26 глава
Утром Дани в палате нет. Зато есть медсестра, которая безжалостно будит меня в семь утра, что измерить давление и температуру. Затем берут кровь из вены и говорят, что врач меня посмотрит во время обхода, а пока я могу позавтракать.
Когда я доедаю оказавшуюся довольно вкусной манную кашу, в палату залетает Алиса. Она бросается мне на шею, не обращая внимания на то, что в руках у меня тарелка, перемазывается в каше, смеется, потом плачет, я тоже начинаю плакать, и в итоге мы рыдаем вдвоем, пуская сопли на плечо друг другу.
— Т-ты чего? — шмыгая носом, наконец спрашиваю я.
— А ты ч-чего? — смотрит на меня покрасневшими глазами Алиса.
И мы смеемся, как две истерички.
— А где Даня, не знаешь? — спрашиваю я, когда наш нервный смех стихает.
— Кажется, ему надо было в полицию, чтобы показания дать, — личико Алисы мгновенно становится серьезным. — Они же взяли тех, кто тебя похитил, и им теперь грозит срок.
— А мой брат? Он..?
— Он тоже там, — кивает она, а потом говорит, осторожно глядя на меня: — Ты знала, что…
— Да! — обрываю я ее. А потом тихо добавляю: — Прости, но можно мы не будем это обсуждать? Я не готова.
— Конечно!
Алиса тут же начинает меня забалтывать, рассказывая всякую ерунду про погоду, про универ, про манную кашу…
— Эй, — вдруг соображаю я. — А почему ты не на учебе? Сегодня же понедельник!
— Я прогуляла первую пару, чтобы к тебе зайти, — улыбается Алиса, а у меня теплеет в груди. — А вот на вторую идти придется, там контрольный тест.
— Так тебе уже ехать скоро надо! Или… тут рядом?
Я только сейчас понимаю, что даже не узнала, в какой я больнице.
— Нет, это далеко, — вздыхает Алиса. — Ты в четверке лежишь, она просто была ближе всех к тому гаражному поселку, где тебя мальчики нашли. Но меня Ник подвезет, все нормально.
Мы еще минут пятнадцать болтаем, а потом у Алисы звонит телефон, она с нежной улыбкой щебечет в трубку, что сейчас спустится, целует меня в щеку, обещает зайти вечером и убегает.
После ее ухода в палате как-то серо и тоскливо, как будто выключили солнце. Алиса и правда как солнышко. Рыжее и радостное.
Я решаю умыться, иду в ванную (кажется, у меня какая-то вип-палата, раз душ с туалетом не на этаже, а свои) и там впервые за все это время вижу себя в зеркале. Вижу и прихожу в ужас!
Волосы всклокоченные, грязные, справа на них запеклась кровь и, кажется, прощупывается шишка. Лицо бледно-зеленое, глаза опухшие, красные, на щеке глубокая запекшаяся царапина…
Господи, надеюсь, Даня ушел до того, как рассвело, и не видел всей этой красоты.
Я быстро умываюсь, чищу зубы одноразовой щеткой, которая лежит в упаковке на краю раковины, а потом нахожу пакетик с шампунем. И тут же решаю помыть голову. Наверное, это было не самая удачная идея, потому что в душе у меня начинает кружиться голова и я едва не теряю сознание, но кое-как домываюсь, выползаю по стеночке в палату, и, по закону подлости, именно в этот момент заходит врач.
— С чем вы говорите, пациентка Гаврилина к нам поступила вчера? — интересуется он у медсестры, которая с угрюмым лицом стоит за его плечом. — С подозрением на сотрясение мозга?
— С подозрением на его отсутствие, судя по всему, — мрачно отвечает врач. — Гаврилина, тебе кто вставать вообще разрешал?
— Я в туалет пошла, — пытаюсь я оправдаться.
— А там голову случайно помыла. В унитазе. Так оно обычно и бывает, — охотно соглашается она, а потом рявкает: — А ну дуй обратно в кровать!
Врач меня быстро осматривает, проверяет зрачки, щупает голову, смотрит на распечатку анализов, назначает рентген и МРТ, а потом бодро говорит:
— Сотрясение средней степени тяжести, я бы сказал. Надо будет снимки глянуть еще. Пару дней пусть у нас полежит, понаблюдаем, а потом можно на выписку.
Они уходят, а я все жду, когда вернется Даня. И ведь даже позвонить ему не могу, мой телефон заблокирован и превратился в бесполезный кирпичик.
— Гаврилина, посетители, — кричит медсестра, заглядывая ко мне без стука.
И даже дверь после себя не закрывает, так что я слышу ее бурчание, которое стихает по мере того, как она уходит дальше по коридору.
— Ходят и ходят! — бухтит она недовольно. — Что, думают, раз платная палата, то все им можно…
Я сажусь ровнее на кровати, поправляю волосы и с нетерпением смотрю на дверь. Это же Даня! Конечно, он! Кто еще может быть?
И поэтому когда в палату заходит моя мама, а вслед за ней папа, я теряюсь настолько сильно, что даже сказать ничего не могу.
Они тоже выглядят непривычно растерянными, испуганными и топчутся у порога, молча глядя на меня.
— А что с телефоном у тебя? — наконец выдает мама. — Звоню, звоню…
— Заблокирован, — бормочу я. — А как… как вы меня нашли?
— В справочную звонили, — отвечает папа.
Он ищет взглядом, куда бы сесть, не находит и остается стоять.
— Юль, да что вообще такое происходит? — наконец выдыхает мама и осторожно подходит к моей кровати. — Кошмары какие-то. С работы вот даже пришлось отпроситься. Сережка звонил утром, сказал, что ты в больнице, а он в полиции. Говорит, его задержали по подозрению в каком-то там похищении…
— Не в каком-то, а в моем, — сухо говорю я.
— Ну ерунды-то не говори! — вдруг повышает голос папа. — Что за бред? Поссорились с ним что ли?
— Меня похитили те, кому ваш Сережа должен денег, — устало говорю я, морщась. У меня начинает ныть голова, и каждое слово отдается в мозгу вспышкой боли. — Он сам им это предложил, видимо. Они хотели, чтобы Даня за меня заплатил выкуп. Но он меня нашел раньше, так что теперь и те ребята, и Сережа в полиции. А я тут лежу, с сотрясением мозга.
— Сережа не мог! — кричит мама.
— Не ори, пожалуйста, — прошу я, зажимая висками пальцами. — Мам, я бы тоже сказала, что он не мог, если бы вчера не валялась связанной в каких-то гаражах.
— Это не он, — упрямо выговаривает папа и смотрит на меня с упреком. — Как ты можешь так о нем думать? Он не знал, он просто попал в плохую компанию. Я уверен.
— Нужен адвокат! — живо подхватывает мама. — Или знакомые в органах! Юль, а у этого твоего Дани есть же, наверное, связи? Да что я спрашиваю, точно есть. У богатых они везде есть. Поговори с ним, пусть хотя бы условное Сережке дадут, если совсем не получится по-другому.
— Нет. Не собираюсь даже.
Родители растерянно переглядываются. Видимо, они ждали другого ответа.
— Юль, — начинает примирительно папа. — Ты сейчас злишься на него, я понимаю, но это ведь не он. Да если и он, то точно не со зла. Сама же знаешь, Сережка по сути еще ребенок, в людях плохо разбирается… Запугали его эти бандиты.
— Меня тоже. Запугали. Вчера как раз. По голове били и угрожали, — безжизненно отвечаю я и отворачиваюсь. — Я не собираюсь помогать вашему Сереже. Пусть с ним в полиции разбираются.
— Юлька, да что ты несешь? — рявкает мама. — У тебя сердца что ли совсем нет! Это же брат твой родной.
— У меня нет брата.
— Может, и родителей у тебя нет? — язвительно спрашивает папа.
— Родители есть. Брата нет.
Они растерянно смотрят на меня, потом друг на друга.
— Сами разберемся, — мама тянет папу за рукав к выходу. — Пойдем. Что с ней говорить?
— Поправляйся, — напоследок бросает мне папа, а мама молча роняет на прикроватную тумбочку сетку с апельсинами.
А потом они оба уходят.
А я, пожалуй, впервые в жизни при мысли о своей семье ощущаю не боль, не злость и не обиду, а… жалость. С отчетливым привкусом грусти. Мне жаль, что Сережа вырос таким, каким вырос. Мне жаль, что родители почему-то так и не смогли полюбить меня. Мне жаль, что все сложилось вот таким образом и что по сути у меня нет семьи. Но я больше не хочу стараться, больше не хочу налаживать с ними мосты и проявлять понимание. Вчера мне это чуть не стоило жизни.
Я отдаю апельсины зашедшей ко мне через полчаса медсестре, объясняя это аллергией на цитрусовые, и продолжаю ждать Даню.
Он ведь рано или поздно придет, правда?
Он же обещал, что больше меня не оставит.
Данил
Я выхожу из отделения и ищу глазами место, где можно курить. Но натыкаюсь только на табличку «Курение запрещено».
Черт.
Мне бы сейчас точно не помешала порция никотина.
— Сигаретой угостишь? — спрашивает вышедший вслед за мной майор Коваль, с которым мы почти два часа вели беседу под запись.
— Конечно, — я вытаскиваю из кармана пачку и протягиваю ему. — Только я не знаю, где у вас тут курят.
— А вот прямо под этой табличкой и курят, — усмехается он и с удовольствием затягивается. Я следую его примеру, и пару минут мы стоим и молча дымим.
Я жду. Явно ведь майор не просто так вслед за мной вышел.
— Я что сказать-то хотел, — наконец говорит он негромко. — Пацана этого скорее всего отпустят под условку.
— Какого? — спрашиваю я, хотя и сам уже знаю ответ.
— Брата потерпевшей.
— Он был в числе организаторов, — цежу я сквозь зубы, стараясь не орать. — Разве это не уголовка минимум на пару лет?
— Хрен докажешь, это раз, — честно говорит мне майор. — А содействие поискам, это два. Он же вас к ней привел. Считай, что помог. Плюс тяжких телесных у девушки не было, брат так вообще ее пальцем не трогал. Не похищал, не избивал. Из доказательств у нас только твои слова о том, что этот мелкий гавнюк во всем признался, да и те к делу не пришьешь.
— Почему это?
— Потому что бил ты его, — вздыхает майор. — И нехило так. Но я из уважения к Игорю Валентиновичу вообще постараюсь про это нигде не писать. Так что забудь. Ничего он тебе не говорил.
Я молчу, но кулаки сжимаю так, что костяшки пальцев белеют.
Может, если бы еще и Влад подтвердил, было бы проще, но Влад сильно попросил его вообще никак не светить. Спортивная карьера не любит приводов в полицию. Ни в каком качестве. А если еще тот нажалуется, что мы его били… Пиздец тогда Багрову — восходящей звезде хоккея.
— Есть еще показания остальной банды, — тем временем рассуждает майор, беззастенчиво стреляя у меня еще одну сигарету. — Но пацан всегда может сказать, что они его просто запугали. Короче, я о чем тут талдычу. Если с ним еще хороший адвокат поработает, может вообще без срока обойдется.
— Сука, — не сдерживаюсь я. И бессильно пинаю урну.
Ну почему?! Почему ему опять ничего не будет?
— Да потише, что ж ты нервный-то такой, — вздыхает майор. — От того, что ты психуешь и казенное имущество нам доламываешь, ничего ж не изменится. Понятно, что пацан — гнида редкостная, но есть же и другие варианты его изоляции от людей. Кроме мест лишения свободы.
— В смысле? — не догоняю я.
После бессонной ночи мозги у меня, конечно, работают так себе.
— Крайний Север, — буднично говорит майор Коваль. — Город Билибино, Чукотский автономный округ. Требуется помощник электромонтажника. Деньги нормальные платят, пусть он с них свой долг понемногу и выплачивает. Связи там толком нет, кругом снега и олени. Так что хуй ему, а не онлайн-казино. Плюс у меня ребята там есть знакомые… Присмотрят за этим кадром, если что.
— Крайний Север, — задумчиво тяну я. — Хорошо звучит.
Чем дальше эта паскуда будет от Юли, тем лучше.
— Вот и я думаю, что хорошо, — усмехается майор, очень довольный собой.
— А какая ему мотивация ехать?
— Шкуру свою спасать, — пожимает тот плечами. — Он ведь по факту ребят этих сдал, такое не прощают. Да и деньги им остался должен. Так что я бы на его месте прямо из отделения ехал в это самое Билибино.
— А он сообразит? — с сомнением спрашиваю я.
Юлин брат мне особо умным не показался. Походу, все мозги в их семье малышке достались.
— Не сообразит он сам, родители его поймут, — отвечает майор. — Они уже приходили с раннего утра и спрашивали, почему мы их сыночку держим в заточении. Объясню им популярно весь расклад, они первые побегут билеты на самолет брать.
— Спасибо вам, — искренне говорю я. — За помощь и за человеческое отношение. Что я могу для вас сделать?
— Ничего, — хмыкает тот. — Игорю Валентиновичу своему привет передай от меня. Этого хватит.
— Ладно, — немного растерянно киваю я.
Майор Коваль улыбается мне приятной, но усталой улыбкой.
— А ты молодец, — неожиданно добавляет он и идет обратно в отделение.
Я курю еще одну и иду к машине.
Сейчас надо заехать за новым мобильником и сим-картой для малышки Юли, а потом уже двигать к ней в больницу.
Ничего вроде не должно было случиться за время моего отсутствия, тем более там рыжая обещала приехать с утра и поразвлекать Юлю, чтобы ей совсем грустно не было.
Когда захожу в палату, сначала кажется, что малышка спит. Глаза закрыты, от длинных ресниц тени на щеке, лицо бледное, спокойное, волосы пушистым облаком по подушке…
Но едва делаю шаг, как Юля испуганно распахивает глаза, и мы сталкиваемся взглядами.
— Даня, — выдыхает она горячечно. — Ты пришел…
А я вдруг понимаю, что вчера, когда мы ругались, надо было не слова ее слушать, а в глаза вот так вот ей посмотреть. И сразу все понятно стало бы.
Как сейчас.
— Я же сказал, что никуда теперь не уйду, — серьезно говорю я, сажусь к ней на кровать и обнимаю.
А в груди перехватывает при мысли о том, что могло бы произойти с ней, если бы я вчера не успел. Если бы мы не успели…
— Но ты же утром ушел, — возражает она, уткнувшись мне в плечо. Такая нежная, теплая, ласковая. Такая моя.
Касаюсь губами ее светлой макушки и дышу ею. Даже сквозь резкий запах больницы Юля все равно пахнет собой — свежей медовой прохладой.
— Я по делам ушел. Надо было. А теперь я тут, с тобой, — уверенно говорю ей. — Я тебе телефон, кстати, новый принес.
— Зачем? — вдруг смущается она. — Можно же было просто сим-карту восстановить.
— Нет уж, у тебя будет нормальный телефон, — не могу удержаться и провожу ладонями по спине, чувствуя, какая она горячая там, под этой странной больничной одеждой. — Возражения не принимаются.
— Спасибо, — тихо шепчет она.
И нам обоим понятно, что это «спасибо» вовсе не за телефон.
Я вдруг от этого начинаю неловко себя чувствовать и тут же перевожу тему.
— А что со старым мобильником случилось? Пароль не смогли подобрать?
— Нет, я сама его заблокировала, когда они принесли телефон, чтобы я тебе позвонила, — легко признается она.
Я охуеваю.
— Зачем?
— Чтобы они не смогли до тебя добраться.
Что?! Что, блядь?!
— Юль… — я стараюсь как-то подобрать слова, чтобы ее ненароком не обидеть. Поэтому «ты дура?!» отметаю сразу. Но более мягких выражений не находится. — Ты…ты нахер так сделала? Юля, да пусть бы добрались до меня! Похрен. Главное, чтобы с тобой было все в порядке! Понимаешь?
— Я не хотела, чтобы у тебя были проблемы, — говорит мне она упрямо.
— Юль, да какие нахрен проблемы? Разве это важно? Пойми, я бы сдох, если бы с тобой что-то случилось. Так что с этого момента — чтоб была рядом со мной. Всегда.
— Всегда?
— Именно.
— А если ты… женишься?
— На ком, блядь, я должен жениться? — удивляюсь я искренне.
— На ком-нибудь…
— Нахрена мне жениться на ком-нибудь, если я люблю тебя?
Зеленые глаза распахиваются так широко, что шире уже просто некуда. И в них невероятное счастье, неверие, восторг и еще что-то такое, от чего мне начинают быть тесными джинсы.
— Правда? — говорит она растерянно.
— Ну да. А есть сомнения? Юль, ты как будто первый раз это слышишь.
— Первый.
— Я ведь тебе уже говорил.
Говорил. Точно говорил ей, перед тем, как психанула и ушла.
— Не говорил.
Хм, ну может какими-то другими словами… Ну какая нафиг разница, а?
— Ладно, — соглашаюсь я. — Может, не говорил. Зато сейчас говорю.
Она обнимает меня порывисто.
— Я тоже тебя люблю!
Киваю. Это давно было понятно. И моему члену тоже все понятно, потому что он будто становится еще больше, молния джинсов в него впивается так, что больно, а Юля наконец замечает то, куда ушли все мои мысли.
— Ого, — у нее соблазнительно округляется ротик.
— Как думаешь, можно трахаться в больнице? — шепотом спрашиваю ее, пытаясь запустить руку под ее больничную рубашку.
— Нет! — а сама уже дышит горячо и губы облизывает. — Тут же люди везде!
— А мы дверь закроем, — предлагаю я, проводя губами по нежной шее.
— Даня!
— Да, малыш?
И тут дверь распахивается, и на пороге с грозным видом вырастает медсестра. У нее такое лицо, что мы не удерживаемся и начинаем хохотать.
Так под наш дружный ржач меня и выдворяют с позором из Юлиной палаты.
Но я не теряюсь и иду прямиком к завотделением, потому что если ничего серьезного у Юли нет, я бы забрал ее домой под контроль нашего семейного врача. Хоть прямо сейчас, если разрешат.
Потому что я до сих пор не справился с тем, что было. Внутри меня до сих пор живет ледяной ужас, и лекарство от этого только одно — чтобы малышка Юля была рядом.
Я, наверное, тиран, но я знаю, что физически не смогу никуда ее отпустить в ближайшее время. Надеюсь, она это понимает.