Трепет сердца🤍

Университет — их любимое место встречи, библиотека.Айнур сидела листала в телефоне ленту новостей, Мурад открыл дверь, и она тут же почувствовала его присутствие. Он прошел в читальный зал и положил перед ней на стол бархатную коробку.
— Что это? — насторожилась она.
— Открывай, — сказал он коротко, не отрывая от неё своего тяжёлого, изучающего взгляда.
Внутри не было письма. В бархатной коробке находилась цепочка . Не серебряная и не золотая, а из тёмного, почти чёрного титана или воронёной стали. Он был выполнен в виде свёрнутого письма, прошитого по краю тончайшей нитью из настоящего серебра.
—Оно открывается, открой его.
Айнур открыла маленький кулон и внутри лежал пласт из такого же материала на, на котором были выгравированы не слова, а лишь одна дата. Цифры, знакомые до боли. Та самая дата, когда они встретились в аудитории во время общей лекции. Или, может, та, когда танцевали под дождём. Дата, после которой всё пошло иначе.
— Мурад, — её голос сорвался. Это было невероятно. Непостижимо.
— Не благодари, — отрезал он, и в его голосе впервые зазвучала не сталь, а что-то хриплое, с трудом сдерживаемое. — Это не подарок. Это — напоминание. Себе. И тебе.
Он наклонился через стол, понизив голос до шепота, который резал слух острее крика.
— Там, на этом «письме», — день, когда я понял, что ты не просто неуклюжая девушка с пушистыми волосами из соседней группы. Это первый день нашей войны. Войны за тебя. С тобой. С твоей семьёй. С этим... — он едва заметно кивнул в сторону её сумки, где лежал телефон, — ...с этим хирургом, который думает, что всё можно купить. Это первый день. Этот кулон чтобы ты, когда будешь выбирать между тем, что «правильно», и тем, что истинно, вспомнила, с чего всё началось. С чего начались мы. Не с договорённостей родителей, а с дождя на пустой дороге.
Он откинулся на спинку стула, и его лицо снова стало непроницаемой маской, но глаза горели.
— Надень. Или выбрось. Это твой выбор. Но знай — если ты его наденешь, любой, кто посмотрит на тебя, поймёт. Поймёт, что у тебя есть история. Что ты уже выбрала. Только, может, ещё сама не знаешь, когда.
Он встал и ушёл, не оглядываясь, оставив её сидеть с кулоном в руках. Металл был холодным, но дата под пальцем чувствовалась, как шрам — часть её собственной кожи.

Вечером того же дня Айнур сидела дома, вертя в руках бархатную коробку. Родители смотрели телевизор. Вдруг мать позвала её, держа в руках другой, более крупный, изящный пакет с логотипом ювелирного дома.
— Айнур, заходил Руслан. Не стал тебя беспокоить. Оставил тебе. Говорит, в благодарность за то, что ты так подробно ему те конкурсные материалы по праву расписала — помогли ему знакомого одного консультировать.
Ложь была такой гладкой, такой разумной, что даже не вызвала подозрений. В пакете лежала шкатулка. А внутри — изящные золотые серёжки с бриллиантовыми подвесками. Современные, дорогие, безупречного вкуса. И открытка: «Айнур. Талант должен быть обрамлён достойно. Спасибо за умную беседу. Р.»
Её бросило в жар от настырности и такого размахистого подарка Руслана.
Сидя в своей комнате и сравнивая два подарка, Айнур понимала всю глубину этой дилеммы.
Золотые серёжки от Руслана говорили: «Ты украшение. Ты достойна лучшего обрамления. Я могу это дать».
Титановое «письмо» от Мурада кричало без слов: «Ты — история. Ты — битва. Ты — причина, по которой я начал эту войну. И я никогда не сдамся».
Надевая холодную цепь с кулоном, она чувствовала, как дата врезается в кожу у ключицы. Не как украшение. Как клеймо. Как присяга. И когда на следующее утро Мурад увидел этот кулон у неё на шее, он ничего не сказал. Просто его взгляд стал глубже, темнее, а в уголке губ дрогнула тень чего-то, что могло быть и болью, и торжеством. Он лишь кивнул.
— Значит, так. Сегодня вечером я отвезу тебя домой раньше. У меня есть дело. Важное.
И Айнур поняла. Поняла, что своим молчаливым выбором она только что подписала приговор миру. И теперь её титановый кулон — не просто украшение. Это приглашение на дуэль, которое Мурад понесёт тому, кто осмелился прислать ей золото, не понимая, что её шея уже занята историей, выгравированной на стали.

Тишина после подарка-письма висела между ними плотной, нездоровой пеленой. Мурад не звонил, не писал. Он просто **был**. В библиотеке. У выхода после пар. В столовой за соседним столиком. Его присутствие было тяжёлым, немигающим, как взгляд хищника. Айнур носила кулон. Он лежал холодным пятном на коже, постоянным напоминанием.

В среду, когда она в сотый раз пыталась вникнуть в логику гражданского процесса, он отодвинул свою книгу и сказал, не глядя:
— Ты ходишь, как на похоронах. Только в гробу, кажется, лежишь не ты, а кто-то другой. Кого хороним — не расскажешь?
— Тебя, если не перестанешь строить из себя Шерлока Холмса, — отрезала она, даже не поднимая головы. — Что еще по мне видно, просмотри может почерк тоже неправильный?
— Почерк? — он хмыкнул. — По почерку видно, когда человек пишет правду, а когда — то, что от него ждут. У тебя, кстати, второй вариант. Все конспекты. Видно, как буквы клонятся, хотят сбежать со строки.

Она наконец оторвалась от текста, поймав его пристальный взгляд.
— Тебя кто-то ждёт у входа? — спросил он ровным тоном. — Или это я уже настолько надоел, что ты готова сбежать хоть к первому встречному?
— Может, и ждут, — язвительно парировала она. — У меня, в отличие от некоторых, насыщенная личная жизнь.
— Насыщенная, — кивнул он, и в его глазах вспыхнули те самые опасные огоньки. — Это когда один звонит по расписанию, а второй молчит, как партизан на задании? Богато.

Она вскочила, собрав вещи.
— Надоело. Иди молчи с кем-нибудь другим.
— Уже иду, — он тоже поднялся, взяв свою куртку. — За тобой.

Он шёл за ней по коридору, отступая на два шага. Молча. Она чувствовала его взгляд между лопаток.
— Прекрати меня преследовать! — обернулась она уже на улице.
— Я не преследую, — сказал он, остановившись. — Я сопровождаю. Разница в том, что преследователь ждёт, когда жертва споткнётся. А сопровождающий подхватывает, если упадёт. — Он помолчал. — Так ты споткнёшься или упадёшь, Айнур? От его звонков или от моего молчания?

Вопрос повис в морозном воздухе. Прямой, жёсткий, безжалостный.
— Я не собираюсь падать, — сквозь зубы выдавила она.
— Все так говорят, — он усмехнулся беззвучно. — Пока не начнётся настоящее землетрясение. А оно, чувствую, уже близко. И когда тряхнёт, тебе придётся хвататься за что-то. И выбор будет между тем, что удобно, и тем, что прочно. Удобное — часто гнилое внутри. А прочное — режет руки.

Он повернулся и пошёл к своей машине, оставив её стоять на ветру. В его словах не было ни капли жалости. Было предупреждение. И вызов.

На следующий день он снова ждал её после пары. В руках держал две бумажные чашки.
— Чай, — протянул он одну ей. — Говорят, снимает стресс. Хотя с твоим характером, наверное, только крепкий алкоголь поможет.
— Спасибо за лестную оценку, — буркнула она, но чашку взяла. Чай оказался именно таким, как она любила — с лимоном и почти без сахара. Она посмотрела на него удивлённо.
— Что? — он поднял бровь. — Я не имею права запомнить, как моя соперница по словесным дуэлям пьёт чай? Это же стратегическая информация.
— Соперница? — она не удержалась от улыбки.
— Ну да. Ты ведь каждый раз пытаешься меня уничтожить сарказмом. Это достойный противник. Жаль, что пока проигрываешь.
— Я не проигрываю!
— Проигрываешь, — он отхлебал из своей чашки. — Потому что тратишь силы на меня, вместо того чтобы решить, чего ты на самом деле хочешь. А это — главное поражение. Проиграть самой себе.

Он снова бил в больное. Точнее, чем кто-либо другой.
— А ты знаешь, чего хочешь? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.
— Знаю, — ответил он без колебаний. — И уже действую. А ты — всё думаешь. Думаешь так громко, что аж уши вянут.

Они дошли до его машины. Он открыл ей дверь.
— Сегодня я тебя никуда не везу. Просто посидим. Пять минут.

Он сел за руль, завёл мотор для тепла, но не тронулся с места. В салоне пахло кофе, кожей и его одеколоном — не сладким, а древесным, резким.
— Слушай, — сказал он, глядя прямо перед собой на серое университетское здание. — Я устал от этой игры в «угадайку». От твоих взглядов исподтишка, от моих тупых провокаций. Я не мальчик, чтобы скрываться и ты тоже взрослая девушка, которая может принимать свои решения.

Он повернулся к ней. Его лицо в полумраке было серьёзным, без тени привычной усмешки.
— Вот тебе прямо. Мне не всё равно. И то, что происходит между нами, — это не детские шалости. Это взрослая история, у которой будут серьёзные последствия. Для меня. Для тебя. Для всех. И я готов эти последствия принять. Весь груз. Но я не готов тянуть его один. Мне нужен знак. Не этот, — он ткнул пальцем в воздух в направлении кулона на её шее. — Он для меня. Мне нужен знак от тебя. Что ты не просто наблюдатель в этой своей же жизни. Что ты готова хоть на шаг выйти из тени, где тебе так удобно прятаться за долгом и страхом.

Он не просил любви. Он просил **решимости**. И это было страшнее.
— Что ты хочешь, Мурад? — спросила она тихо.
— Хочу перестать быть твоей проблемой, — сказал он жёстко. — И стать твоим решением. Но для этого ты должна признать, что проблема вообще существует. А ты до сих пор делаешь вид, что её нет. Что можно балансировать между двумя мирами вечно. Нельзя. Выбирай. Хоть что-то. Хоть сторону в этом своём внутреннем суде. А то я устал быть и твоим адвокатом, и обвинителем, и главным свидетелем сразу.

Он выключил двигатель. В салоне резко стало тихо и холодно.
— Подумай. Но недолго. Моё терпение — не резиновое. И уважение к себе у меня тоже есть. Я не буду вечно ждать, пока ты соизволишь посмотреть в мою сторону по-настоящему. Не через призму того, что «нельзя», а через то, что **надо**. Мне. Тебе. Нам.

Он вышел из машины, чтобы открыть ей дверь. Его лицо снова было замкнутым, как в первый день после визита Руслана. Но теперь она понимала — это не обида. Это **ультиматум**. Мужской, прямой, честный.

Айнур вышла, не зная, что сказать. Он сел обратно за руль и опустил стекло.
— И да, — сказал он уже обычным, слегка насмешливым тоном. — Чай был не просто так. Это была попытка подкуп. Считай, я начал свою предвыборную кампанию. Твой ход, соперница.

И он уехал, оставив её с недопитой чашкой остывающего чая и с кашей в голове, которую его слова взбили ещё сильнее. Но в этой каше теперь чётко плавало одно — страх опоздать. Страх, что его терпение и вправду закончится. И тогда её удобное, такое привычное балансирование рухнет само по себе, оставив её ни с чем.