Глава 30. Утро после бури
Утро пришло серое и безрадостное, словно город стыдился вчерашней ночи. Мы были в старой, заброшенной лесопилке на окраине, куда Зима перегнал нас на рассвете. Воздух пах смолой, пылью и страхом.
Катя сидела на ящике из-под гвоздей, закутавшись в мое пальто, и смотрела в пустоту. Она не плакала. Не дрожала. Была как монолит, внутри которого бушевала тихая буря. Я подошел к ней, встал на колени и взял ее ледяные руки в свои.
— Все позади, — сказал я, и слова прозвучали фальшиво даже в моих ушах. Позади? Это только начиналось. Начиналась охота на нас.
Она медленно покачала головой, и ее взгляд наконец сфокусировался на мне.
— Нет, Валера. Ничего не позади.
Она глубоко вздохнула, и ее пальцы сжали мои.
— Я должна была тебе сказать... еще тогда, когда ты хотел меня отправить. Но я не могла. Потому что знала — ты бы не отпустил меня. Или поехал бы со мной, бросив всех здесь.
— Что ты должна была сказать? — в горле у меня внезапно пересохло.
Она посмотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде была бездна отчаяния и надежды.
— Я беременна. Наш ребенок. Уже почти три месяца.
Словно ледяная глыба рухнула мне на грудь, сдавила легкие, не давая вздохнуть. Я отшатнулся, выпустив ее руки.
— Что? — это был не вопрос, а хриплый выдох. — Три... месяца? Еще до... до всего этого? И ты... ты молчала?
Во мне все закипело. Гнев, ужас, облегчение, бешенство — все смешалось в один ядовитый коктейль.
— Ты носила под сердцем нашего ребенка и... и ходила на стрельбище? Встречалась с Орловым? Устраивала эту... эту мясорубку? — голос мой сорвался на крик. — Ты могла погибнуть! Вы оба могли погибнуть! Черт возьми, Катя!
Я вскочил и отошел от нее, чтобы не трясти ее за плечи. По спине бежали мурашки. Я представлял ее, уже носящую мое дитя, стоящую с пистолетом в том проклятом номере. Шагающую навстречу пулям на площади. Мою кровь, мое будущее, которое она так безрассудно ставила на кон в каждой нашей авантюре.
— Я не могла сказать! — ее голос прозвучал с неожиданной силой. Она тоже встала, ее глаза горели. — Ты бы окутал меня ватой, запрятал в самый дальний угол! А я... я не могла просто сидеть и ждать, пока ты один идешь на войну! Я должна была бороться! За тебя! За нас! За его будущее! — она положила руку на свой еще плоский живот.
— Его будущее могло закончиться, не успев начаться! — рявкнул я.
— А какое будущее было бы у него в мире, где правит Орлов? — парировала она. — В мире, где его отец — раб, а мать — заложница? Я боролась за тот мир, в котором он сможет дышать свободно. Да, рискуя. Но не безрассудно. Я делала все, чтобы выжить. Чтобы мы выжили.
Мы стояли друг напротив друга, как два враждующих лагеря, разделенные страшной тайной, которая теперь стала нашим общим крестом. Гнев понемногу отступал, сменяясь леденящим душу ужасом и щемящей болью. Она была права. Ужасно, безрассудно права.
Я подошел к ней, и на этот раз мои руки сами потянулись к ней. Я прикоснулся ладонью к ее животу, к тому месту, где рос наш сын или дочь. Наш грех. Наша надежда.
— Дура, — прошептал я, прижимая ее лоб к своему плечу. — Безумная, отважная дура.
— Твоя дура, — она обняла меня, и ее тело наконец дрогнуло, выдав всю накопленную усталость и напряжение.
Мы стояли так, среди развалин нашей старой жизни, и держались друг за друга, как за единственный якорь в бушующем море. Впереди были бегство, страх, неизвестность. Но теперь нас было трое. И этот маленький, еще не рожденный человек, становился нашим главным оправданием и нашей главной целью. Мы должны были выжить. Ради него. Чтобы однажды рассказать ему эту историю. Историю о том, как его родители в огне и крови добывали для него право на жизнь.