстро от меня отвернулась... Я пришла вас навестить. — успокаивая женщину и подходя к столу, не придумав оправдания, прервалась Элисса.
— Я думал, тебя выгонят раньше. — обратился к девушке Софокльз.
— Меня попросили рассказать свою биографию, а потом выгнали. — усмирила завить юноши Элисса.
Расстановка стульев у стола, заняла размышления Элиссы на несколько секунд, и после того, как она выбрала между тем, потеснить ли ей Софокльза и Мелиссу, сев между ними, или подсесть с любой стороны двоих, под одним боком имея Василику, согласилась с последним и пододвинула стоявший у кровати табурет к столу со стороны Мелиссы.
— К Антипатросу приехал Никий? — спросила лекарь в середину стола, относя вопрос как к Софокльзу, так и к Элиссе.
— Он как только его увидел, сразу же попросил меня уйти. — не имея в голосе недовольства, ответил юноша.
— Я рассказывала ему о себе, но ничего о нём не знаю. Почему вокруг дома стоят мужчины? Почему для того, чтобы с ним поговорить, надо выгнать всех из дома? — возмущённо накинулась Элисса, даже привстав со стула, и добавила. — А мне он сказал, что его «все знают».
— Никий — один из умнейших людей Афин и имеет там большое влияние. Мне говорили, что он прекрасный оратор, и с большинством его предложений совет соглашается. — высказался Софокльз.
— Почему тогда Антипатрос переехал сюда?
— Всё, что ты хочешь знать об Антипатроса, спроси у него самого. — уклонилась от ответа Мелисса.
— Он нам ничего о себе не рассказывал. — обиженно ввернул Софокльз.
— Скоро должны начаться занятия. — вспомнила Василика, закрывая книгу.
— Сегодня их отменят. — остановил сестру юноша.
— Мы же хотели поехать в Платеи. — напомнила Элисса.
— Ты уверенна, что сможешь долго ходить. — встревожилась Мелисса, накрыв лежавшие на столе кисти рук девушки своими.
— Не беспокойтесь, я каждый день делаю массаж, как вы показывали, и нога не болит уже несколько недель. — выделив женщине всё своё внимание, ответила Элисса.
— Нет, ты не поедешь. — когда девушка повернула к нему голову, в ожидании ответа, сказал Софокльз.
— Почему?
— Вернутся в деревню ты одна не сможешь. Но когда Никий уедет, приедешь вместе с Антипатросом.
— Почему она должен ехать с Антипатросом? — ворвалась в разговор Василика. — Возьмите кого-нибудь другого с собой.
— Ничего, я подожду его. — с лицом бескорыстным и понимающим значительность приезда Никия, отозвалась Элисса.
— Другие заняты работой. — кратко ответил сестре Софокльз.
На несколько минут комната покрылась молчанием: Василика продолжила раскладывать травы в кучки, сверяясь с книгой; Мелисса вышла в госпиталь и вернулась с книгой, которую отдала Василике, отняла её работу себе, и попросила записывать какое количество травинок в отдельных видах она разберёт; Софокльз сначала смотрел на их работу, скучность которой ему не понравилась, и он начал читал вытащенную из сумки, лежавшей у двери, книгу; в развлечении Элиссы были только глаза, которые скакали по каждому человеку в комнате. Уже через полчаса наблюдение девушке наскучило, и она, замечая за это время глухие шорохи в гончарной мастерской, направилась к Олиссеусу, за чем проследил врачебный взгляд Мелиссы, направленный на искалеченную ногу. Отвела она его, удостоверившись в том, что о поправившейся конечности Элисса не соврала.
Олиссеус с кистью в руках сидел за столом, расписывая стоявшую на ногах вазу.
— Добрый день, — подходя к гончару, вытягивая гласные, сказала девушке.
— Я не нашёл за что его хвалить. — не останавливая руки, выводившие на глине чёрный силуэт, монотонно, в обычной степени прозаичности проговорил мужчина.
— Здравствуйте. — подыграла ему Элисса.
— Привет.
— Можно посидеть у вас несколько часов? — встав так, что от плеча Олиссеуса её живот отделяло несколько сантиметров, попросилась Элисса.
— Прогуливаешь уроки?
— К Антипатросу приехал отец, и их отменили.
Олиссеус задержал кисть над вазой, так что Элисса заметила его долесекундное размышление.
— Садись. — кратко разрешил гончар.
Ничего не ответив, девушка развернулась, чтобы принести стул от гончарного круга, но Олиссеус вскрикнул на неё, и Элисса достала табурет, спрятанный под столом, на который она положила руки, а после склонила и голову. Пролежала девушка грудью на столе больше часа, наблюдая за Олиссиусом и его работой, до того, как дверь в мастерскую открыл Софокльз.
— Олиссеус, Элисса, я поехал. — сообщил он и вернулся на кухню.
Элисса подорвалась за ним и, проскочив через жилую комнату, в которой юноши уже не оказалось, перешла в госпиталь.
— Ты не можешь уйти, не попрощавшись с Антипатросом.
— Я знаю. Ты хочешь со мной? — опередив Элиссу в её вопросе, предложил Софокльз, остановившись посередине комнаты.
— Нас пустят?
— Если струсила, то оставайся здесь. — ухмыльнувшись, поддразнил её юноша.
— Как ты обойдёшь охрану? — Элисса подошла к Софокльзу.
— Ты пойдёшь? — продолжая дразнить девушку и не отвечая ей, сохраняя твёрдость голоса во всех предложения, спросил Софокльз.
— Да. — решив играть по его правилам, сказала Элисса.
Софокльз улыбнулся и вышел на улицу, придерживая девушке дверь. По дороге Элисса спрашивала о Платеях и об учёбе юноши в школе.
«Вот здесь бы вам пришлось слушать его рассказы, а вы уже всё, и даже больше, знаете от меня.»
Школа всё ещё была окружена, и Элисса начала играть беспокойство об этом, что Софокльз старался не замечать.
— Здравствуйте, а достопочтенный Никий всё ещё находится в этом доме? — подойдя к дверям, спросил у мужчин Софокльз, сделав лицо серьёзное, и тон мягко-деловой.
— Какое у вас дело?
— Совет старейшин полиса Платеи направил меня спросить о принятом на рассмотрения в совете Афин декрете о введении торговых санкций против Мегары.
— Подождите, я о вас доложу. — поворачиваясь к двери, попросил стоявший справа от Софокльза стражник.
— Спасибо, но у меня нет времени на соблюдение расточающих его правил.
Софокльз влез перед мужчиной и открыл дверь, а Элисса следом за ним хотела войти в школу, пока её не остановил левый сторож.
— Она с вами?
— Да, впустите. — отступая несколько шагов назад, из-за того, что углубился уже к середине комнаты, скомандовал Софокльз и задержался, пока за Элиссой не закрылась дверь.
Когда юноша развернулся и продолжил подступать к следующей комнате, из неё вышел Антипатрос.
— Как вы вошли? — не скрывая удивления, прошептал он, подбегая к Софокльзу.
— Сказал им, чтобы впустили и всё. — вернув на лицо улыбку и веселость, похвалился юноша.
— Он хотел попрощаться. — поправила Элисса, подойдя к мужчинам.
— Уже уезжаешь?
— Чуть позже.
Антипатрос крепко обнял Софокльза, но после того, как убрал с него руки, тот не ушёл. И несколько секунд простояли в молчании, разнообразно переглядываясь друг с другом: глаза Антипатроса выражали волнение, Софокльза блестели, а Элисса с интересом переглядывалась с ними, сменяя своё выражение на то, которое имел тот, с кем пересекалась взглядом — пока их не прервал вышедший к ним Никий.
— Что вы хотели?
— Достопочтенный Никий, жители Платей знают о декрете о торговых санкциях против Мегары, а также о том, что Спарта, как одна из сторон, призывает вас вступить в переговоры. Платеи, как поддерживающий Афины полис хочет, чтобы диалог прошёл мирно и без экономических потерь с нашей стороны. Поэтому они направляют меня в помощь вам и для отстаивания интересов Платей.
— Антипатрос, почему ты спал с ним на одном одеяле? — выслушав речь юноши, обратился к сыну Никий.
— Он был моим учеником, и...— замялся Антипатрос, вспоминая, что Софокльз немного рассказывал о своей деятельности кроме школьной, и задаваясь вопросом, что на самом деле держим юношу в полисе.
— В дороге у нас будет больше времени, и я отвечу на все интересующие вас вопросы о моей личности, роде деятельности и прочем. — спас учителя Софокльз.
— Она в твоём сопровождении? — уделив внимание Элиссе, спросил Никий.
— Нет, я хотела забрать свои вещи. — отвечая за себя, хотя вопрос был задан Софокльзу, сказала Элисса и прошла в комнату.
Пока девушка в поиске несуществующих вещей делала вид, что она их потеряла, её уши не перестали захватывать голоса:
— Поезжай в Платеи и завтра с утра возвращайся с конём. — говорил Никий.
— Я могу взять у вас коня?
— Попроси на выходе.
— Благодарю, я доложу о вашем согласии совету.
Софокльз вышел, а Никий с Антипатросом вошли в комнату, где Элисса уже взяла в руку несколько вещей, но поиски не прекращала.
— Я переночую в том доме. — накидывая гиматий, уведомил мужчина сына.
— Не получится.
— Почему? Ты хочешь, чтобы я спал с тобой? — заботливо спросил Никий, тоном более нежным, чем он говорил после первых минут приезда, которые застала Элисса.
— Этот дом теперь принадлежит Элиссе, и тебе придётся спать здесь. — скрыв неуверенность за пересказом фактов, ответил Антипатрос.
— Это и лучше. — похлопывая сына по плечу, чтобы тот сел, улыбаясь, обрадовался Никий. — Элисса, ты нашла ещё не все вещи?
— Он был тут... всё, нашла. — девушка выпрямилась и подошла к столу, за которым сидели отец и сын. — Была рада с вами познакомиться. До свидания.
Подойдя к дверям, она развернулась и добавила:
— Пока, Антипатрос.
Это затронуло память мужчины и долго проносилась его в мыслях.
Элисса выбросила вещи Антипатроса на пол своего дома и, за неимением в нём дел ушла в гончарную мастерскую, где наблюдала за работой Олиссеуса, пока Мелисса не вошла в неё и не удивилась тому, что девушка вошла не через госпиталь, и пригласила их на обед, после которого Элисса ушла домой.
«Уезжает единственное развлечение. Ведь Никий не может потратить несколько дней в пути только для того, чтобы сказать сыну о том, что он уезжает в Спарту... В доме ничего не было, и тот мужчина мог быть и не Вячеславом Владимировичем, так что если Антипатрос и уедет с ними, а это если считать и путь обратно, то займёт их на недели две, а ещё и переговоры около недели, значит вернётся он через месяц. Тогда начнём поиски. Сначала поедем в Платеи.» — распинывая камни по ровному слою вытоптанной земли, рассуждала с собой Элисса.
«Вообще-то на хороших конях, а я не сомневаюсь, что у Никий они самые лучшие, доедут они примерно за 14 часов. И если выедут в восемь, то к концу дня будут в полисе.»
Подходя к дому, Элисса заметила горевший в его окнах свет и от испуга остановилась. Первым в мыслях она услышала предположение о том, что мог вернуться прошлый хозяин дома, но это мог быть и грабитель...
«То есть она не рассчитывает то, что дом её не самый крайний в деревне, и если бы в поселение кто-то и вошёл, то ограбил бы дом, окрестности которого не мешали бы ему скрыться незамеченным; и то, что во все дома в деревне двери не запираются, хотя некоторые имеют для этого несложные железные механизмы?»
... После она решила переночевать в госпитале, но мысль, навевавшая ответственность за собственность, а более ценным, чем ноутбук, Элисса не владела, остановила её, и, решив в случае опасности кричать, направилась к дому. А после ей пришла идея, что если придётся столкнуться с преступником, то она сможет, плача, заявить о своей тревоге Антипатросу, отчего понадеялась пробудить в нём «инстинкт защитника», как формулируют это чувство журналы о психологии и управлении любовью.
Элисса, ступая осторожно и не шаркая ногами по земле, подошла к двери и прислушалась. Уловила она тихое бормотание, но без перемещения по комнате, и перебирания вещей, поэтому решив, что находившейся там человек сидит лицом или боком к двери, если она её приоткроет, то он сразу её заметит, ...
«Так трудно лишний раз завернуть за угол и посмотреть в окно!»
... и такой способ подошёл бы, если бы он стоял спиной ко входу, и Элисса толкнула от себя дверь, но входить не стала. За столом, который во время ремонта она распорядилась передвинуть к окну, лицом к двери сидел Антипатрос, не замечая ничего кроме деревянной поверхности, он испуганно вскочил, от силы чего табурет упал на пол.
— Привет. — растерянно улыбнувшись, войдя в дом, сказала Элисса.
— Прости, я зашёл, когда тебя не было. — выходя из-за стола, и с возвращающейся на лицо краской, спавшей с него от неожиданности, спохватился молодой человек.
— Ты меня очень напугал...
— Прости.
Элисса обошла взглядом виноватое лицо Антипатроса, сама попыталась изобразить что-то наподобие прощения и того, что она не винит его намерения, а после, как будто забыла о захватившем её несколько минут назад страхе, улыбнулась и села на кровать, и снова уставилась ему в глаза, ожидая продолжения разговора. Но Антипатрос не начинал и остался на несколько секунд стоять, потом спохватился и, подняв табурет, сел.
— Я пришёл сказать, что уезжаю в Спарту, и хочу попросить тебя помочь Василике в школе.
— Но я сама учусь только несколько недель.
«Она не считала.»
— Пока я тебя ждал, распределил некоторые предметы, если ты, конечно, согласишься учить. — не спеша, подталкивал девушку к согласию Антипатрос.
— Я не отказываюсь и не соглашаюсь, но обещаю подумать. — решила Элисса, всё больше расслабляя спину и отклоняя её назад, в то же время Антипатрос сидел, словно позвоночник его состоял из металла.
— Василика возьмёт на себя те, в которых требуются более глубокие книжные знания: география, математика, астрономия и письмо — а ты будешь проводить уроки, в которых не надо показывать наглядные примеры и писать самой, а только говорить: история, литература, живопись и философия.
— Если так, то, возможно, что-нибудь и получится. — задумчиво посмотрев на потолок, проговорили Элисса.
— Я уезжаю завтра с утра.
— Так быстро? А как долго тебя не будет? — оборвалась девушка от задумчивости.
— Это не моё решение, но если быстро придём к согласию, то вернусь через две недели, но со спартанцами ничего нельзя решить без сор, так что конечного срока назвать не могу. Поэтому и прошу тебе помочь Василике, она сама ещё ребёнок. — сжав на столе кисть в кулак и придвинувшись телом к его краю, объяснил Антипатрос.
— Ты надеешься на меня, но я не смогу им ни о чём рассказать. — угнетающе подхватила Элисса.
— Элисса, я знаю, что у тебя получится. У тебя прекрасный ум, и если ты прочитаешь пару книг по каждой дисциплине, то сама сможешь добавить что-нибудь из своего опыта.
— Ты давал мне книги, когда я лежала в госпитале, но... прости, хотя я и говорила, что запоминала половину, но понимала только четвёртую часть. — перетягивая бывшие у учителя чувства вины к себе, жалостливо сдвинув брови, вырвала из себя Элисса.
— Ты согласишься работать в школе, если я помогу тебе с книгами? — согнув ноги, Антипатрос сел перед девушкой и невесомо дотронулся ладонями до её колен.
— Да, я попробую. Но ты же сказал, что уедешь с утра. — склоняясь к нему, поджигала и без того волновавшееся сердце Антипатроса Элисса.
— Ты сможешь уделить мне одну ночь?
В изуродованном воображении Элиссы предложение звучало двояко, но учитель говорил об одном.
— Я перескажу тебе книги и дам несколько конспектов, по которым я проводил уроки для прошлых классов. — заметив замешательство девушки, добавил Антипатрос.
Элисса согласилась, и Антипатрос убежал в школу.
«В Платеи теперь не уедем. Но если работать с Василикой графиком три через три, то, может быть, съездив несколько раз, мы сможем расспросить всех в городе.» — Элисса попыталась найти выход из нового препятствия.
Через десять минут вернулся Антипатрос со стопкой глиняных табличек, верх которых удерживал подбородком, которые до рассвета он читал и пересказывал Элиссе. Предметы были скучные, но девушка пыталась выражать полную отдачу своего мышления получению новой информации и слушала, не перебивая, сама же, иногда отвлекаясь на назойливые мысли, в которых вспоминала Василику и Никия. К рассвету Антипатрос отложил конспекты от книг, те же глиняные дощечки только на каждую тему в них было написано меньше.
— И как я буду учиться, когда со мной не будет человека, который даже самые сложные темы объясняет несколькими словами, если, конечно, это не философия. — воскликнула Элисса, добавив о философии затем, что большую часть монолога Антипатроса занял именно этот предмет.
— Спасибо, что согласилась помочь. — собираясь уходить, даже слегка наклонив голову, посчитав этот вопрос риторическим, поблагодарил Антипатрос и, оставив книги на столе, направился к выходу, что выждала Элисса и, подбежав, обняла его со спины и проговорила.
— Я буду скучать.
Антипатрос, развернувшись, улыбнулся и ушёл. А Элисса, для того чтобы вскоре проснуться, так как выбрала самую неудобную для сна положение, легла на стол и закрыла глаза.

Метойка — неполноправная иностранка, поселившаяся в Аттике. Также в этот класс входили отпущенные на волю рабы.