Какая же ты красивая, Лер.
Он возился на кухне дольше обычного. Даже слишком долго, как для блинов. Лера подошла, облокотившись о косяк, наблюдая, как он старательно переворачивает один и тот же блин третий раз подряд.
— Ты его зажаришь до угля, — сказала она.
— Хочу, чтобы хрустел, как твои нервы, — лениво ответил он, но не обернулся.
Она прошла мимо, налила себе кофе. Сделала глоток и вдруг почувствовала: он смотрит. Не как обычно — не снизу вверх, с ухмылкой, не с вызовом. И даже не с той привычной смесью голода и насмешки.
Иначе.
Глубже.
Молча.
— Что? — резко спросила она, опуская кружку. — У меня на лице что-то?
Он продолжал смотреть. Взгляд стал почти болезненно тёплым.
— Какая же ты красивая, Лер.
Тон — без намёков, без флирта. Как будто вырвалось само. Или как будто думал вслух. Не впервые, но впервые — так тихо.
Она моргнула. От неожиданности. От нежности в его голосе, которую он никогда не позволял себе оголять до конца.
— Надоел ты мне, — ответила она, упрямо, глядя в кружку. Слишком быстро. Слишком громко.
Он подошёл ближе. Встал рядом. Ни к чему не притрагивался.
— Взаимно, — сказал он мягко. — Но это не мешает мне хотеть остаться.
Она не смотрела. Потому что если бы посмотрела — пришлось бы поверить. А она не была готова.
Тишина между ними затянулась. Лишь шум дождя за окном и потрескивание сковороды.
— Будешь блин? — тихо спросил он.
— Только если с вареньем. И без твоих сентиментальных приступов.
— Варенье — есть. А вот с приступами придётся потерпеть. У меня сегодня обострение.
Она усмехнулась. Только уголком губ.
И они ели блины. Без угроз. Без шорохов. Без духов. Просто вместе.
А Туров не переставал смотреть. Тихо. Без слов. Как смотрит тот, кто уже давно знает: даже если это всё — иллюзия, он всё равно бы выбрал её.