Глава 17
Остаток недели Гарри был действительно полезным репетитором.
Луи правда не знает, что он ожидал от их своего рода примирения, но он явно не думал, что будет... так.
Не то чтобы он представлял как Гарри радостно открывает дверь и приглашает Луи внутрь, смеется над всеми его шутками и делится самыми тяжелыми секретами, плачет на плече о своих чувствах и извиняется за прошлые поступки. Нет, такое в голову вообще не приходило. Это было бы странно, грубо и слишком неправильно, особенно учитывая то, что они еще даже не стали друзьями.
Но все же.
Гарри хотя бы мог начать... улыбаться, хоть что-нибудь.
Да, конечно, прошло всего лишь несколько дней. Да, Зейн говорил Луи набраться терпения, и, черт, Луи понадобится очень много терпения, потому что Гарри погребен, зарывается, задыхается в проблемах, ограждающих стенах и бесчувственном изнеможении, и Луи даже не уверен, становится ли Гарри лучше, хоть немного.
Поэтому и без лишних слов понятно, что следующий день, после того, как Луи извинился, а Гарри принял извинения, был сплошным разочарованием.
Луи рано покинул свою квартиру (не в надежде сблизиться, нет) и как раз поворачивал за угол к зданию, где живет Гарри, готовый взбежать по ступенькам и пройти в красивую квартиру в солнечном саду, когда услышал низкий приглушенный голос Гарри, заставивший его остановиться посередине дороги. Он искал источник звука, мелькая глазами по мимо проходящим, хорошо одетым студентам с сумками armani в руках, они сновали по территории, стуча каблучками, проходя по древним каменным дорогам, он же пытался найти в толпе бабочку или растрепанные темные кудри.
Вскоре он нашел то, что хотел. Его бабочка цвета слоновой кости и золота, бриллианты на часах сверкали под осенним солнцем словно маяки. Он выглядел смешно и мило одновременно, разговаривал с красивой черноволосой девушкой в длинном желтом платье, прижал большой палец к ее смеющемуся подбородку.
Он улыбался ей снизу вверх - той улыбкой, заставляющей Луи содрогнуться, острой и пустой - и прошептал ей на ухо что-то, что заставляло ее смеяться сильнее и смотреть на него обожающе. Ухмылка Гарри становилась все больше с каждым ее смешком, Луи отчетливо помнит, что единственная мысль, пришедшая ему тогда на ум - его улыбка была зловещей.
И, каким-то образом, невероятно холодной; и грустной.
И раздражающей.
После нескольких теплых касаний руки и кокетливых любезностей, улыбок и ямочек, Гарри попрощался с девушкой, хлопнув ее по попе, тем самым заставив ее смеяться.
Именно в этот момент Луи подошел.
Гарри повернулся к нему, остатки бездушной, натянутой в радостную улыбки исчезли, он встретился взглядом с Луи. Ложная приветливость, ранее присутствующая на его лице, изменилась на что-то более... спокойное, заботливое и... трепетное? Это не было улыбкой, нет, но и не было фальшивой эмоцией, что ж, подумал Луи, это можно считать хорошим началом.
- Луи Томлинсон, - поздоровался Гарри, но голос был тусклым, и Луи бы очень не хотел признавать, что голос наполнен разочарованием. Но так оно и было.
Что очень его удивило. Разве Гарри не должен быть радостным от того, что видит Луи, и они договорились быть самыми лучшими друзьями и делиться секретиками? Не должны они обнимать друг друга и зарывать лица, покрытые слезами, в плечах друг друга? Поэтому Луи слегка махнул рукой, что было совершенно ненужным жестом, и неловко улыбнулся, в это же время сужая глаза от усталости. Он мог только представить, как выглядело его лицо.
- Привет, Кудряшка, - ответил он почти автоматически, нервы сделали свое дело - его голос дрогнул, будто идеальная траектория колеса вниз по ровному склону нарушилась маленькой ямкой.
Казалось, будто Гарри оценивает Луи пустым и отрешенным взглядом, Луи буквально чувствовал гудение под его кожей, словно тысячи панических мыслей текли по венам. И Луи мог только предположить, что как-то, где-то, Гарри уже пожалел об их примирении, уже сделал себе пометку больше никогда не заводить друзей, особенно таких как Луи Томлинсон.
Потому что Гарри любил отдаленность. И, возможно, он смог увидеть, что Луи как раз наоборот.
Отрешенность в его глазах и тишина были развеяны, когда Гарри убрал кудри с лица большими жемчужными руками.
- Окей. Я поднимаюсь по лестнице, - сказал он, и Луи не мог понять, чувствует ли тот неловкость или просто имеет странную привычку комментировать каждое свое действие. Но он продолжил, прочищая горло и поправляя пиджак, положив руки на лацканы. - Ты должен быть в пяти шагах позади меня, - добавил он решительно, но словно принудительно. Как будто он пытался возродить их прошлую взаимную неприязнь.
Правда что ли?
Луи закатил глаза.
- А я-то думал мы это уже прошли. Кроме того, мне кажется, ты имел в виду 'ступеньки'?
- Что?
- Ты имел в виду пять ступенек позади тебя. Потому что 'шаги' - это ходячий термин. 'Ступеньки' означает расстояние в пять настоящих ступенек. И мы поднимаемся по лестнице. По ступенькам, - солнечно улыбнулся Луи, наклоняя голову в преувеличенной миловидности.
- Можно использовать 'шаги', имея в виду лестницу, - огрызнулся он, нахмурив брови с молниеносной скоростью.
- Но звучит же не так лаконично, правда?
Гарри ничего не ответил, изучал его, в глазах читалось легкое замешательство, Луи слышал вращающиеся колесики в его голове, пока он раздумывал над выбором слов.
- Неважно, - в конце концов сказал он, - просто будь позади.
- Да, конечно, Кудряш.
И Луи помчался вперед.
- Эй! - сразу же воскликнул Гарри и рванул вперед за стремительно поднимающимся вверх по лестнице Луи, пытаясь схватить его за оранжевый джемпер, безмятежный образ очаровательного спокойствия тут же развеялся.
- Я ВЫИГРАЛ! - громко объявил Луи, когда добрался до вершины лестницы, вскинув кулак в воздух.
Гарри раздраженно фыркнул, потирая руку, которая ударилась о перила, когда Луи оттолкнул его и побежал.
- Нечестно, - проворчал он, Луи повернулся к нему, широко улыбаясь.
- 'Ты должен быть позади меня на пять ступенек', - смеясь, повторил Луи, закатив глаза и тряхнув головой, Гарри неловко смотрел на него, потирая руку. - Слова, вылетевшие из твоего рта.
- 'Шагов', а не 'ступенек', - пробормотал Гарри в ответ, прежде чем неохотно открыть дверь и впустить Луи.
- Теперь ты будешь учить меня правильно, да? - Луи спросил, как только вошел, плюхаясь в кресло и снимая обувь.
Гарри замер, наблюдая за ним, ключи перестали звенеть и застыли в длинных пальцах.
- Отвратительно. Обувь постоянно должна быть на тебе.
- У меня замерзли ноги, - ответил Луи, будто это все объясняло, и достал свой телефон, переключая внимание на него.
Гарри напряг плечи и подошел к столу, бормоча ругательства.
- Окей, неважно.
Луи улыбнулся, уставившись в экран телефона и пролистывая вниз старые сообщения.
Воцарилась тишина, прерываемая только звуком открываемого Гарри ящика в столе и шуршанием бумаги, Луи отвечал на полученное от Найла сообщение:
- ну как вы там, уже лучшие друзья?
- не торопись
Луи осмотрел комнату, статуэтки кошек, бархатные портьеры до пола, тихо висящие картины Зейна и разрозненные нотные страницы, валяющиеся в углу вместе со скрипкой и старинной лютней, знакомый почерк Гарри покрывал все поля и белые пространства бумаги. Хм, Луи не знал, что Гарри пишет музыку. Но сюрпризом это особо не стало.
Молчание затянулось, Гарри непрестанно рылся в своих ящиках с легким неудовольствием, написанным на его лице, Луи наблюдал за ним, заметил тени, словно исходящие изнутри него, и пытался угадать их причину. Он хотел спросить, БОЖЕ, хотел спросить, откуда они, но не стал, понимая, что вопросы подобного рода лишь оттолкнут Гарри от него, поэтому он просто наблюдал, поджимая губы, не давая вылететь вопросу, всегда скребущему мозг и щекочущему язык, когда он с Гарри наедине: "Ты нашел Деса?"
Он даже не уверен, можно ли спрашивать такое, правильный ли это вопрос. Он не спросил тогда, не спросил и сейчас.
Луи вытянул свои ноги из-за дискомфортной тишины, затянувшейся слишком надолго, громко зевнул, надеясь, что Гарри на него посмотрит.
И нет, этого не произошло.
Луи, раздраженный, встал, подошел и встал возле стола Гарри, постукивая костяшками.
Гарри изучал какую-то бумагу, склонив голову, и резко посмотрел на Луи, когда тот начал стучать.
Гнев. Самое подходящее слово, которым можно было описать его взгляд.
Луи ухмыльнулся.
- Я готов к информативному, неимоверно полезному занятию, Кудряшка Кудряшкович. - Гарри закатил глаза. - Лепи меня! Преврати меня в новую и лучшую версию машины мудрости!
Легко качнув головой, Гарри вернулся к, казалось, бессмысленной перетасовке бумаг.
- Невыполнимые задачи - не мой конек, - пробормотал он, изящные плечи немного сгорбились, прядь упала на глаза.
- Но невыполнимые - самые веселые, - возразил Луи, стуча по древесине стола, нетерпеливость и раздраженность охватили его.
Гарри остановился, посмотрел на него и пожал плечами.
- Посмотрим, что я могу сделать, - проговорил он и указал Луи, куда сесть, чтобы начать занятие.
Так все и началось.
С тех пор так и пошло. Луи игривый, очаровательный, милый (да, все сразу) осматривал квартиру Гарри, выглядывал из его окна, спрашивал все, что приходило на ум, напрашивался на чай (теперь Гарри точно знает, он запомнил, какой чай Луи любит, этот факт Луи принимает очень серьезно), Гарри же спокойно отвечал, говорил свое мнение, оценивал и учил, его речь медленная, голос на вкус как шоколад и на ощупь как шелк, сидел в рабочем кресле, попивал шампанское, поправлял часы, ерошил волосы, проверял телефон и терялся в собственных мыслях.
Но он учит Луи - действительно учит. Его медлительность позволяет Луи подумать над ответом, его равнодушие пробуждает в Луи желание стараться сильнее, и, иногда, когда он цитирует роман, или поэму, или автора, или какбыэтониназывалось, когда трагично красивые слова гармонируют с трагично красивыми огнями в его глазах, эхом отдаются в голове Луи, остаются в нем весь остаток дня, всю ночь, и на следующей лекции выливаются на бумагу, он просто записывает их по памяти, и все получается.
Иногда левый уголок губ Гарри поднимается вверх, когда он говорит о вещах, которые ему не безразличны — например, Оскар Уайльд, о нем он говорит как о религии, с обожанием, благоговением, бесконечно - и, говоря о бесконечности, Луи действительно имеет в виду это - или Викторианская эпоха, Луи думает, что это можно назвать в каком-то роде улыбкой, но Гарри все еще не научился ломать свои стены и по-настоящему нормально улыбаться. Луи восхищается, когда он видит улыбку, потому что ему приятно думать, что с каждым днем она становится сильнее и естественнее, даже если это не так. И все же, Гарри светится, когда говорит о таких вещах, набивая деталями свои предложения, и его тихий, вялый энтузиазм просачивается сквозь внешнее спокойствие, заставляет Луи восторгаться в три раза больше, чем следовало бы, он цепляется за каждое слово Гарри, каждую фразу, каждый взмах ресниц и скольжение пальцев по хрупким страницам книги. Это его страсть, предполагает Луи, поэтому очень удобно, что он готовит его именно по курсу Викторианской эпохи, на который Луи плевать больше всего.
И да, это работает. Луи учится. Он понимает это, потому что больше не засыпает на лекциях или потому, что мысль о домашней работе больше его не травмирует. Репетиторство помогает, и он благодарен, поэтому иногда, покидая лекционный зал, он пишет хвастливые возгласы Гарри.
Да, он заставил его обменяться номерами. И нет, Гарри не отвечает на сообщения. Никогда. То есть, вообще никогда. Даже когда Луи задает вопрос.
Вот это и все остальное - холодность, равнодушие, отсутствие прогресса, кажущееся безразличие Гарри на существование Луи в целом - все эти факты ставили под вопрос сегодняшнее посещение занятия, и неважно, что они были довольно полезными.
Потому что, честно говоря, день выдался дерьмовым. Он проспал первую лекцию, проснулся из-за гребаного пианино и звука сообщения - его сестры жаловались на дорогую мамочку (но Найл заверил, что он регулярно разговаривает с Джо и всегда успокаивает ее, так что... да... пускай он ее успокаивает), и у него сильнейшая головная боль. Не говоря уже о том, что он опрокинул бобы на свои безупречно белые брюки, или то, что он наступил на пустую банку пива, которые Найл любит разбрасывать на полу, или то, что завтра Хеллоуин, и Зейн устраивает вечеринку века, и он очень, очень хочет быть на ней в отдохнувшем состоянии, полным энергии, сил и, в своем роде, хорошем настроении. И в настоящий момент это кажется наименее вероятным.
Плюс ко всему, его телефон разрядился, он голоден, забыл кошелек в квартире и через десять минут должен быть у Гарри, через десять минут он должен сидеть, слушать губительные речи, замечать на себе настороженные взгляды, блять, все к черту.
Пошло все нахуй.
Луи пойдет в свою квартиру.
Он поворачивается и идет в обратном направлении от комнат Гарри.
***
- Ты разве не должен быть у Гарри? - спрашивает Найл, тихо бренча на гитаре на диване. Рори на кухне готовит что-то очень вкусно пахнущее. Черт, это шоколадные бисквиты?
- Голоден. Ненавижу мир. Пошло все нахуй, - быстро отвечает он и набивает свой рот бисквитами, Рори удивленно поднимает брови, но сейчас чьи-то там удивления заботят Луи меньше всего.
- Ты его предупредил?
Луи усмехается, крошки летят изо рта - он набит настолько, что невозможно сомкнуть губы.
- Будто он их читает, - едва разборчиво говорит он, на Рори попадают крошки и он морщится, с отвращением наблюдая за зрелищем.
- Стакан воды? - предлагает он, строя гримасу, Луи закатывает глаза.
- Оу, заткнись. Я ничего не говорю тебе, когда ты вешаешь свои потные носки на наши кресла, - отчитывает Луи и роется в ящиках в поисках нутеллы, Рори расширяет ноздри, но ничего не говорит.
- Тогда... ФИФА? - предлагает Найл.
Луи открывает нутеллу, окунает в нее палец и зачерпывает щедрую порцию. С блаженным звуком он облизывает палец и широко улыбается.
- Еще бы, Найлер. ФИФА значит ФИФА.
И Луи плюхается на диван почти вплотную к Найлу, берет джойстик и позволяет себе расслабиться.
***
- Тебе бы стоило пойти на занятия. Ты же сам говорил, что тебе они помогают, - уговаривает Найл после нескольких проигранных раундов, он жует рагу, которое Рори только что сделал.
Луи выхватывает у него вилку, насаживает на нее кусок картошки и мяса и кладет в рот, Найл рычит, недовольный происходящим.
- Да, стоило бы. Но не думаю, что он вообще заметил, что меня нет.
- Я думал, вы сдружились.
- Ну, типа того. Мне кажется, что он меня больше не ненавидит. Но, блин, он не улыбается, не смеется, много не разговаривает. Он просто... сидит. Судит меня. Своими взглядами. Своими нервирующими взглядами.
- Может ты этого заслуживаешь. Ты ведь иногда жутко назойливый.
- Эй! - вскрикивает Луи, резко приподнимается и кладет одну ногу под себя, теперь он смотрит на Найла свысока. - Я не назойливый! Ты назойливый!
- Я общительный. В этом разница.
- Нет никакой разницы. Кроме того, я привлекательный.
Найл смотрит на него так, будто Луи признался, что ему нравятся девушки. Ну или что-нибудь столь же абсурдное.
- Как это, блять, вообще связано?
- То есть ты согласен! - пропускает вопрос Луи, целует Найла в висок и встает с дивана.
Найл пожимает плечами.
- Я бы тебя трахнул, - говорит он и делает отрыжку.
Луи останавливается.
- Правда?
- Ага. Ты вон какой сексуальный. Почему бы нет?
Рука Луи тянется к сердцу, рот шокировано открывается.
- Ох, Найл Хоран! Это самая милая вещь, которую ты мне говорил!
Найл улыбается, откидываясь на спинку дивана, и кладет себе вилку рагу в рот.
- Для этого и нужны друзья! - выкрикивает он, Луи клюет его в макушку, разворачивается и идет в свою комнату. - Ты к Гарри собираешься?
- Ага, - кричит Луи из своей комнаты. - Все же нужно сходить. Да, я опоздал, ну и ладно. Даже если у него осталось время только для написания конспекта, это все равно помогает мне больше, чем лекции. Ненавижу преподов.
- Ты ненавидишь вообще все. Повеселись, сладкий! Не приходи слишком поздно - нужно отдохнуть ради завтрашнего дня! - нахально кричит Найл.
- Хэллоуин, - понимающе улыбается Луи и вытягивает ладонь, по которой Найл тут же хлопает.
- Хэллоуин, - соглашается он и ярко улыбается.
- Пока, любимый, - пропевает Луи, накидывает кардиган на плечи, хватает сумку и выскакивает за дверь, громко закрывает ее и направляется к Гарри, чувствуя себя по крайней мере человеком.