2
Самолёт казался мостом между двумя мирами, подвешенным в безвременье стратосферы: на одном конце — Сингапур, где вчерашняя победа ещё пахла выхлопом и шампанским, сладким и едким одновременно; на другом — Катар, где завтра снова начнётся бессмысленная и священная рутина, великий круговорот шин, топлива и данных. В ушах, под монотонный гул турбин, ещё жила реверберация полных трибун, оглушительный восторг, который он носил в себе как инородный предмет. И всё же, когда Оскар смотрел в иллюминатор на простирающуюся внизу пустыню, мир за его стеклом казался плоским, двухмерным, словно картонажная декорация, которую кто-то прижал ладонью к небу. Он чувствовал ту же плоскость и внутри — будто все его эмоции были выдавлены до дна, оставив после себя лишь тонкую, высохшую корку.
Он не мог назвать это усталостью — это было что-то другое, более плотное и безвоздушное. Усталость можно было измерить: часы без сна, перелёты через океаны, перегрузки в пять G. Это же — пустота — не поддавалась подсчёту. Она была как вакуум, втягивающий в себя смыслы. Он повторял про себя старую, заезженную, как колея на трассе, фразу: «Ещё один уик-энд. Ещё один этап. Делай своё дело». Но даже самые прочные слова стираются и утрачивают рельеф, если повторять их слишком долго, как молитву, в которую перестал верить.
— Как там ощущения? — спросил менеджер, уже в стерильном свете транзитной зоны аэропорта, — Ты в порядке, Оскар?
Он посмотрел на этого человека, который за последние годы стал для него голосом стабильности, живым воплощением расписания: телефон, никогда не умолкающий, бесконечные календари, контракты, и эта неизменная, отлаженная улыбка. В этой улыбке была и выгода, и искренняя привязанность — странная, почти алхимическая смесь, которую уже невозможно было разделить.
— Нормально, — сказал он ровно, голос его звучал приглушённо, будто из соседней комнаты. — Только хотелось бы поспать. Просто выключиться.
— Поспать? — менеджер коротко хмыкнул, поправляя рукав дорогой рубашки. — Ты чемпион, спать можно и после: завтра в первый день тесты, потом — квалификация. Расслабляться сейчас — себя не уважать. Не расслабляйся.
Оскар поежился от этого «не расслабляйся», как от внезапной струи ледяной воды. Ему хотелось ответить: «Я забыл, как это — расслабляться. Моё расслабление — это когда я один в кокпите на скорости под триста», но слова застряли где-то в горле, тяжёлым, невысказанным комом.
В Катаре всё было выверено до миллиметра и лишено сумасшедшей, органичной жизненности Сингапура. Бесконечная, песчаная пустыня на подлёте к трассе, ночные огни Лусаила, холодные и геометрически правильные, ветер, который пах жжёными специями и пылью и неумолимо дул в лицо, словно пытаясь сдуть наклейки с гоночных комбинезонов. Бокс команды был тонкой, хрупкой полоской порядка посреди хаотической подготовки к очередной гоночной неделе: белые палатки, грузовики с бесценным грузом, люди в одинаковой форме, чьи движения были отточены до автоматизма.
Первая свободная практика, была короткой для души и мучительно длинной для тела и техники. У Оскара было стойкое ощущение, что пилотировать — это единственное, что у него остаётся по-настоящему его, не заёмное, не навязанное. Сидя в тесном кокпите, пристёгнутый ремнями, как заключённый в собственном средстве передвижения, он вдруг, на выезде из быстрого поворота, почувствовал, как старое, почти забытое чувство возвращается: та самая чистая, алмазная концентрация, которая превращает мир в простой и ясный набор траекторий и контрольных точек, где каждое движение ладони на руле — это решение, а не мучительный вопрос. Машина отвечала ему на языке вибраций, кренов и G-сил, резкая, откровенная, информативная, как если бы внутри у неё билось своё, механическое сердце и был свой, ни на чей не похожий голос.
— Оскар, лучше надо — отрапортовал инженер в ухе, и Оскар мысленно представил его — с наушниками, с планшетом, с взглядом, прикованным к монитору. — Ты третий по сектору, по таймингам — всё в норме. Телеметрия стабильна.
Оскар думал о том, что «нормально» — это слово, которое последние месяцы он начал воспринимать как тихое обвинение. «Нормально» означало, что сложный, многослойный мир продолжает функционировать, не спрашивая, кем ты хочешь быть в моменты между гонками. Он закрыл глаза на миг, прямо на прямой, чувствуя, как рёв мотора входит в грудь низкочастотной вибрацией и упорядочивает хаотичные мысли, как магнитные опилки. За рулём не нужно придумывать смыслы — там есть одна, единственная задача, и она конкретна, измерима и прекрасна в своей простоте: держать линию, задерживать торможение, выжимать из себя и машины лишнюю десятую секунды.
После P1 последовала P2, где команда уже с истинно научным рвением гонялась за идеальными настройками, за малейшими изменениями в поведении шин, за каждым повторением круга, как будто каждый из них мог открыть новую, сокровенную страницу в великой книге механики. Между заездами он выходил из машины медленно, неуверенно, как человек, которому вдруг приходится заново приспосаиваться к обычной, человеческой походке после полёта. Механики подходили, их руки в перчатках проверяли соединения, шланги, его дыхание — последнее метафорически, но оттого не менее внимательно. Кому-то из старых, знакомых лет он улыбался короткой, сухой улыбкой, кому-то отвечал безличным «Спасибо, ребята», кому-то просто молча кивал, чувствуя на себе их взгляды — восхищённые, изучающие, ожидающие.
— Ты выглядишь... — начал один из инженеров, молодой парень по имени Лео, с умными, но уже усталыми глазами. — Как будто ты вчера сидел на самой вершине, и сегодня оттуда слез.
Оскар не сразу понял, о чём тот. Затем осознал: метафора была на удивление точной. — Да, — подумал он, — так и есть. Я забрался на Эверест, а теперь спустился в базовый лагерь, и оказывается, что здесь та же самая работа, тот же самый снег — Он улыбнулся криво, уголком рта.
— Может, так и есть, — ответил тихо, чтобы не слышали другие. — Но вершина не всегда выглядит так, как на фотографиях в туристических буклетах. Иногда там просто ветер и очень холодно.
Лео рассмеялся, но в его смехе слышалась мягкая, почти отеческая тревога, как у человека, который впервые встретил не просто чемпиона, титулованного спортсмена, а живого, уставшего человека по ту сторону славы. Это немного раздражало Оскара: он не хотел, чтобы кто-то видел, угадывал эту внутреннюю поломку, эту трещину в броне. Сломаться в их мире было стыдно, почти неприлично, особенно в среде, где сломанные, вышедшие из строя детали немедленно заменяют на новые, исправные.
Вечером, отказываясь от ужина с командой под предлогом необходимости сосредоточиться, он ушёл в свой номер в отеле. Комната была безликой, как все отели мира: нейтральные цвета, безупречная чистота, ни одной личной вещи. Он включил телевизор, и сразу же на экране появился он сам — вчерашний, с сияющими глазами, с чашей над головой, с улыбкой, которая сейчас казалась ему маской, снятой с другого человека. Комментатор с пафосом говорил о «величии нового короля трасс». Оскар щёлкнул пультом, и экран погас.
Он подошёл к окну. Внизу, в отдалении, уже светилась трасса Лусаил, будто гигантская неоновая подкова, брошенная в пустыню. Оттуда доносился приглушённый гул моторов — шли частные тесты других команд. Этот звук был ему роднее, чем любая музыка. Он ловил себя на том, что его рука непроизвольно сжимается в кулак, имитируя хватку на руле. Его тело помнило то, что забыла душа.
Он взял телефон. Десятки сообщений. Поздравления, вопросы от спонсоров, напоминания от пресс-службы. И одно сообщение от матери: «Горжусь тобой, сынок. Береги себя. Помни, что мы любим тебя любого». Он прочитал эти слова несколько раз. «Любого». Это значило — не только чемпиона. Это значило — и того, кто проиграет, и того, кто устал, и того, кто сомневается. От этой мысли в горле встал ком. Он положил телефон, не ответив. Какие слова можно было найти в этой пустоте?
Квалификация на следующей день — это отдельно стоялый, почти мистический ритуал, где секунды дробились на сотые и тысячные, а цена ошибки равнялась провалу. Утренние приготовления были кинематографичны и в то же время до боли привычны: механики, как хирурги перед операцией, собирали машину на последней сцепке; в боксе витал знакомый коктейль запахов — жжёное синтетическое масло, горячий металл, свежий кофе; по радиосвязи, словно заклинания, летели короткие, отрывистые указания: «давление в шинах 1.7, угол закрылок минус два, траектория на последнем секторе — внешняя-внутренняя». Глаза главного инженера загорались при упоминании цифр: «0.2 лучше на выезде, но третья траектория даёт просадку в середине...» — для них это была высшая поэзия, язык, на котором они говорили с богами скорости.
— Сегодня важный день — напомнил спортивный директор, проходя мимо и хлопая Оскара по плечу. — Отрабатываем старт, держим настрой. Ты можешь. Мы в тебя верим.
Он кивнул, ощущая тяжелую руку на своем плече. Но внутри, под слоем спортивного азарта, снова всплыло, как болотный газ, то самое облачко пустоты. «Ты можешь» — звучало не как поддержка, а как требование, приказ. И он внезапно, с почти панической ясностью, представил себе, кто такой этот «ты». «Я» — это кокпит, это трасса, это биометрические датчики, показывающие идеальный пульс; «я» — это набор функций и реакций, алгоритм, заточенный под победу. А личность, человек по имени Оскар Пиастри, за всем этим не всегда успевал проходить через тесные места, где его требовали — на интервью, на фотосессиях, в личной жизни.
Q1 начался, как начало сложного экзамена, от которого зависит всё: зажигание, таймер, шкала лучшего времени, всепоглощающее напряжение. Оскар раз за разом входил в повороты, тестировал торможение, искал ту самую, идеальную температуру шины. Он видел небольшие, но роковые ошибки коллег — кто-то терял сцепление и уходил в барьеры, высекая снопы искр; кто-то терял драгоценные сотые из-за трафика, яростно жестикулируя рулем в закрытом кокпите. Камеры на бортах фиксировали каждый изгиб его лица под маской, а в голове, словно назойливые мухи, шуршали обрывки мыслей, не связанных с гонкой: вчерашнее интервью, завтрашняя встреча со спонсорами, пресс-конференция, переговоры по контракту на следующий сезон, график силовых тренировок. От этих дум хотелось убежать, и парадоксальным образом, они были удобнее, чем та звенящая тишина, что ждала его на финише.
— Отлично, — услышал он рапорт от инженера после чистого прохождения Q1. — Чистая сессия, прошёл без проблем. Но помни про трафик на последнем секторе, там сегодня ветер сносит.
— Понял, — ответил он и добавил про себя, глядя на замызганный руль: «И помни про себя. Если ты ещё тут».
Q2 был более напряжённым, почти жестоким. На трассе собрались самые быстрые машины, амбиции и надежды, и каждый метр, каждый сантиметр траектории стоил доли секунды, которая могла стать пропастью между успехом и провалом. Оскар чувствовал, как каждая мысль, каждая нервная импульсация должна была мгновенно, без задержки, превратиться в физическое действие. Он выжимал трек, вжимал себя в кокпит, как будто тестировал не машину, а свою собственную, предельную способность быть абсолютно точным, абсолютно сконцентрированным инструментом. В одном из кругов, идеально сложившемся, как стих, он даже нашёл странное, почти болезненное удовлетворение: его тело работало слаженно и послушно, как швейцарские часы, а мысли, наконец, упорядочились, выстроились в чёткую линию. Это ощущение было похоже на безопасное, непроницаемое убежище. Но как только круг заканчивался, и он сбавлял скорость, чтобы сохранить шины, тревога, сомнения и пустота возвращались, накатывая с новой силой.
— Q3 начинается через двадцать минут, — инженер читал с планшета, его голос был ровным, как дикторский текст. — Данные по шинам хорошие. По нашим прогнозам — гонка завтра на двух питах. Но всё может измениться от температуры.
— Два пит-стопа, — повторил Оскар, как эхо. — Значит, нам нужно сохранять шины. Не терять резину раньше времени. Экономить.
— Верно. И не забывай старт. Старт будет ключевым. Первые два поворота решат многое.
Это «ключевым» звучало как окончательный приговор, который не давал покоя, вися дамокловым мечом. Он ощущал на себе тяжесть взглядов всех в паддоке: камера с надписью «LIVE», кричащие что-то репортёры с микрофонами-пушками, болельщики у баррикад, в чьих глазах горел огонь обожания и ожидания чуда. Но когда он выехал на трассу в решающей сессии Q3, единственная настоящая, осязаемая реальность снова стала — асфальт, белые линии, свист ветра в кокпите и шершавая поверхность рулевого колеса в его перчатках.
Последние пять минут Q3 — как пять отдельных сердец, бьющихся в унисон с его собственным. Он врезался в первый сектор, выжимая из передних колодок и покрышек всё, что они могли дать, на самом пределе сцепления. Радио шептало ему в ухо, словно голос совести: — «Ещё немного. Чистая линия. Доверяй машине». Ему показалось, что от этого голоса, спокойного и уверенного, зависит сейчас всё на свете — не просто команда, а какой-то внутренний, глубинный голос, похожий на родительский, строгий и одновременно безгранично заботливый. Он повторял про себя, сливаясь с ритмом двигателя: «Только держи. Только удержи. Не уступай Кими»
С оглушительной, перекрывающей всё музыкой моторов он прошёл через все апексы, чисто, как по лекалу, и пересёк финишную линию своего последнего летного круга. На пит-волл, в его наушники, пришёл короткий и ясный, как выстрел, «Отлично», а на табло — третье место на старте завтрашней гонки. Он испытал легкий укол сожаления: всегда хотелось большего, всегда хотелось быть первым. Но где-то в глубине, под слоем амбиций, сидела тёмная, тихая благодарность: третье — это ещё и безопасно. Это лишняя секунда для манёвра, та самая дистанция, которая может спасти от первоповоротной мясорубки.
— Третье — нормально, — сказал инженер, когда он, заглушив двигатель, вернулся в бокс, и механики уже хватались за машину. — Позиция хорошая для старта, особенно при двух питах. Твоя гонка — держать контакт с лидерами, не рисковать на первом круге, атаковать, когда придёт время, во второй половине.
Оскар напрягся, слушая эти слова — атака, стратегия, расчёт, агрессия. В нём одновременно проживали два противоборствующих желания: просто проехать чистую, умную, безаварийную гонку и ввязаться в яростную, азартную борьбу, где всё решают нервы и смелость. Было странно и немного страшно замечать, что он не может определить, чего хочет сильнее. «Хочу проехать спокойно» — это звучало как признание собственной усталости, капитуляция; «хочу атаковать» — как попытка вернуться к старой, знакомой, но, возможно, уже чужой сущности.
Ночь перед гонкой он провёл в том же безликом номере. За окном зажглись огни Лусаила, трасса сияла, словно длинный, фантастический браслет на тёмном запястье пустыни. Он отключил телефон, вынул SIM-карту — старый, детский трюк, чтобы спрятаться от мира. Он стоял под душем, и горячая вода смывала с него пот и пыль, но не могла смыть ощущение внутренней тяжести. Он вспомнил, как в детстве, после соревнований по картингу, он падал в кровать и мгновенно засыпал, счастливый и опустошённый. Сейчас он лежал без сна, глядя в потолок, и его мозг, отточенный для мгновенных реакций, безостановочно и бесцельно перемалывал одни и те же мысли, как вышедший из строя компьютер.
Перед самым сном он всё же включил телефон. Всплыло одно-единственное новое сообщение. От незнакомого номера. Текст был коротким: «Смотрел квалификацию. Видел твои глаза, когда ты вылез из машины. Ты не выглядел счастливым. Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь, даже если это не будет на трассе. Анонимный фанат».
Оскар перечитал сообщение несколько раз. Кто-то увидел. Кто-то, чужой человек, сквозь телеэкран, сквозь слои грима и публичного образа, разглядел ту самую пустоту. Это не было неприятно. Это было... странно обнадёживающе. Он не стал удалять сообщение.
Утром, в день гонки, он прошёл привычный, почти религиозный ритуал: завтрак с определённым количеством калорий, разминка с физиотерапевтом, проверка всех систем экипировки, короткий, сосредоточенный взгляд в глаза главным механикам, молчаливое рукопожатие с напарником по команде.
— Удачи, — сказал напарник, улыбаясь своей ослепительной, беззаботной улыбкой, — Погнали, как в старые добрые. Покажем им.
— Да, — ответил Оскар, чувствуя, как его собственная улыбка натянута и ненатуральна. — Будь осторожен на старте. Там будет тесно.
— Ты сам осторожен? — спросил напарник, и в его глазах мелькнул проблеск чего-то более глубокого, простого человеческого участия.
— Постараюсь, — сказал Оскар, и это было самой честной фразой за последние дни.
Казалось, что за этой внешней, ритуальной разговорчивостью скрывалось нечто важное, невысказанное: его напарник был хорошим, простым парнем и великолепным пилотом, но он, казалось, не был знаком с той внутренней, разъедающей пустотой, что стала тенью Оскара. Позже, уже сидя в кокпите, в те минуты, когда механики совершали последние приготовления, Оскар вспомнил то самое смс от матери — «Мы гордимся тобой любым» — и на этой мысли его глаза неожиданно наполнились странным, щемящим теплом и тоской одновременно. Это была тоска по чему-то простому, по дому, по жизни, где тебя любят не за секунды на круге, а просто так.
Старт. Сердце в груди — атомная батарея, которая запускает каждое движение, каждый нервный импульс. Он видел сцепление, считал по таймеру, и момент отпускания педали сцепления был как акт слепой веры, прыжок в пропасть. Машины вздрогнули, дернули вперёд единым, рычащим стадом, и первые метры были яростной, слепой борьбой за позицию, в которой решается если не всё, то очень многое. Кто-то сразу терял темп, кто-то падал в трафик, словно в болото. Он сдержал свой инстинкт, не полез на рожон, принял осознанное решение не рисковать на первом же повороте. Его напарник стартовал чуть удачливее, но они оба остались в ведущей группе, не потеряв шансов.
Первые круги пролетели в плотной, душной коробке машин. Витиеватые, требующие предельной точности повороты Лусаила не давали много простора для рискованных манёвров. Он держал темп, дисциплинированно экономил шины, как того требовал с калькулятором в руках инженер, и это было похоже на исполнение служебной обязанности: «Береги, сохраняй, не делай глупостей, жди». Но его сердце, его древнее, животное нутро мечтало о прорыве, о чистом, яростном порыве вперёд. Каждая секунда за рулём — это было заявление о себе миру, о том, что ты вообще существуешь, что ты — не функция, а человек, который может чего-то хотеть.
— Позиция сейчас третья, — доложил инженер, его голос был спокоен, как поверхность озера. — Дистанция до лидера — 3.2 секунды. Держи 1.8–2.0 на напарника. Первый пит в 18 круге по расчетам.
— Принял, — ответил Оскар, и почувствовал, как в груди у него сжимаются невидимые пальцы. «Принял» — это слово, которое управляло целым миром, его миром. Он сделал всё, как требовали инструкции, как диктовала логика, и это было одновременно утешительно и невыносимо тягостно. Его мысли, оторвавшись от трассы, снова бежали в никуда: «Что дальше? Что будет, когда этот сезон кончится? Что я буду делать в эти три месяца каникул? С кем я их проведу?». Но сейчас, здесь, на скорости, было важно, жизненно необходимо остаться сосредоточенным, загнать этих демонов обратно в их клетку.
В середине гонки случилось небольшое, но потенциально переломное событие: один из конкурентов, отчаянно пытаясь отыграть позицию, врезался в стену на выходе из быстрого правого поворота. На трассу был выпущен Safety Car. В боксе началась предсказуемая суматоха: все команды лихорадочно пересматривали стратегии, на пит-волле голос за голосом, люди с планшетами в руках что-то яростно вычисляли. Оскар почувствовал, как знакомое волнение поднимается из живота к горлу: Safety Car — это всегда возможность, шанс, но и колоссальный риск. Инженер в радио, напротив, стал ещё спокойнее, его голос прозвучал инструментально-ровно.
— Мы держим первоначальную стратегию, — сказал он, — Но мы готовы в любой момент заехать, если ситуация изменится. Твоя задача — держать температуру шин. Фокус. Не теряй концентрацию.
— Понял. Держу, — откликнулся Оскар, и его голос прозвучал чужим.
Пока машины, выстроившись в вереницу, ехали за медлительным Safety Car, он смотрел на тот знакомый маленький экран в приборной панели, который показывал дистанции до впереди идущих и температуру покрышек. Он ощущал, что одна единственная ошибка, миг слабости — и все усилия, вся борьба уйдут в никуда, превратятся в ноль. Но в глубине, как подводное течение, снова промелькнула та самая мысль, которую он не смел произнести вслух даже самому себе: «А если это и есть предел? Не важно, сколько ты сделал, сколько выиграл — наступает момент, когда ты понимаешь, что нужно остановиться. Не потому, что не можешь, а потому, что не хочешь. Потому что пора отпустить».
Когда Safety Car ушёл с трассы, темп мгновенно взлетел до небес, и борьба возобновилась с новой, удвоенной яростью. Он чувствовал, как под его руками машина — живая, дышащая, склонная и к послушанию, и к подвигам — отзывается на каждое, малейшее движение руля. И в этот момент Оскар принял решение, идущее не от тактики, а от сердца. Он решил, что хочет атаковать — не ради чемпионских очков, не ради статистики или спонсоров, а ради того самого, забытого ощущения, которое приходило только в те короткие, почти медитативные минуты, когда весь мир упрощался до единственной траектории и точки торможения. Он нашёл крошечный просвет в обороне соперника, едущего вторым, выжал наружную, более грязную и рискованную линию в повороте и прошёл вперёд — чистый, красивый, почти дерзкий манёвр. И в этом жесте было не только спортивное мастерство, но и тихое, личное признание: «Я ещё жив. Я ещё могу хотеть. Я ещё тут».
— Отличный манёвр! Блестяще! — прокричал инженер, и в этом крике, прорвавшем профессиональную сдержанность, было не только деловое восхищение, но и неподдельная, человеческая радость за него, за Оскара.
Он держал вторую позицию до самого финиша, отбиваясь от атак сзади, но когда он пересек черту, то с ясностью, равной вспышке молнии, понял: сама по себе эта позиция, этот результат — не то, что ему было нужно. Это была не победа над собой, а лишь ещё один пункт в протоколе. На подиуме, когда над его головой подняли флаг и прозвучал гимн команды, он снова, как и в Сингапуре, ощутил ту самую, звенящую тишину внутри, будто его настоящий «я» остался где-то на трассе, а здесь стоит лишь его оболочка, улыбающаяся и машущая толпе. Люди вокруг хлопали, камеры щёлкали, но внутри его было ощущение полной отстранённости, будто он наблюдал за всем этим с другой планеты, через толстое, звуконепроницаемое стекло.
— Ты сделал абсолютно правильный выбор на старте и после сэйфти-кара, — сказал менеджер, когда они вернулись в бокс, где уже начиналось празднование очередного удачного уик-энда. — Управлял умно, расчётливо. И это важно. Зрелость. Настоящая зрелость чемпиона.
Он кивнул, глядя куда-то сквозь плечо менеджера, в пустоту. Его рука автоматически нащупала в кармане комбинезона сложенный листок — приглашение на благотворительный вечер в Лондоне на следующей неделе, где он должен был произнести вдохновляющую речь. Внутри него, словно шепчась, перебирались мысли о будущем, о письмах от незнакомых людей, которые видели в нём героя, кумира, идеал. Он хотел ответить им всем, сказать что-то важное, настоящее, но не знал ни слов, ни интонаций.
возвращаясь в отель в тишине отдельного автомобиля, он сидел на заднем сиденье и смотрел в тёмное стекло на удаляющиеся огни трассы, которые казались теперь и бесконечно ближе, и бесконечно дальше одновременно. В его голове, уставшей от скорости, медленно сгущался новый, пугающий вопрос: не о том, как выигрывать, как быть быстрее, а о том, когда же перестанет, наконец, гнаться за ним сама его жизнь, требуя от него только одного — быть пилотом, и ничем более. Он механически перебирал в руках случайные предметы — шариковую ручку, ремень от чемодана, смятую купюру — и вдруг, с пронзительной остротой, захотел, чтобы кто-нибудь, просто так, без причины, спросил его не о результатах, не о стратегии, не о планах на сезон, а о том, кем он хочет быть, когда, наконец, снимет этот потный комбинезон и выйдет за пределы трека, в ту странную, незнакомую страну под названием «обычная жизнь».
Но пока этого никто не спрашивал. Пока мир, красивый, громкий и безжалостный, требовал от него только скорости. А он, Пиастри, чемпион, отдавал. Но он чувствовал, что запасы его, его личных, а не гоночных, сил, подходят к концу.