Театр, которого мы не выбирали

Понедельник начался с привычного безразличия и лёгкой обречённости. Этот день всегда был самым загруженным — три пары подряд, без перерывов, без шансов перевести дыхание. Но именно в этом был смысл: меньше времени на паузы, меньше пространства для мыслей.

Всё воскресенье он провёл в комнате, готовясь к новой неделе как к затяжному сражению. Прокачивал в себе выносливость и равнодушие, доводил до совершенства старую роль — спокойное лицо, ровный голос, безупречная дистанция.

Первые две пары прошли без происшествий. На третью, Современная литература и драматургия, он вошёл медленно, будто в клетку, где мог прятаться хищник. Внутренне он почти молился, чтобы его там не оказалось.

Может, не придёт.

Преподаватель — тот самый мужчина с аккуратной бородкой и ироничной улыбкой — заметил его первым и вместо приветствия бросил:

— Только, прошу, сегодня без акробатических номеров. Парты у нас старые, не выдержат.

Пара студентов хихикнула. Роуэн лишь моргнул, не удостоив это даже намёком на реакцию. Он прошёл вперёд к своему привычному месту и сел на крайний стул у стены. Портфель положил на соседний — простой и символичный жест. Маленький акт обороны, который должен был сказать всё, что он не собирался повторять словами: место занято.

Занятие началось в редкой для этого предмета тишине. Ни смеха, ни хлопающих дверей, ни чрезмерного внимания преподавателя — просто ровный голос, страницы конспектов, шорох карандашей. Роуэн даже позволил себе расслабиться, хотя внутренне всё равно держал оборону. Но в глубине сознания жила настойчивая мысль: рано радуешься. Через десять минут дверь, конечно же, распахнулась.

— Извините! Пробка... и ещё кофе... в общем, долгая история, — послышался до смешного знакомый голос.

Роуэн не поднял головы. Он только отметил, как воздух вокруг будто стал плотнее — слишком живой, слишком шумный.

Упрямее этой пустой бошки, — повторил он себе, вперившись взглядом в тетрадь, словно пытался прожечь в ней дыру.

Блондин, как обычно, действовал с самоуверенностью человека, у которого нет понятия о границах. Он одним движением запрыгнул на парту, перепрыгнул через ряд, убрал рюкзак Роуэна со стула и занял освободившееся место, повесив портфель на спинку стула рыжего, будто так и было задумано.

Преподаватель резко поднял голову.

— Мистер Арден! — голос сорвался на фальцет. — Вы понимаете, что аудитория — не цирк?

— Тогда почему все смеются? — без малейшей вины ответил Крис, обводя класс взглядом.

И действительно, аудитория взорвалась смехом. Кто-то даже захлопал. Преподаватель бессильно опустил руки, а Роуэн почувствовал, как его терпение сжалось в комок где-то между грудью и горлом. Единственное, что он мог сделать — сделать вид, что этого человека не существует. Хотя весь мир, кажется, только что принял противоположное решение.

Всё началось по новой, будто кто-то нажал кнопку «повтор». Роуэн смотрел прямо на доску, не моргая, не двигаясь, стараясь отгородиться от всего мира ровной линией взгляда. А Кристофер, разумеется, смотрел на него. Эта сцена могла длиться бесконечно, если бы блондин не решил, что тишина — преступление.

— Кажется, теперь я твой партнёр по французскому, — негромко сказал он, и в голосе скользнула та самая интонация, где каждое слово будто дразнит.

Роуэн даже не повернул головы. Да ладно, открытие века.

Информация была не новой и, к его несчастью, абсолютно достоверной. Он продолжал писать конспект, делая вид, что не слышит, но Кристофер явно не верил в намёки. Спустя несколько секунд на его тетради появилась маленькая шоколадка, аккуратно положенная посреди чистого листа.

Роуэн молча отодвинул её к краю парты, словно избавлялся от ненужного мусора. Через мгновение шоколадка вернулась на то же место, точно по центру.

— В шоколаде, — с самым серьёзным видом сказал Крис, — содержится триптофан. Помогает вырабатывать серотонин. Делает людей добрее.

— Тебе бы я посоветовал съесть две, — сухо ответил Роуэн, не поднимая глаз.

— Уже ел, — весело отозвался блондин. — Но, кажется, не сработало.

Роуэн начал медленно, но с пугающей ясностью понимать, что именно толкает людей на преступления, о которых потом пишут в хрониках. Как из равнодушного, вполне законопослушного человека может вырасти убийца — достаточно просто посадить рядом Кристофера Ардена.

Он чувствовал, как где-то под кожей, под ровной маской спокойствия, зарождается первобытное раздражение. То самое, что требует выхода. Но Роуэн был выше этого. Он гордился тем, что не поддаётся эмоциям. Что способен выдержать даже такой катастрофический раздражитель, не сорвавшись. Хотя порой хотелось проверить, выдержит ли Арден падение со второго этажа.

Преподаватель наконец закончил лекцию, что-то пробормотав напоследок — вроде бы напоминание, что «прыгать через столы в аудитории запрещено». Роуэн поднялся мгновенно, едва ли не раньше, чем остальные успели закрыть тетради. Его движение было резким, но отточенным — не бегство, а почти военная дисциплина: отход без потерь.

Он уже был у двери, когда за спиной прозвучал неизбежный голос:

— Не забудь шоколадку, партнёр. Она ждёт своего часа.

Роуэн даже не обернулся. Он просто подумал, что в следующий раз купит наушники помощнее — может, тогда выжить станет чуть проще.

Раздражение от Ардена действовало как химическая реакция — мгновенно и без остатка. В кровь будто плеснул адреналин, заставляя мышцы двигаться, пока голова отчаянно пыталась сохранить видимость покоя. Он не был бойцом, никогда не дрался и не срывался на крики. Но тело требовало разрядки.

В их общежитии не числилось ни груши, ни спортзала, и Роуэн выбрал единственное, что было доступно — бег. Он переоделся в простые вещи: старую тёмную футболку, лёгкие штаны и кеды, надел наушники и включил громкий, злой рок — музыку, которая могла хоть немного заглушить всё остальное.

Он побежал без маршрута, просто двигаясь вперёд. Один круг, второй, потом третий. Вначале это было почти приятно — воздух бил в грудь, дыхание выравнивалось, мысли притихли. Но чем дольше он бежал, тем сильнее чувствовал, как злость перетекает в упорство, а упорство — в тупое упрямство.

Прошёл час. Потом второй.

Он уже не знал, зачем продолжает, но остановиться не мог. Несколько студентов у корпуса дизайнеров и художников явно узнали его — теперь на него смотрели не как на бегущего, а как на спектакль. Каждый новый круг собирал больше «зрителей», и кто-то даже, кажется, делал ставки, когда он наконец свалится.

Ну что ж, дождались.

Роуэн остановился только тогда, когда ноги сами подкосились. Он упал на траву — на ту самую зелёную поляну, которую с первого дня обходил стороной, потому что здесь проводили разминку театралы.

Теперь ему было всё равно.

Плевать, где, плевать, кто увидит. Главное — чтобы шум в голове наконец затих.

Ноги дрожали, как у марионетки с перерезанными нитями. Лёгкие жгло — будто он вдыхал не воздух, а огонь. Даже пальцы болели, сжавшиеся слишком крепко, будто этим можно было вытолкнуть из себя остатки злости. Наушники сползли, но музыка всё ещё звучала — глухо, приглушённо, как сердцебиение где-то под кожей.

Он лежал на траве, глядя в бледное небо, и не понимал, что, чёрт побери, творит. Такие детские выходки были не в его духе. Он не бегал «выпустить пар», не слушал громкую музыку, не позволял эмоциям брать верх. Но вот теперь он валялся посреди университетской поляны, едва живой, и впервые за долгое время чувствовал хоть что-то.

Кажется, нахождение рядом с идиотами заразно.

Когда дыхание постепенно утихло и ноги перестали подгибаться, он поднялся, как будто каждый сустав протестовал. Со скоростью черепахи поплёлся обратно в общежитие, переключив музыку на что-то спокойное, почти без слов.

У самой двери его окликнул незнакомый парень — светловолосый, с невыспавшимся видом и ухмылкой, явно довольный своей остротой:

— О, ты же тот самый недо-член из актёрского.

Роуэн посмотрел на него с тем самым выражением, которое обычно разрушает чужие уверенности. Как на глупца, который не способен даже корректно сформулировать предложение.

Что-то в этом задело — то ли слово недо, то ли член, то ли сам факт, что его теперь причисляли к той безумной труппе. Но сил на ответ не осталось. Он просто махнул рукой и прошёл мимо, осознавая, что впереди ещё лестница и три этажа вверх.

— И если увидишь куратора актёрского, — лениво крикнул парень ему вслед, — скажи, чтобы хоть раз вечером не устраивали концерт.

Роуэн хотел было ответить, что уже говорил ей это. Но потом понял — на этой сцене его всё равно никто не услышит.

Нужно сказать, что это помогло. Это — и звонок брату по возвращении в комнату с просьбой напомнить, какой он никчёмный и не позорит ли семью своим существованием. Грэм, привыкший за годы жить рядом с актрисой и её маленьким подобием, даже не подал признаков удивления. Он сказал всё чётко, жестоко и без приукрас — как человек, уставший от повторений и слишком хорошо знающий чужие слабости.

— Ты не позоришь, — произнёс он наконец. — Ты просто бесполезен. Между этими понятиями есть разница. Позор хотя бы требует усилий.

На том конце была тишина. Только ровное дыхание и шелест бумаги, будто Грэм листал отчёт или финансовый документ, не меняя тона. Роуэн слушал, не перебивая, потом выдохнул — глухо, с тем смирением, которое давно стало привычкой.

— Спасибо, — коротко сказал он.

И только тогда Грэм позволил себе почти вздох, не насмешливый, а скорее усталый:

— Вы, актёры, все одинаковые. Даже когда жизнь не спектакль — вы умудряетесь репетировать трагедию.

— Я не актёр, — спокойно ответил Роуэн. — И трагедию уже сыграли за меня.

Роуэн был готов к французскому. Он восстановил шаткое душевное равновесие и теперь сидел с чашкой крепкого американо без молока — напиток, который, по его личной классификации, можно было считать добровольной формой самонаказания. В наушниках молчала музыка, но он был готов включить её в любой момент, если внутренний мир вдруг снова начнёт трещать по швам. Если он и сегодня вечером позвонит брату с той же просьбой — «напомни, какой я никчёмный», — то завтра его, скорее всего, запишут к психиатру. Но когда рядом село белое, шумное и нахальное гризли, это уже не казалось такой плохой идеей.

Мисс Дюваль, как назло, была сегодня в особенно вдохновлённом настроении. Она говорила про важность связи между партнёрами, про живой диалог, про то, как необходимо тренировать язык, проговаривать вслух, слушать друг друга и чувствовать ритм общения. По сути — про всё то, что Роуэн намеренно перестал делать ещё лет пять назад.

Тактика в их дуэте с Кристофером не поменялась. Рыжий демонстративно смотрел в сторону, на своего несбывшегося партнёра — приятного, тихого студента, который сейчас мило переговаривался с девушкой, ломая французскую фонетику о каждое слово. Белобрысый же черт рядом продолжал своё бессмысленное наступление: подсовывал шоколадки, ронял ручки, пытался поймать взгляд, словно весь смысл его существования сосредоточился в раздражении Роуэна.

Рыжий просто отпил кофе. Горечь обожгла язык — напоминая, что его жизнь всё ещё на вкус именно такая.

Когда прошло двадцать минут, а мисс Дюваль всё ещё вдохновенно вещала про «работу языком» и «глубинное доверие между партнёрами», Роуэн тихо вытащил телефон и включил себе Дебюсси. Разве кто-то способен злиться под Clair de Lune? Вот и он не мог. А вот Кристофер, кажется, мог всё — включая нарушение законов физики, здравого смысла и личного пространства.

Эшфорд поймал краем глаза лёгкое изменение в лице соседа. Кажется, его вечная улыбка наконец дрогнула, но Роуэн не был в этом уверен. Единственное, в чём он не сомневался — они теперь оба смотрели на бедолагу в двух рядах впереди. Тот что-то писал, потом заметил, как к нему перелетает записка, и обернулся.

Выражение лица у парня было достойно награды — сначала лёгкое недоумение «со мной что-то не так?», потом раздражённое «что вы вообще уставились?» и, наконец, чистое театральное «заебали». Настоящий диапазон эмоций, за который мисс Беверли, куратор актерского отделения, вероятно, поставила бы «отлично».

Его почти развеселило странное ощущение, будто он натравил бешеную собаку на случайного прохожего. Кристофер, казалось, ждал лишь команды «фас». И странно, но это ощущение власти — тихое, незаметное, чужими руками — было почти приятным.

Испытал ли Роуэн вину за этот взгляд? Конечно, нет. Скорее наоборот — ему вдруг стало подозрительно интересно, в каком именно контексте мисс Дюваль советовала «работать языком».

В конце занятия мисс Дюваль, сияя как солнце на весеннем фестивале безумцев, прошлась между рядами и раздала каждой паре тему для совместного эссе. У кого-то попадалась «Французская гастрономия как отражение национальной души», у кого-то — «Роль любви в культуре модерна». Когда очередь дошла до них, вытаскивал, разумеется, Кристофер — с тем же азартом, с каким вытаскивают билет на лотерее, где главный приз — позор.

Он развернул бумажку и хмыкнул: «L'amour comme art de la guerre» — «Любовь как искусство войны». И конечно, именно это. Вселенная обладала чувством юмора.

Бумажка легла между ними, а у Роуэна остался только вкус терпкого американо на языке и музыка — Debussy — Rêverie, тихая и мерцающая, как утро без забот. В груди теплилось что-то непривычно мягкое. Пожалуй, стоило чаще бегать. И, возможно, иногда звонить брату — если именно это удерживало мир от полного безумия.

Роуэн упрямо держал взгляд на двери, будто в ней было спасение. Он не собирался даже мельком смотреть в сторону своего партнёра по языку и катастрофам, но в этот раз позволил себе лёгкую улыбку — слишком редкую, чтобы кто-то понял, что она вообще существует. Тема «Любовь как искусство войны» звучала как насмешка судьбы, но, возможно, он сможет превратить её в нечто едкое и острое.

Он уже мысленно подбирал абсурдные примеры: как княгиня Ольга сожгла деревню голубями — прекрасная демонстрация страсти и стратегического мышления. Или как Троя пала не от стрел, а от одного глупца с сердцем, которое не знало меры. Всё это было куда правдоподобнее романтических бредней мисс Дюваль.

Рыжий встал, собрал тетрадь и уже собирался пройти мимо раздражающего источника беспокойства, когда услышал:

— Думаешь о языке того парня? — в голосе Кристофера была улыбка, но под ней холод, будто лезвие, спрятанное в бархат.

Роуэн даже не повернул головы:

— Он, по крайней мере, двигает им лучше, чем мой непрошенный партнёр.

— О, — протянул Крис с тем самым насмешливым блеском, — я бы не стал так быстро делать выводы. Думаю, в этом вопросе тебе стоит убедиться лично.

Роуэн выдохнул медленно, почти спокойно. Мир определённо сошёл с ума, и в этом безумии у него теперь был персональный демон с пронзительными голубыми глазами и завитками на концах волос — и слишком много времени, чтобы пожалеть об этом.

Он не стал отвечать на последнюю реплику. Просто прошёл мимо, будто этот разговор никогда не существовал. Следующие часы Роуэн провёл в библиотеке, превратив стол у окна в штаб осады. В зубах застряла шпинатная слойка, на столе росла куча исписанных листов, каждый — потенциальный вариант темы. Он обыскивал исторические полки, вычёркивал и снова вписывал имена и даты, словно выкапывал артефакты из пыльного прошлого.

Чтобы собрать пять приличных примеров, ушло почти всё время до литературного клуба. Он почти опоздал, но всё-таки купил по дороге печенье в маленьком кафетерии — простое, с корицей. С ним он и вошёл, ловя на себе одобрительные взгляды тех, кто уже привык, что участники клуба приносит еду, как дань.

Сегодняшнее обсуждение оказалось на удивление живым, и, к собственному раздражению, он даже втянулся — спорил, кивал, подмечал цитаты. После заседания он задержался в кафе напротив библиотеки, занял столик у стены и разложил перед собой черновики.

Совместная работа? К чёрту. Не хватало, чтобы кто-то ещё зудел над ухом и мешал мыслить. Из пяти набросков он выбрал один — «Любовь как политическая стратегия: между страстью и властью». Уж что-что, а цинизм ему удавался.

Он писал быстро, почти с азартом, не замечая, как вечер утонул в неоне за окнами. Работа была готова процентов на восемьдесят — не хватало концовки и пары оборотов для ритма. Нужно было перечитать, поправить формулировки, упростить язык. Всё-таки он не был уверен, на каком уровне французский у его напарника. Судя по комментариям Кристофера — от merci до mon dieu, как это вообще произносится.

Его вежливо попросили освободить кафе — с тем самым тоном, в котором «вежливо» уже переходило в «пора, парень, мы закрываемся». Пришлось оторваться. Роуэн собрал все свои листы, сложил в идеальном порядке, аккуратно убрал в портфель и вышел в ночь, где воздух пах асфальтом, кофе и усталостью.

Он шёл в сторону общежития и чувствовал, как в теле бродит что-то вроде остаточной энергии. Может, юношеский запал, а может — просто переизбыток кофеина, который медленно заменял ему кровь. Музыка в наушниках переключилась на что-то ритмичное, почти вызывающее, и вдруг пришла дурацкая мысль — пробежаться перед сном. Как будто он спортсмен. Хотя форма у него действительно была неплохая, но не из любви к спорту — это всё результат старательной подготовки к «великой сценической карьере».

Актёр не может просто стоять и открывать рот — он должен быть развит физически! Чтобы, цитируя одну наставницу его матери, «пластика говорила прежде слова». А если не заговорит — ну, всегда можно подрабатывать стриптизом. Шутка, конечно. Или просто факт из жестокой реальности, где не каждый спектакль — театр.

На этой едкой мысли он поднялся на третий этаж, и только тогда понял, что день решил закончиться в своём обычном стиле — то есть паршиво. У его двери, прямо на полу, сидел Кристофер.

Блондин поднял голову, и Роуэн, несмотря на усилие, всё равно встретился с ним взглядом. Голубые глаза блеснули, а на лице расползлась улыбка — широкая, до ушей, совершенно безумная. Та, от которой хочется позвонить в полицию, даже если преступления ещё не произошло.

В голове у Роуэна эхом пронеслось: «Тебе не убежать, знаешь? Рано или поздно придётся повернуться» — те самые слова с первой встречи. И, кажется, черт был прав.

Он медленно опустил взгляд на наручные часы. 00:11.

Фактически, новый день только начался. Просто очень паршиво.

Он всё ещё чувствовал на себе взгляд блондина и почти физически ощущал, как этот человек впивается глазами, будто пытаясь прочитать мысли между вдохами. Роуэн поймал себя на том, что снова поднял взгляд — всего на долю секунды, — но всё же встретился с ним.

Это не считается, — спокойно сказал он себе. Простой условный рефлекс, не более. Мозг просто среагировал на движение. Это не поражение, не признание, не слабость. Хотя, будь он на поле боя — один такой рефлекс стоил бы ему жизни. Кажется, он действительно перечитал историю. Или кофе подействовал сильнее, чем ожидалось.

А Кристофер всё ещё сидел у двери, всё так же безмятежно улыбающийся, словно это была его территория, а он — терпеливый хищник, ожидающий, пока добыча устанет делать вид, что не замечает его присутствия.

Роуэн не стал ничего говорить. Просто выдохнул — ровно, спокойно, как будто его дверной проём не был занят сумасшедшим с блестящими глазами. Медленно подошёл, достал ключ и без единого комментария отпер замок, делая вид, что никакой преграды не существует.

Кристофер, естественно, не шелохнулся. Пришлось действовать решительно — Роуэн аккуратно, с хирургической точностью, переступил через него, чувствуя, как тот едва слышно фыркнул и сдерживает смех. Подошвы его ботинок скользнули по полу в сантиметре от белой футболки блондина — да, определённо, комедия для одного зрителя. Он вошёл, положил портфель и уже тянулся к двери, но раздалось тихое движение, и зазвучал голос — не слова, а просто дыхание, приглушённый смешок. Кристофер улёгся прямо на коврик, подложив руки под голову, будто устроился на пляже, а не под дверью чужой комнаты.

Он даже не пытался выглядеть смущённым — наоборот, выглядел безмятежно довольным, как человек, которому наконец нашли правильное место в пространстве.

Роуэн смотрел на это пару секунд, без выражения, потом провёл ладонью по лицу. Из коридора это, должно быть, выглядело странно — один студент, стоящий в дверях, и другой, растянувшийся под ним на коврике, будто гость, который ошибся уровнем комфорта.

Роуэн стоял в дверях, глядя на это воплощение безумия, и медленно достал телефон. Варианты мелькали в голове поочерёдно: полиция? охрана кампуса? или, может быть, личный водитель-телохранитель, который наверняка умел работать с такими случаями неадекватности?

Он уже прокручивал в голове, как будет объяснять дежурному, что под его дверью засел студент с манией преследования, когда из-под ног донёсся спокойный голос:

— Когда мы собираемся практиковаться в работе языком? — Кристофер даже не потрудился приподняться, глядя снизу вверх с тем ленивым выражением лица, будто обсуждал расписание йоги.

Роуэн остался внешне невозмутим. Просто выдохнул, убрал телефон в карман и подошёл к столу. Достал из портфеля аккуратно сложенные листы — свои наброски, черновики, где каждая строка была выверена и несла смысл.

— Вот, — сухо сказал он и опустил бумаги на пол перед лежачим.

Кристофер приподнялся на локтях, быстро пробежал глазами по тексту и усмехнулся.

— Скучно. — Он сказал это без тени сомнения, легко, почти весело. — Нужна кровь и пульс. Что-то взрывное.

Роуэн приподнял бровь, глядя сверху вниз.

— Твоё «взрывное» обычно заканчивается пожаром, — произнёс он ровно, будто делал заметку на полях.

Кристофер хмыкнул и снова растянулся на коврике, закинув руки за голову.

— Зато зрелищно.

Роуэн не оценил подобную легкомысленность. Сохраняя ровное дыхание, он достал из портфеля другую папку — черновики с возможными темами, аккуратно помеченные сносками и историческими справками. Каждая строка — попытка придать логике форму, а не эмоциям. Он протянул листы Кристоферу с тем же выражением лица, с каким хирург передаёт скальпель ассистенту.

Тот полистал пару страниц, лениво, почти не глядя, и снова выдал короткое:

— Скучно.

Роуэн застыл на мгновение. На лице — абсолютное спокойствие, внутри — стремительное желание проверить, насколько больно получить ногой в лицо. Он прикинул угол, расстояние, силу удара и только потом напомнил себе, что сидит в университете, а не в отчёте судебной хроники.

Кристофер поднял взгляд, будто прочитал эти расчёты прямо в его глазах, и небрежно добавил:

— Почему не возьмёшь за основу историю о том поэте, который... ну, ты понял. С теми письмами и дуэлью.

Роуэн узнал, о чём речь, и непроизвольно сжал пальцы. Он натыкался на ту сноску в библиотеке — любовная переписка, отчаяние, кровь, выстрел, вечная романтизация глупости. Слишком много любви. Слишком мало логики.

— Потому что, — произнёс он наконец, глядя прямо в потолок, — я не пишу о людях, которые умирают, чтобы их пожалели.

Кристофер приподнялся на локтях, улыбаясь всё шире, будто слова Роуэна были приглашением продолжить игру.

— И потом, — добавил Эшфорд ровно, — тема называется «Любовь как искусство войны». А эта жалкая дуэль не дотягивает даже до уличной драки.

— Тогда, — протянул Крис, щёлкнув пальцами, — пиши о чём-то действительно кровавом. О любви, в которой двое делят не чувства, а территорию. Где победа — это выжить, а не быть понятым, — он сел, наконец поднявшись с коврика, и его улыбка стала мягче — не безумная, а почти серьёзная. — Или, — продолжил он тише, — пиши о людях, которые притворяются, что ненавидят друг друга, просто потому что признать обратное — больнее, чем попасть под пулю.

Роуэн посмотрел на него — без выражения, как на нечто слишком яркое, чтобы поверить в его реальность.

— Ты предлагаешь автобиографию? — спокойно уточнил он.

Крис усмехнулся, откинулся на руки и ответил:

— Я предлагаю материал, с которым ты хотя бы не заснёшь над черновиком.

Роуэн выпрямился, как будто собирался выйти на сцену — идеально ровная осанка, выверенные движения, в каждом миллиметре тела ощущалось напряжение. Он позволил себе улыбку — ту самую, холодную, идеальную, отточенную годами, в которой не было ни капли тепла. Искусственная до хруста.

— Знаешь, — сказал он тихо, почти вежливо, — ещё не поздно уйти с французского и записаться на что-нибудь более подходящее. Может, на танцы с кастаньетами? Или на курс «Основы ненужного обаяния». Там, говорят, не требуется партнёр, — он медленно забрал свои бумаги, сложил их в аккуратную стопку и добавил, глядя прямо в глаза Кристоферу: — Поэтому либо ты берёшь то, что написано, либо идёшь дальше блуждать по своему Ардену.

Кристофер только тихо рассмеялся. Смех был лёгкий, беззлобный — тот самый, от которого хочется проверить, не смеются ли над тобой. Он встал, неторопливо отряхнул джинсы, словно только что поднялся после пикника, и, не дожидаясь ни разрешения, ни возражений, прошёл прямо в комнату.

Роуэн проследил за ним взглядом, холодным и ровным, как лезвие скальпеля.

Крис осмотрелся так, будто входил к старому знакомому: прошёлся взглядом по столу, книжным стопкам, кофейной чашке — и довольно кивнул, словно одобрил уровень уюта.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Берём твою версию. Только немного доработаем. Чтобы не звучало так... скучно.

Он повернулся к Роуэну с выражением победителя, который только что заключил гениальную сделку.

— Мне ведь тоже нужно как-то проявить себя в этой паре.

— Прояви себя за дверью, — ответил Эшфорд без интонаций, но Кристофер, кажется, услышал в этом лишь приглашение остаться подольше.

Роуэн сдержался до последнего. Даже голос не дрогнул, когда он, глядя куда-то поверх головы наглеца, произнёс спокойно, почти ледяным тоном:

— Завтра. Я перепишу второй экземпляр, принесу тебе, и встретимся у фонтана. Любого. Их тут, кажется, три — выбирай любой из этих нелепых водных украшений.

Он уже собирался выставить Кристофера в коридор, но тот, вместо того чтобы уйти, лениво подошёл к столу, собрал со стола все бумаги, включая черновики, и направился к кровати.

К его кровати.

Роуэн даже не успел выдохнуть возражение, как блондин плюхнулся на покрывало, всё в той же одежде, в которой только что валялся на коврике в коридоре.

На секунду челюсть Роуэна действительно отвисла. Он тут же закрыл рот, но нижняя губа дрогнула, выдавая внутреннюю борьбу между воспитанным самообладанием и чистым человеческим желанием придушить этого человека подушкой. Он стоял, застыв, безмолвный, с тем выражением лица, с каким, наверное, Микеланджело смотрел на трещину в Давиде. В голове вертелись слова, фразы, целые тирады — ни одна не подходила.

Кристофер, наблюдая эту немую агонию, самодовольно усмехнулся и, положив руки за голову, бросил с тем самым лёгким, раздражающе уверенным тоном:

— Боже, я всего лишь сел на твою кровать, а ты уже успел напридумывать столько, что вот-вот слюнки потекут?

У Роуэна не просто свело челюсть — в этот момент он понял, что понятие «второй круг ада» имеет вполне бытовое воплощение. Он собрал остатки самообладания в ту хрупкую маску, которую годами натягивал перед публикой, и просто ушёл в ванную. Без слов, без взгляда, без угроз — как человек, который понял, что его терпение имеет предел, а до края остался один вдох.

Закрыв за собой дверь, Роуэн уставился в отражение в зеркале — лицо, спокойное, почти безжизненное, только в уголках губ дрожала усталость. Он вытащил телефон, пролистал контакты и нажал на нужное имя. Гудки длились недолго.

— Роуэн, — голос Грэма прозвучал мгновенно, без следов сна. — Не прошло и дня. Я должен начать беспокоиться или ты снова решил устроить монолог в час ночи?

Роуэн опёрся локтем о раковину, глядя в тусклый свет над зеркалом.

— Вопрос, — произнёс он ровно, будто обсуждал прогноз погоды. — Если я убью человека, ты сможешь меня отмазать?

На другом конце повисла короткая пауза. Потом Грэм, не меняя тона, ответил:

— Смотря какого.

Роуэн задумался, словно взвешивая варианты.

— Белобрысый, громкий, патологически живучий.

— Тогда, — отозвался Грэм спокойно, — могу попробовать. Но, пожалуйста, хоть в этот раз — без свидетелей.

Роуэн цокнул языком, будто только что проглотил не тот амаретто, и сухо сказал в трубку:

— Пожалуйста, не связывай дело со случайно отломанной головой фарфоровой куклы с предстоящим убийством. У нас тут всё... художественно, но без реквизита.

На другом конце провода на секунду послышалось, как Грэм отводит дыхание — то есть он уже перестал смеяться. Теперь голос стал ровным и серьёзным, без привычной сухой насмешки:

— Что у тебя там происходит, Роуэн? Говори конкретно. Кто, где, почему ты говоришь со мной в час ночи и почему мне вдруг кажется, что ты не шутишь?

Он задумался над сказанным братом. Что бы он вообще мог сказать? Что его раздражает какой-то старшекурсник с больным чувством юмора, который сейчас валяется в грязной одежде на его чистой кровати, в которую ему ещё ложиться?

Нет. Такого признания он не мог себе позволить. Даже мысленно.

Весь этот звонок был импульсом. Глупым, необоснованным, эмоциональным всплеском, который не имел права существовать. Он слишком много лет тратил на то, чтобы научиться держать лицо, чтобы не позволять дрожи в голосе, чтобы не давать ни единого повода думать, будто он способен выйти из роли.

Роуэн тихо выдохнул, опершись ладонью о холодную плитку.

— Просто читал, — произнёс он оправдание, которое сейчас звучало куда логичнее, чем правда. — Сцена оказалась слишком... эмоциональной. Вот и позвонил.

Так было безопаснее. И привычнее.

Он не имел других внешних контактов — и не хотел. Даже в школе, когда дисциплина впервые ослабла и он мог выбирать, с кем общаться, оказалось, что все уже давно разбились на компании и интересы, где для него не было места. Ни там, ни потом, ни здесь.

Грэм, как и ожидалось, ничего не стал уточнять. Он лишь коротко, почти машинально ответил:

— Понятно. Не позволяй себе переутомляться, — и отключился, даже не попрощавшись.

Рыжий положил телефон на раковину, провёл ладонью по лицу и тихо сказал сам себе:

— Слишком много эмоций.

Если бы его старый преподаватель по актёрскому слышал это, то дал бы выговор — за то, что позволил себе проявление чувств, не оправданное ролью. Роуэн чуть улыбнулся. Без радости, без горечи — просто привычно.

Пора было снова выйти.

Пора было снова быть собой — ровным и безупречным.

Когда Роуэн вышел из ванной, то на секунду подумал, что окончательно сошёл с ума.

Кристофер сидел на его кровати, склонившись над бумагами — над его бумагами — и размашисто расписывал черновики красной ручкой. Красной, боже. Самого вызывающего цвета, какого только можно было выбрать. А ведь Роуэн всю жизнь писал только чёрной — за чёткость, дисциплину, отсутствие эмоций.

Блондин поднял голову, улыбнулся своей фирменной белозубой улыбкой и как ни в чём не бывало произнёс:

— Ты долго.

Роуэн облокотился о дверной косяк, сдержанно, почти устало.

— Какие правки ты решил внести? — спросил он ровно, не повышая голоса.

— Сам посмотри, — Крис жестом подозвал его ближе. На кровати, поверх аккуратно разглаженного покрывала, были разложены листы, испещрённые красными линиями и французскими пометками. — Я, знаешь ли, ещё умею писать на французском, — добавил он почти гордо.

Роуэн сдержал сарказм, поставил стул рядом с кроватью и сел на него. Он взял со стола синюю ручку — единственную, что оставалась — и присоединился к этому безумию.

Разговор, к удивлению, оказался спокойным. Без язвительности, без колких выпадов. Они обсуждали предложения, замену слов, перестановку фраз. Роуэн поправлял переводы, Кристофер спорил, приводил примеры, — иногда даже логичные.

Кофеин постепенно выветрился из крови, и спустя два часа Эшфорд почувствовал, как глаза начинают резать, а мысли вязнут. Он откинулся на спинку стула, глядя, как Крис всё ещё сидит на кровати, по-прежнему с той самой улыбкой, будто всё происходящее — его личная победа.

— Готово, — сказал он наконец, собрав все листы в стопку. — Завтра всё перечитаем у фонтана. В четыре. Будет весело.

Роуэн открыл рот, чтобы возразить, но Крис уже встал, легко, почти пружинисто, и направился к двери.

— Ты не против, я заберу это с собой? — спросил он, даже не дожидаясь ответа, вытянул руку, подхватил черновики и уже на ходу добавил: — До завтра, партнёр.

Дверь за ним закрылась, оставив после себя только запах свежих чернил и лёгкий шум в голове. Роуэн посмотрел на свою кровать — на теперь уже смятое покрывало — и подумал, что, возможно, завтра он не выдержит и утопит кого-нибудь в этом фонтане.

В четыре.

***

Утро выдалось тихим. Роуэн проснулся без будильника, вспомнил все дыхательные упражнения и даже попытался улыбнуться отражению — вышло глупо, будто он репетировал чужую жизнь. Он сделал растяжку, привёл себя в порядок и выбрал привычную одежду, которая не вызывала вопросов: бордовый свитер, тёплые брюки, кожаный браслет. Всё на своих местах, всё под контролем.

Проходя мимо кофейни, он на секунду потянулся за привычным американо или капучино, но передумал. Кофеина за последние дни в нём и так было больше, чем в приличном человеке. Взял горячий шоколад — тепло, просто, без кофеина. Говорят, он помогает вырабатывать гормон счастья. В его случае это звучало почти как насмешка.

Первые две пары прошли спокойно. Он слушал слишком внимательно, чтобы не думать о чём-то другом. Ночные события хотелось стереть, как неудачный абзац. Он заранее проверил расписание: вторая пара заканчивалась в 4:15, а до ближайшего фонтана — минут десять пешком. До центрального — больше. Третий был где-то в сквере, но Роуэн надеялся, что до этого не дойдёт. Или, в идеале, что Кристофер вообще решит, будто его проигнорировали, и не придёт. Это был бы лучший исход дня.

Роуэн подошёл к ближайшему фонтану, остановился на почтительном расстоянии — достаточно близко, чтобы не выглядеть подозрительно, и достаточно далеко, чтобы избежать ненужного контакта. Возле каменной чаши смеялись две студентки, одна из них лениво чертила пальцем круги по воде. И всё бы выглядело безобидно, если бы рядом с ними не стоял высокий парень в белой футболке, привычно опираясь на бортик. Кристофер. Разумеется.

Роуэн даже не вздохнул. Просто шагнул вперёд, сохраняя ту же ровную осанку и внутреннюю дистанцию. Солнце отражалось в каплях воды, а Крис, заметив движение, мгновенно повернул голову — и его лицо озарила та самая ослепительная, до раздражения лучезарная улыбка. Будто всё вокруг лишь фон для одного единственного человека, и этот человек, по какой-то извращённой логике, был Роуэн Эшфорд.

Он не изменился — та же лёгкость в жестах, та же уверенность, но теперь в его взгляде было что-то другое. Спокойствие — слишком выверенное, почти хищное. Как будто он не просто ждал, а наблюдал.

Роуэн замедлил шаг. В этом взгляде было слишком много внимания. Слишком много всего, что он не собирался анализировать. Он лишь тихо, едва слышно, процитировал себе под нос:

— «О, если бы взгляды могли убивать, ты бы пал от моего ещё на рассвете.»

Кристофер, конечно же, услышал. С его звериным чутьем он не мог не услышать. Даже под шум воды, даже сквозь болтовню у фонтана. Он обернулся чуть сильнее, наклонив голову, и с тем же лёгким интересом, словно продолжая старую сцену, ответил:

— «Зато ты бы умер красивее всех, Эшфорд.»

Улыбка Криса не дрогнула, но в уголках глаз мелькнул тот самый хищный блеск. А Роуэн подумал, что, возможно, зря не выбрал самый дальний из трёх фонтанов. Рыжий заметил взгляды студенток — лёгкие, блестящие, как утренние блики на воде. Девушки у фонтана шептались, пряча улыбки. Он подошёл ближе, остановившись в двух шагах — ровно столько, сколько нужно, чтобы сохранить воздух между собой и хаосом. Но Кристофер решил, что воздух — лишняя роскошь, и сократил расстояние до одного шага.

Он стоял в лучах солнца — слишком яркий, слишком уверенный, как реклама зубной пасты, и сказал звонко, так, чтобы слышали даже голуби на крыше:

— Опаздываешь на наше первое свидание? Если это твоя привычка, я готов ждать как часовой у ворот дворца.

Фонтан вспыхнул в солнечных каплях, девушки у воды захихикали и почти завизжали — дешёвая романтическая сцена, только без музыки. Роуэн выдохнул с таким видом, будто вселенная снова подвела:

— Часовые сменяются каждые два часа. У тебя осталось сорок минут, чтобы перестать позориться. — Он спокойно взял из рук блондина папку, как будто принимал отчёт, и добавил с ленивой точностью: — Надеюсь, в документе меньше театра, чем в тебе.

Кристофер усмехнулся, а Роуэн поправил рукав и отвернулся к воде. Она плескалась тихо, будто пыталась смыть всю эту нелепую сцену, но, увы — с некоторыми людьми даже приличные фонтаны не справляются.

Роуэн присел на бортик фонтана. Камень оказался прохладным и гладким; редкие капли, отлетая от струй, ложились на свитер тёмными точками, словно осторожные пометки. Он положил на колени папку: сверху — их рукописный вариант с чуть спешным почерком, ниже — чистый, напечатанный текст. Он читал не торопясь, внимательно, строка за строкой. Отмечал взглядом неточные обороты, поправлял в уме порядок слов, замечал, где прилагательное прижилось не к тому существительному. Мелкие огрехи, не более.

— Одобрено, — сказал он спокойно, будто ставил аккуратный штамп. Свою копию переложил в портфель, застежку защёлкнул ровным движением и вернул остальную папку владельцу. Он уже собирался попрощаться коротким кивком, когда Кристофер опустился прямо перед ним на корточки — с тем самым несносно-солнечным выражением лица, в котором явный интерес маскировался под легкомыслие.

— А как же проработка языка? — сказал он весело, слишком громко, так что это могло услышать полфонтана. — И когда мы собираемся... прочуствовать друг друга? Мисс Дюваль уверяла, это основа.

Фраза легла в пространство так, будто даже голуби притихли. Девушки у воды обменялись взглядами и сдержанно улыбнулись. Роуэн не моргнул.

— Мисс Дюваль говорила ещё и про дыхание в унисон, — отозвался он холодно. — Не вижу причин умирать вместе от смущения прямо сейчас.

Кристофер расплылся в улыбке, как будто получил приглашение к продолжению банкета.

— Начнём с малого. Артикуляционная разминка. Губы, язык, зубы... — он на ходу щёлкнул пальцами, будто расписывал план репетиции. — Пять минут — и ты перестанешь путать «r» и «R» в слове «guerre».

— Я не путаю, — сухо сказал Роуэн. — Я выбираю. Война не обязана звучать красиво.

Блондин наклонился ближе — настолько, что брызги, выбитые струёй, попали ему на щёку, но это не заставило его отстраниться.

— Красиво — нет, — согласился он тихо. — Но внятно — обязана. Иначе тебя не услышат на расстоянии шага.

— Идеально, — Роуэн перевёл взгляд на воду, где солнце рвало струи в серебряную пыль. — Значит, оставайся на расстоянии двух.

Кристофер закатил глаза, но подчинился — сместился на полшага, вытянул из папки их текст и постучал пальцем по первой странице.

— Тогда без поцелуев. Договорились, суровый ты мой? Смотри. Здесь «art de la guerre» у тебя логично, но сухо. Мне нужно, чтобы читалось как дуэль, а не как протокол.

— Протоколы выигрывают войны, — отрезал Роуэн. — Дуэли выигрывают зрители.

— А мы тут для кого? — Крис обвёл ладонью сквер: трое прохожих, две студентки, скучающий голубь и фонтан, который не умел аплодировать. — Для них. Ну и для мисс «прочувствуйте друг друга».

— Я не чувствую, — ровно сказал Роуэн, — я формулирую.

— Вот и проблема, — Арден ткнул строчку. — Здесь герой «раскладывает страсть на аргументы». Подумай, как звучит «удар об рёбра» вместо «эмоциональный импульс». Читателю нужен синяк, а не формула.

Роуэн молчал секунду — всего одну. Потом аккуратно забрал страницу и ручкой переписал ряд слов, вычеркивая прилагательные, как лишние детали у механизма.

— Синяк будет, — сказал он. — Но не у читателя.

— У меня? — уточнил Крис, странно довольный.

— У героя. И у тебя будет, если ещё раз сядешь на мою кровать в пыльной футболке.

Девушки у фонтана прыснули громче. Крис усмехнулся, поднялся с корточек и, не теряя хищной ленцы в жестах, перешёл с лобовой атаки на обход.

— Ладно. «Проработка языка» без пантомимы. Делаем так: читаем вслух три абзаца — по очереди. Я слежу за связкой и дыханием, ты — за логикой и ударениями. Потом — скороговорки на французском. Без театра, только техника.

— Скороговорки — в коридоре, где эхо, — сказал Роуэн. — Здесь достаточно шума.

— Боишься, что публика запомнит нас как «парней у фонтана, которые...» — Крис сделал паузу, позволив тишине самой подобрать глагол. — ...занимались языком?

— Боюсь, что ты перепутаешь «liaison» со «слиянием», — отрезал Роуэн. — И снова полезешь через столы.

Он вернул папку. Кристофер поймал её одной рукой, не глядя, и вдруг чуть посерьёзнел — ровно настолько, чтобы исчез оттенок шутовства, но улыбка осталась.

— Тогда по делу, Эшфорд. — Он кивнул на текст. — У нас хорошая структура. Нам не хватает двух ударных связок и одного образа, который будет резать. Я предлагаю заменить твой абзац про «инвентарь страстей» на сцену: переговоры при закрытых дверях и тиканье часов. Любовь как осадное ожидание. Война терпения.

Роуэн задержал взгляд на его лице, словно пытался понять, где заканчивается цирк и начинается профессия.

— Тиканье часов оставь себе, — сказал он наконец. — Но «война терпения» годится. Секунды — как патроны. Закончили — вышел с поднятыми руками.

— Или с цветами, — искренне возмутился Крис, мигом вернув лёгкость. — Что ты имеешь против цветов?

— Их обычно несут тем, кто уже проиграл.

Крис фыркнул, но смирился и кивнул на текст:

— Тогда последний штрих. Прочитаешь вслух? Мне нужно услышать, где у тебя ломается дыхание.

— У меня не ломается дыхание, — упрямо сказал Роуэн и всё же прочитал. Спокойно, ровно, с расстановкой. Вода подчеркивала паузы, как метроном. На «искусстве войны» капля сорвалась с камня и разбилась о запястье — холодная точка, внятный знак препинания.

Кристофер слушал, не перебивая, и в конце коротко кивнул:

— Так и оставим. Только финальную фразу сделаем короче, чтобы резало. «Мы не любим — мы штурмуем». Точка.

— Ничего, что штурм предполагает стены? — уточнил Роуэн.

— Ты — и есть стена, — без улыбки сказал Крис. — Честно, приятно работать с материалом.

Они секунду смотрели друг на друга — не как на дуэлянтов, а как на два цеха одной мастерской: шумно, несовместимо, затратно, но продукция получается крепкая. Роуэн щёлкнул портфелем.

— На сегодня достаточно. Исправлю связки, сократим финал. Завтра отнесём.

— И «проработка языка»? — мягко напомнил Крис, уже отступая, будто проверяя длину поводка.

— Завтра, — сказал Роуэн. — В аудитории. При живых свидетелях и закрытых окнах.

— Чтобы прочувствовать друг друга? — в последний раз улыбнулся он, пробуя на вкус чужую формулировку.

— Не страдай эвфемизмами, Арден, — устало бросил Роуэн, поднимаясь. Капля скатилась с рукава на кисть — холодная точка. — Мы договорились работать. Чувства — не в смете.

Кристофер театрально прижал руку к сердцу, но голос прозвучал серьёзно:

— До завтра, партнёр.

Он отошёл к солнечной полосе и исчез в толпе. Фонтан вернулся к своему привычному шуму; девушки вновь стали водить пальцем круги по воде. Роуэн задержался на секунду, проверил застёжку портфеля и пошёл прочь — ровно, спокойно, с тем самым дыханием, которое, разумеется, не ломается.

***

Урок французского в четверг ждал Роуэна как финишная прямая — вот-вот пересечёт черту, и можно будет выдохнуть, пусть даже победа будет чисто символической.

На удивление, когда он вошёл в аудиторию, Кристофер уже сидел за их привычным местом у стены. Не размахивал руками, не спорил с преподавателем, не мешал половине группы своим шумным появлением. Просто сидел, рассеянно покручивая ручку между пальцами. Настолько спокойно, что даже вода в фонтане за окном, казалось, шуршала громче.

Роуэн невольно замедлил шаг. Это было... подозрительно. Обычно Арден влетал за минуту до звонка, оставляя за собой след из смеха, кофе и хаоса. Сегодня же выглядел почти собранным. Почти.

Подходя ближе, Эшфорд скользнул взглядом по аудитории и встретился глазами с тем самым студентом через два ряда, тем, что в прошлый раз стал жертвой их «безобидной шутки». Парень смотрел на них теперь как на личных врагов Французской академии, и в его взгляде читалось искреннее желание запретить им оба языка сразу.

Ну пошутили слегка, подумаешь, — мелькнуло у Роуэна. — Зачем же смотреть так, будто мы разрушили его хрупкий лингвистический мир?

В этот момент Кристофер, как назло, встал. Та самая улыбка — широкая, до абсурда искренняя — на секунду заставила Роуэна задуматься, нет ли у его партнёра действительно медицинского заключения, подтверждающего нестабильность психики.

Блондин поймал направленный на них враждебный взгляд и с удовольствием подлил масла в огонь:

— Кажется, кто-то всё ещё ревнует. Начинаю бояться, что в итоге ты «прочувствуешь» не меня, Эшфорд.

Роуэн остановился рядом с ним, чуть повернул голову и выдал спокойное, почти равнодушное:

— В твоём случае «прочувствовать» — значит попасть под суд.

Крис тихо фыркнул, довольный.

— Тогда пусть завидует — конкуренция повышает качество работы.

— Твоя логика, — заметил Роуэн, усаживаясь, — работает только в зоопарке.

Он достал тетрадь, проверил порядок листов и демонстративно включил сосредоточенность, как броню. Кристофер же, устроившись рядом, театрально выдохнул — мол, какое счастье снова оказаться рядом со своим вечным источником раздражения. Сцена выглядела как повторение старого спектакля, только теперь актёры будто знали свои роли чуть лучше. Арден — громкий и искрящийся, Роуэн — уставший и выверенно ровный, а публика в двух рядах впереди всё так же не понимала, комедия это или начало полномасштабной войны.

Мисс Дюваль влетела в аудиторию, как розовый ураган, — вся из шелеста ткани, запаха слишком сладких духов и искренней веры в то, что жизнь — это мюзикл. На ней было платье цвета жевательной резинки, а за ней, казалось, тянулся шлейф из воздушных поцелуев и нестерпимого оптимизма.

Роуэн на секунду прикрыл глаза. Его мозг, защищаясь, выдал короткую мысль: они с Кристофером идеальная пара. Оба улыбаются, оба опасны для психического здоровья окружающих, и, если бы у этого университета была своя психиатрическая палата, он бы записал их туда на семейный абонемент. Но реальность оказалась жестче. Мисс Дюваль с сиянием во взгляде встала за кафедрой, обвела студентов взглядом и произнесла:

— Сегодня я хочу посмотреть, как вы глубоко смогли прочувствовать друг друга!

В классе повисла тишина. Тишина, в которой каждый мысленно переспросил: что она сейчас сказала? Роуэн медленно выдохнул, глядя на свои записи.

Либо у меня извращённое сознание, либо она действительно не понимает, что говорит студентам с переизбытком фантазии, — подумал он.

Рядом, конечно же, тихо фыркнул Крис.

— Глубоко, — повторил он под нос, отчего рыжий едва не впечатал лоб в парту.

— Арден, — произнёс Роуэн, не поднимая головы, — если ты сейчас ещё раз выдохнешь на слово «глубоко», я продемонстрирую, что значит «тонко прочувствовать удар локтем».

Кристофер улыбнулся своей фирменной, почти невинной улыбкой.

— Всего лишь поддерживаю атмосферу, партнёр.

— Поддержи её где-нибудь за дверью.

Он сказал это тихо, почти устало. И где-то в глубине души понял, что если этот урок доживёт до конца без скандала, это будет их личный рекорд в дисциплине «эмоциональная выносливость».

Роуэн окончательно понял: пора валить с этого курса. Без шуток, навсегда.

Сюда приходили либо те, кто хотел от души посмеяться, либо те, кто искренне верил, что знание французского откроет им путь к великому искусству любви. Ни к первым, ни ко вторым он себя не относил.

Мисс Дюваль хлопала в ладоши, призывая пары по очереди выходить в центр аудитории. Одни робко читали свои тексты, спотыкаясь на каждом втором слове, после чего получали её ободряющее:

— Отлично, нужно чуть потренировать работу языка!

Другие — вдохновлённые, эмоциональные — проговаривали свои диалоги с пафосом, будто играли на сцене. И за это им доставались комментарии пострашнее:

— Коснись её внутреннего мира, — с придыханием говорила Дюваль.

— Глубже, чувственнее, проработай звуки, — добавляла она, словно комментатор на чемпионате по смущению.

— Представь, что твой язык — кисть художника! — и тут уже пара студентов из задних рядов перестала дышать.

Роуэн сидел прямо, как на казни. Всё происходящее вызывало в нём смесь тоски и стыда за человечество. Он бы даже выдержал, если бы рядом не сидел человек, способный превращать каждую подобную фразу в оружие массового поражения.

Кристофер выглядел так, будто испытывал священный восторг. Его глаза блестели, уголки губ дёргались, а дыхание, кажется, сбилось где-то между «глубже» и «прочувствуй». Он буквально вибрировал от удовольствия, ловя каждое слово мисс Дюваль, словно это были не комментарии, а персональные приглашения к безумию.

Роуэн медленно повернул голову.

— Если ты сейчас хоть усмехнёшься, — тихо сказал он, — я выйду и сдам тебя в утиль под видом учебного оборудования.

Крис едва заметно повернул голову и прошептал, сдерживая смех:

— А если я просто прочувствую?

— Тогда тебя спишут как испорченный экземпляр, — спокойно ответил Роуэн и вернулся к записям, пытаясь сделать вид, что не сидит рядом с замедленной бомбой позора, которая вот-вот взорвётся от переизбытка энтузиазма.

Роуэн ждал своей очереди, как висельник перед казнью — спокойно снаружи, но внутренне уже чувствующий петлю на шее. Всё шло к финалу медленно и мучительно, и когда до него дошло, что их пара осталась «на десерт», стало ясно: приговор неизбежен. Он надеялся лишь на одно — что студенты к этому моменту уже выдохлись от смеха и им просто будет лень смеяться. Но Мисс Дюваль, сияющая в своём розовом облаке энтузиазма, взмахнула руками, будто благословляя их на нечто священное и неприличное одновременно:

— Ну что ж, последняя пара на сегодня — и, должна признаться, я возлагаю на вас большие надежды! Давайте покажем, что французский — это не просто язык... это дыхание любви!

Конечно, красиво, — безэмоционально отметил Роуэн. — Красиво, как публичная казнь на рассвете.

Роуэн не ответил. Потому что если бы ответил, искусство закончилось бы травмой. Когда они вышли к центру, Мисс Дюваль подняла глаза от листа и протянула с воодушевлением:

— L'amour comme art de la guerre! Какое сочетание! Я надеюсь, вы прочувствовали, как глубоко проникает этот смысл!

— Глубоко, мадам, — сказал Крис с тем самым бархатным тоном, в котором таилась угроза общественной морали. — Я старался прочувствовать её изнутри. До последней буквы.

Кто-то в аудитории прыснул. Роуэн сжал кулаки.

— Больше страсти, Кристофер! Позволь своему телу говорить! — вдохновенно воскликнула Дюваль.

— О, оно уже говорит, — отозвался он, глядя на Роуэна. — Просто некоторые предпочитают делать вид, что не слышат.

Роуэн повернулся к нему с видом человека, готового вычеркнуть себя из университетских списков.

— Ещё ближе! — добавила Мисс Дюваль, будто нарочно испытывая судьбу. — Почувствуйте дыхание друг друга, не бойтесь контакта!

Крис сделал шаг вперёд, оставив между ними буквально пару сантиметров.

— Мы уже на одной волне, мадам, — сказал он с совершенно невинным выражением лица. — Если станем ближе, придётся делить кислород.

Аудитория захлёбывалась от смеха. Роуэн стоял, как статуя, с выражением «убейте меня прямо сейчас». Он видел — он прекрасно видел, — что Кристофер делает это нарочно. Каждая фраза, каждая усмешка, каждый избыточный жест — всё это было адресовано не мисс Дюваль и не публике, а ему.

— И финальная реплика! — торжественно сказала Дюваль. — Сделайте её... чувственной!

Крис повернулся к Роуэну, выдержал театральную паузу и произнёс с нарочитой нежностью:

— Я не люблю — я штурмую. Но если любовь — это поле битвы, то я сдамся только под ним.

На мгновение аудитория оцепенела, потом взорвалась аплодисментами и нервным смехом. Мисс Дюваль просияла:

— Боже, это было горячо! Вы — настоящие актёры!

Роуэн стоял, как статуя, с единственным желанием — выпить что угодно, лишь бы забыть происходящее. А Кристофер, довольный собой, поклонился и шепнул ему на ухо:

— Ну что, партнёр? Похоже, я всё-таки прочувствовал тебя глубже, чем ожидал.

Роуэн медленно повернул к нему голову и сухо ответил:

— А я прочувствовал необходимость убийства.

Роуэн в какой-то момент перестал слышать, что говорит мисс Дюваль. Он просто вернулся к проверенным дыхательным техникам — вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Так, как учили в театральной студии: чтобы не закричать в неподходящий момент. Где-то на границе сознания мелькали её возгласы, восторженные аплодисменты, смех студентов, но он ловил лишь ритм собственного дыхания. Всё остальное — фон, гул, шум после апокалипсиса. Он утешал себя мыслью, что этот парный кошмар наконец закончился. Ещё немного — и мисс Дюваль, возможно, вспомнит об адекватности. Или хотя бы о границах.

Под эти рассуждения он даже не заметил, как преподавательница начала медленно обходить аудиторию, раздавая листы. Когда на их парте легла белая страница, Роуэн механически перевернул её, не ожидая ничего хорошего.

— Это тема вашего нового парного проекта. На подготовку две недели, — торжественно произнесла мисс Дюваль, будто вручала диплом мира.

По аудитории прошёл общий стон. Кристофер, сидевший рядом, сцепил пальцы, потом челюсти, потом, кажется, всё тело — только бы не рассмеяться в голос. Роуэн скользнул взглядом по заголовку и почувствовал, как его самообладание трещит по швам.

На листе значилось:

«L'intimité sans paroles» — «Интимность без слов».

Он медленно моргнул.

Интимность. Без слов.

Да, конечно. После всего, что они уже пережили на французском, судьба решила не просто ударить, а добить.

Крис тихо, почти благоговейно выдохнул рядом:

— Кажется, нас ждёт шедевр, партнёр. Без слов, но с чувством.

Роуэн даже не повернул головы.

— Если ты ещё раз откроешь рот, — сказал он ровно, — я заставлю тебя почувствовать тишину физически.

Роуэн вышел из аудитории, будто из душного подвала, где неделю хранили чужие эмоции. Воздух показался ледяным, звенящим, и в первый момент он просто стоял на ступенях, позволяя ветру выдувать из головы все остатки французской лингвистической травмы.

До центрального фонтана было рукой подать — и, может, именно поэтому он туда и пошёл: к звукам воды, к движению, к шуму, который хотя бы не говорил про «глубину чувств». У фонтана, как всегда, толпились студенты — смеялись, ели, спорили. Всё это раздражало своей живостью, но в какой-то момент он просто нагнулся и бесцеремонно прыснул себе в лицо водой. Холод ударил резко, отрезвляюще, и на секунду стало легче. Почти чисто. Почти.

Сзади послышались шаги, и голос, от которого хотелось нырнуть обратно в фонтан:

— Ты так освежаешься после каждого урока или только после меня?

Кристофер шёл довольный, как мартовский кот после удачной ночи — глаза сияют, улыбка наглая, походка лениво-пружинистая. Казалось, само его существование излучало самодовольство и что-то приторное, будто даже воздух вокруг пах его духами.

Роуэн сел на бортик фонтана, устало провёл ладонью по лицу и посмотрел на этого сияющего идиота. Если бы энергия Кристофера продавалась в бутылках, её бы давно запретили за чрезмерную концентрацию безумия.

— У меня сегодня репетиция в театральном, — сообщил блондин с видом, будто приглашал на премьеру на Бродвее. — В прошлый раз ты, кажется, пришёл под конец и не видел меня в действии.

Роуэн медленно моргнул.

Это не вопрос. А значит, отвечать не требуется.

Он действительно видел Кристофера в действии — сегодня, в аудитории, в исполнении роли «разрушителя нервной системы». Но, судя по всему, тот не играл. Крис, словно почувствовав его мысли, снова опустился на корточки, уравнивая уровень взгляда, — слишком близко, слишком по-своему. Его голубые глаза отражали воду и солнце, и в этом свете он выглядел почти искренним.

— Если я тебя удивлю, — сказал он, чуть склоняя голову, — ты придёшь на репетицию. Просто посмотреть. Без сарказма, без подколов.

Роуэн молчал, глядя на него с тем самым выражением, которым обычно встречают сумасшедших, предлагающих «просто прыгнуть с крыши — ради опыта». Он вдруг подумал, что театралы вообще куда-то исчезли из его жизни. Даже мисс Беверли, вечная фанатка пафоса, затихла. И вот теперь снова эта зараза, только громче, живее, настойчивее. Он осмотрел Кристофера внимательно — от волос, чуть завитых на концах, до выцветших джинсов. Чем его можно удивить после ночного вторжения и сегодняшней сцены перед всем курсом? Цитаты поэтов не действуют, танцы вызывают нервный тик, вокал — аллергию. Но, с другой стороны, если это шанс выиграть хоть одну маленькую войну — почему бы не рискнуть.

— Хорошо, — сказал он наконец, тихо, почти равнодушно. — Удиви меня.

Кристофер улыбнулся слишком широко. И Роуэн понял, что зря. В голове этого человека определённо уже был план — и, скорее всего, катастрофический. Он встал, словно по команде, и сделал один широкий шаг назад — так, будто между ними началась дуэль, и он собирался стрелять первым.

Роуэн, не меняя выражения лица, спокойно закинул ногу на ногу и сел поудобнее, облокотившись на бортик фонтана. Вид у него был тот самый — присытившийся, холодный, с лёгкой тенью скуки, будто всё происходящее уже видено, прожито и не заслуживает эмоций.

— Смотришь? — уточнил Крис, чуть приподняв бровь.

Роуэн едва заметно кивнул. Блондину понадобилось всего две секунды. Он взялся за подол футболки и стянул её одним уверенным движением.

Воздух вокруг, кажется, мгновенно стал плотнее. Несколько студентов обернулись, кто-то присвистнул, кто-то захихикал, кто-то явно его узнал. Узнать было нетрудно: та самая уверенность, привычная поза, выточенная фигура. Он стоял как человек, для которого внимание публики — кислород.

Роуэн заставил себя заговорить, ровно, без паузы, без эмоций:

— И зачем ты разделся?

Крис пожал плечами, глядя прямо в него.

— Ты ведь ожидал, что я выдам тебе что-то умное. Или драматичное. Но ты ведь удивился, — сказал он тихо, почти невинно. — А значит, цель достигнута.

Роуэн продолжал сидеть с тем же холодным лицом, но где-то внутри всё пошло трещинами. Удивился? Это мягко сказано. Его мозг осознал, что проиграл, но отказался подавать вид.

Он вдруг понял, что никогда не видел обнажённого тела — ни мужского, ни женского. Да, мельком — на картинах, на статуях, в рекламах, но не вживую, не на расстоянии дыхания. И теперь это безумие происходило прямо перед ним. Этот ненормальный стоял напротив — живой, реальный, наглый, и его кожа казалась слишком светлой, почти светящейся под солнцем.

— Какой кошмар, — выдохнул Роуэн, словно осознавая как его девственный мир столкнулся с откровенной похотью. Это относилось к ситуации, к сцене, к абсурду момента — ко всему сразу.

Но Кристофер, конечно, понял по-своему. Улыбнулся, шагнул ближе, слишком близко — настолько, что Роуэн почувствовал тепло от его тела. В этот момент кто-то за спиной с восторгом крикнул:

— Боже, он реально разделся!

А потом послышался знакомый, ликующий голос мисс Дюваль, которая почему-то оказалась неподалёку:

— Вот! Вот так выглядит настоящая свобода самовыражения!

Роуэн прикрыл глаза.

Всё-таки у безумия действительно нет границ, — подумал он. — И, похоже, это мой новый факультет.