ГЛАВА 7
«ЛОГАН»
Вот и настал этот день. День Икс. Утро началось с того, что я уже с первого взгляда на серое, затянутое тяжёлыми облаками небо почувствовал, как сжимается желудок. Сегодня я увижу её. Свою... невесту. Слово казалось чужим и искусственным, как дешёвая пластиковая бижутерия. Я стоял на кухне, сжимая в руке кружку с кофе, который остыл, так и не дождавшись моего внимания. Вкус был горьким и отталкивающим, совсем как предстоящая встреча.
— Мистер Коул, вы уверены, что не хотите, чтобы я осталась? — голос миссис Маклауд прозвучал тихо, почти застенчиво, нарушая гнетущую тишину кухни. Она перекладывала столовые приборы в шкафу, создавая ни к чему не обязывающий фоновый шум. — Сегодня у няни выходной, я могу остаться с мисс Майей. Вам же будет... спокойнее.
Спокойнее? Какое там спокойствие. Я посмотрел на дочь. Она сидела, поджав под себя ноги на большом стуле, и методично, с абсолютной концентрацией, отделяла желток от белка в своей тарелке. Её маленькие пальчики были удивительно ловкими. Она создавала свой собственный, понятный только ей мирок, и мысль о том, чтобы ворваться в него с этим абсурдным «знакомством», вызывала у меня приступ вины. Будущей мачехой должна стать девушка, которая, по сути, сама ещё ребёнок. Мысль о том, что неопытная девочка будет пытаться воспитывать мою дочь, вызывала не смех, а холодную ярость и ощущение полнейшего краха.
— Нет, — мой голос прозвучал резче, чем я планировал. Я поставил кружку с таким звоном, что Майя вздрогнула и на секунду подняла на меня глаза. Я смягчил тон. — Нет, спасибо, миссис Маклауд. Для неё будет лучше, если она... привыкнет. Ко всему этому. — Я с трудом подобрал слова. — Она поедет с нами.
Экономка молча кивнула, но в уголках её губ я увидела лёгкую, едва заметную дрожь сожаления. Она быстро отвернулась, делая вид, что вытирает уже идеально чистую столешницу.
Майя, прости меня, солнышко. Прости за этот цирк. Дед твердил, что ей нужна мать... Но разве моей любви, моих попыток, моих ночей, проведённых у её кровати, когда ей снились кошмары, было недостаточно? Я тонул в сомнениях, как вдруг дверь распахнулась, впустив порцию холодного воздуха и запах маминых духов — густых, сладких, всегда ассоциировавшихся у меня с бегством от проблем.
— Боже мой, моя булочка! Ты уже такая большая! — её голос, громкий и нарочито-радостный, болезненно ударил по слуху. Она, не снимая пальто, ринулась к Майе, засыпая её поцелуями. Ребёнок замер, её тело напряглось, а взгляд стал отстранённым, будто она пыталась спрятаться внутри себя.
— Бабушка скучала так, что аж сердце болело! — затем она подняла на меня глаза. В её взгляде читалась не просто жалость, а целая гамма эмоций: тревога, вина, надежда и то самое вечное материнское желание всё исправить, которое всегда меня душило.
— Что? — я выдавил сквозь зубы, отводя взгляд к запотевшему окну. — Чего ты так смотришь?
Я ненавидел эти взгляды. Эта жалость преследовала меня с того самого дня, когда я остался один в этой слишком большой, слишком тихой квартире с плачущим младенцем на руках. Я не знал, как пеленать, как правильно кормить, как отличить капризы от боли. Жена никогда не была матерью-наседкой; её забота была показной, для соцсетей. А потом её и вовсе не стало. И единственным человеком, который не смотрел на меня с жалостью, а просто брал и делал, был дед. Он стал тем якорем, который не дал нам с Майей утонуть. Он был для неё отцом и матерью одновременно. И теперь он же устраивал этот брак.
— Сынок... — мама подошла ко мне, её духи перебивали запах кофе. Она положила руку мне на плечо, и её прикосновение показалось мне невыносимо тяжёлым. — Я просто... я рада, что ты нашёл в себе силы согласиться. Это очень смелый шаг. — Её глаза блестели подозрительной влагой. — Дай этому браку шанс, пожалуйста. Ради неё. Пойми, для Майи это... это может быть важно.
Снова. Снова эти слова. «Важно для неё». Они звучали как приговор моим родительским усилиям. Разве я не отдавал ей всего себя? Разве я не отказывался от командировок, пропускал важные встречи, лишь бы уложить её спать? Я выкладывался на все сто, а мир твердил, что этого мало. Что ей нужна кто-то ещё.
После её слов я снова посмотрел на Майю. Она перестала есть и просто смотрела на бабушку своими огромными, бездонными глазами, в которых нельзя было прочитать ни мысли, ни эмоции. Лишь глухую, непробиваемую тишину.
Господи, надеюсь, мы хоть как-то сможем с этой девочкой договориться, — помчались панические мысли. Надеюсь, она не станет лезть к Майе со своими советами. Надеюсь, она просто будет тихо сидеть в своей комнате и не мешать. Хотя бы просто не заставляй меня ненавидеть себя с первого взгляда. Ради Майи. Только ради неё.
Последние приготовления в прихожей напоминали ритуал перед казнью. Воздух был густым и спёртым, пахло лаком для обуви и тревогой. Я застёгивал на Майе её маленькое бежевое пальтишко с бархатным воротничком, и мои пальцы вдруг стали непослушными, будто чужими. Я чувствовал под подушечками моих пальцев хрупкость её плеч и предательскую дрожь в своих руках. Потом накинул своё собственное, тёмно-серое пальто из кашемира — дорогое, безупречное, купленное для иного рода встреч. Сегодня оно лежало на плечах неподъёмной тяжестью, словно было выковано из свинца. Я подхватил дочь на руки — она инстинктивно, с тихим вздохом, обвила мою шею, прижавшись горячей щекой к моей щеке. В этот миг мне захотелось развернуться, запереть дверь и никуда не ехать.
— Сестра не приедет? — мой голос прозвучал хрипло, когда я обратился к маме. Она уже открывала тяжелую дубовую дверь, и в щель хлынул поток леденящего осеннего воздуха, заставляя Майю ёрзнуть у меня на руках.
Мама обернулась, и на её лице мелькнула та самая виноватая, уклончивая тень, которую я знал с детства.
—Она... её срочно вызвали в университет, — проговорила она слишком быстро, глядя куда-то мне в плечо. — Защита какого-то важного проекта, понимаешь... Не смогла отказать ученику. — Она поспешно вышла на подъездную дорожку, поправляя перчатки. — Но она обязательно познакомится с невестой чуть позже! И... и просила передать тебе, чтобы ты её простила. Она очень переживает.
Я молча последовал за ней, чувствуя, как по спине бежит холодок оо ветра. Я опустил Майю на землю у пассажирской двери моего чёрного внедорожника. Асфальт был мокрым от недавнего дождя, и она тут же крепче ухватилась за мою ногу, прячась от резких порывов ветра. Я открыл маме дверь.
—Спасибо, сынок, — тихо сказала она, забираясь на сиденье и с каким-то странным усилием защёлкивая ремень безопасности, будто это простое действие требовало всей её концентрации и сил.
Я обошёл машину, к задней двери. Резина шин мягко похрустывала под ногами. Открыл её. Внутри, на своём месте, ждало розовое детское кресло — уродливо-яркое, кислотное пятно в строгом, минималистичном интерьере чёрного салона с отделкой из матового карбона. Я терпеть не мог этот цвет, он резал глаз, кричал о фальши и притворстве. Но для Майи были нужны яркие, контрастные, максимально простые вещи — так было прописано в её терапии, так нам советовали стимулировать её восприятие. Поэтому её мир был искусственно раскрашен в розовый, салатовый и жёлтый, как комната в больнице.
Я снова взял её на руки — она была такой лёгкой, почти невесомой, и от этого её хрупкость казалась ещё более пугающей. Усадил в кресло, затягивая ремни с привычной, отточенной осторожностью, проверяя каждую пряжку дважды. Она молча наблюдала за движениями моих рук, её большие светло-голубые глаза, точь-в-точь мои, были полны безмолвного вопроса и доверия, которого я так страшился.
— Слушай... солнышко, — начал я, закончив с ремнями и присев на корточки перед ней, чтобы быть на одном уровне. Костюмные брюки натянулись на коленях. Я взял её маленькую, холодную ручку в свою, пытаясь согреть. — Мы сейчас поедем... в одно место. И я хочу познакомить тебя там с одной... девушкой. Хорошо? — моё сердце бешено колотилось где-то в горле, и я молился, чтобы она не почувствовала мой страх.
Она несколько секунд просто смотрела на меня, и я видел, как в глубине её глаз, таких ясных и чистых, роились тени непонимания и лёгкого, инстинктивного страха перед чем-то новым. Потом, медленно, почти невесомо, она кивнула. Один раз.
Боже, спасибо. Волна безумного, иррационального облегчения накатила на меня, так, что у меня чуть колени не подогнулись.
Я наклонился и прижался губами к её тёплому лобику, вдохнув знакомый, родной запах детского шампуня с запахом овсянки и её абсолютной, беззащитной чистоты.
—Молодец, — прошептал я, голос сорвался. — Моя храбрая девочка.
Я отодвинулся, захлопнул дверь, заглушая ею внешний мир.
Заняв своё место за рулём, я на секунду закрыл глаза, положив ладони на прохладную кожу руля. Я чувствовал каждую пору материала, каждую шероховатость. Ну вот, встречай. Новая, прекрасная жизнь,— пронеслось в голове саркастической, горькой мыслью, от которой свело скулы.
Я повернул ключ зажигания (он с трудом вошёл в скважину — рука дрожала), двигатель отозвался низким, мощным, уверенным рычанием, который всегда меня успокаивал. Сегодня он звучал как насмешка, как протест против всего этого безумия. Я резко включил первую передачу и тронулся с места, будто пытаясь убежать от самого себя.