Пролог.
Солнце пекло выжженную землю. Воздух дрожал над руинами, которые когда-то были городом. Остовы зданий чернели на фоне вечного рыжего неба. Тишину разрывал только вой ветра в пустых окнах да редкие, далекие крики. Моника прижалась спиной к холодной, мокрой стене подвала. Жизнь? Горькая усмешка скривила ее губы. Это была пытка. Бесконечная, бессмысленная пытка.
В голове пульсировали обрывки прошлого: смех, запах свежего хлеба, звезды, видимые сквозь чистый воздух. Люди тогда боялись глупостей. Теперь боялись всего: Вспышки, превращающей в безумного; голода, медленно высасывающего жизнь; внезапной пули. Некоторые все еще шептали о "надежде", о спасителе. У Моники когда-то горела эта искорка. Погасла. Годы в аду научили: спасителей не бывает. Бывают те, кто приходит забрать последнее.
Воспоминание врезалось, как нож: Мама.
Они ютились в этом сыром каменном мешке под развалинами. Голод точил изнутри. Моника сидела на груде грязных тряпок, судорожно сжимая единственное мягкое – плюшевого лисёнка. Грязного, с одним глазом. Нашла его здесь в углу, когда они с мамой спустились сюда в поисках укрытия. "Здесь безопасно, солнышко," – сказала мама тогда, и голос ее дрожал. Моника поверила. Дурочка.
Напротив, на таком же тряпье, спала мать. Лицо осунулось, стало острым. Глубокие синяки под глазами. Она не спала ночами, прислушиваясь к каждому звуку за заколоченной дверью. Одежда висела на ней, пропитанная потом и страхом. Моника была ее бледным отражением – те же темные волосы, тот же тонкий нос. Только глаза… Серые. Пустые. Отцовские глаза. Он умер, когда мир начал рушиться. Мир выжал из девочки все детское. Осталась тоска и инстинкт: выжить любой ценой.
Сейчас этот инстинкт зашевелился. Моника сильнее впилась пальцами в лисёнка. Что-то было не так. Воздух застыл. Тишина за дверью стала гулкой, зловещей. Она толкнула худое плечо матери.
«Мам…» – прошептала она, голос сорвался.
Мать вздрогнула, глаза распахнулись от ужаса. Она вскочила, хватая ржавый кухонный нож. Лезвие дрожало в ее руке.
Тук-тук-тук.
Металлический, отчетливый стук. Как будто стучали рукояткой по железу. Моника вжалась в стену, сердце колотилось.
«Тихо!» – мать шипела, палец у губ. Лицо побелело. «Сиди. Не шевелись.» Шагнула к двери, нож вперед. «Кто там?» – голос дрожал.
ТУК-ТУК-ТУК! Громче. Требовательнее.
«Открывайте, мисс Вильсон! Откройте дверь либо мы ее сломаем »— из двери прозвучал мужской голос.
Мать замерла. «Уходите! Нас здесь нет!» – крикнула она, но крик был слабым.
Мать обернулась. Взгляд – море любви и отчаяния. «Не бойся…» – начала она и обернулась обратно к двери, вцепившись в нож обеими руками. «УБИРАЙТЕСЬ!» – заорала она, дико, срываясь.
Дверь с грохотом вылетела. В проёме, залитом тусклым светом, стояли двое в черной форме с чужими значками. За их спинами мужчина и женщина в потёртой одежде, лица как маски.
«Мисс Вильсон, вы все усложняете,» – сказал солдат повыше. Монотонно. «Моника Вильсон должна пойти с нами. Если вы продолжите сопротивляться нас придется принять крайние меры.»
«Нет!» – мать бросилась вперед. Нож блеснул, целясь в горло солдата. «Она моя!»
Резкий хлопок. Не громкий, но оглушительный в подвале. Мать дёрнулась. Нож звякнул о бетон. Она осела на колени, потом на бок. Темное пятно расползалось по рубашке на груди. Глаза смотрели в потолок, невидящие.
Время рухнуло. Звуки пропали. Моника не дышала. Видела только маму. Неподвижную. Навсегда. Последняя ниточка к теплу порвалась. Что-то горячее и тяжелое подкатило к горлу. Слезы хлынули ручьем. Потом вырвался звук. Не плач, а надрывный, животный вой. Она не могла оторвать глаз от тела.
«Черт, Бэнкс!» – рявкнул второй солдат, тот что стрелял. Он раздраженно смотрел на свою форму – мелкие темные брызги. Брезгливо сморщился и достал из кармана белый платок и вытер кровь. «Хватит орать, девчонка!» – повернулся он к Монике. Раздраженный, что ему приходится это делать.
Бэнкс, высокий солдат, шагнул к ней. Механически. Даже не глянул на тело. Моника вжалась в стену, прижимая лисенка к щеке. Запах пыли, плюша, вонь пороха и чего-то резкого, металлического.
Мужчина дернул ее за рукав
Бэнкс не обратил внимания. Он схватил Монику за руку выше локтя. Хватка была стальной, ледяной и больной. Кости ныли.
«Пошли» – сказал ровно.
Моника забилась. Задыхаясь от воя, она цеплялась ногами за неровный пол, вырывалась изо всех сил. Солдат был сильнее машины. Он просто потащил ее к свету проема, к новому кошмару. Лисенок выскользнул из ослабевших пальцев и упал в темный угол, рядом с неподвижной рукой матери. Одна стеклянная пуговица тускло блеснула.
Солдат втащил Монику наверх, в удушливую жару и свет руин. «Живее!» – буркнул он, толкая ее вперед. За ними вышли двое в гражданском. Женщина не смотрела на девочку.
Моника шла, спотыкаясь. Слезы текли, но вой стих, сменившись тихими, прерывистыми всхлипами. Она оглянулась на последний раз. Темный провал подвала зиял, как рана. Там остались мама. И лисенок. И все, что когда-то было жизнью. Солнце слепило пустые серые глаза. Дорога в ад только начиналась.