ГЛАВА 16

«ЛОГАН»

Машина мягко покачивалась на поворотах, увозя нас всё дальше. Пока не скрылся из виду последний жёлтый квадрат окна её комнаты, она не шелохнулась, прильнув лбом к прохладному стеклу. В тусклом свете фонарей я видел, как её пальцы, белые от напряжения, впиваются в бархатную шёрстку плюшевой лисы. Казалось, она пытается выжать из этой игрушки последние капли ушедшего детства, вдохнуть запах старого дома, застрявший в потертом меху. Когда же поворот окончательно стёр знакомую улицу, она оторвалась от окна с едва слышным звуком — будто пластырь содрали с кожи. Откинулась на сиденье, неловко и по-детски, и прижала лису к груди так сильно, что костяшки её пальцев побелели. В этом жесте была не просто грусть, а отчаянная попытка самоуспокоения, как у ребёнка, зажимающего уши во время грозы.

Мешковатая зелёная худи — наверняка стащина у брата — безобразно обвисла на ней, когда она сгруппировалась, подтянув колени к подбородку. Ткань пошла крупными складками, полностью скрыв контуры тела, делая её похожей на потерявшегося птенца, набившегося в чужое гнездо. Она сжалась в комок, стараясь занять как можно меньше места на широченном кожаном сиденье, будто боялась его запачкать или потревожить. Я смотрел на неё краем глаза, потом возвращал взгляд на дорогу, очерченную чёткими конусами фар, и снова бросал на неё беглый, изучающий взгляд. Тишина в салоне была не просто отсутствием звуков. Она была густой, вязкой, звенела натянутой струной. Эта тишина после её привычного грохота — колких шуток, взрывного смеха, фырканья и спорных реплик — действовала на нервы сильнее любого шума. Ураган стих, и на опустошённой земле оставалось лишь это хрупкое, дрожащее существо.

Тревожная мысль о Майе, оставшейся с дедом, впилась острым когтем. Правильно ли я поступил? Он так уверенно говорил: «Я справлюсь, отдохни». Но если бы она не обмякла у меня на плече, наевшись торта и убаюканная монотонными речами… она бы наверняка уцепилась мёртвой хваткой и требовала ехать с нами. Домой. Слово обретало новую, странную форму. И ещё более странным, почти сюрреалистичным, был этот контраст в моей голове: образ Аманды, какой я её знал, — девушка-вихрь, заряженная сарказмом и непоседливой энергией, чей смех мог перекрыть шум толпы, — и моя Майя. Моя тихая, созерцательная девочка, чей мир чаще всего ограничивался мной и её игрушками, которая говорила шёпотом с няней и лишь изредка доверчиво улыбалась немногим людям. А сейчас в машине рядом со мной сидел неожиданно беззвучный вариант того самого вихря, съёжившийся в комок, и эта тишина от её персоны была так же непривычна и тревожна, как если бы Майя вдруг закричала во всю глотку. Два полюса — буря и штиль — поменялись местами, и от этого мир потерял всякую устойчивость.

Сегодня глядя на свою жену — девушку в чужой одежде, с размазанной тушью и волосами, растрёпанными братом до состояния «только что с поляны», — я с пронзительной ясностью понял: всё это больше похоже на похищение. Я не привёл в свой дом женщину. Я выдернул из гнезда испуганного, ещё не оперившегося птенца. Хотя по всем законам и бумагам она теперь моя жена. Взрослая. Не ребёнок. Мозг отказывался соединять эти понятия.

Двигатель работал почти бесшумно, и это делало тишину между нами звенящей, невыносимой. Её нужно было разбить. Установить хоть какие-то ориентиры в этом новом, сюрреалистичном ландшафте.

— Мне нужно кое-что уточнить, — заговорил я наконец, и мой голос, привыкший отдавать приказы, прозвучал неуверенно и глухо, будто сперся об эту тишину. — В доме… у нас будут отдельные комнаты. У каждого свои. Они смежные, через стену. Так что если что-то случится, если… если тебе что-то понадобится, ты сможешь обратиться. Но…

Я рискнул повернуть голову в её сторону. Она уже смотрела на меня. Не плакала, не дулась. Одна её бровь была изящно приподнята, а во взгляде читалось абсолютное, неподдельное изумление. Так смотрят на фокусника, который только что извлек из шляпы не кролика, а, скажем, живого динозавра. В её молчании стоял громкий вопрос.

— Что? — спросил я, сбитый с толку этой реакцией.

Она медленно моргнула, словно перезагружая восприятие. Её пальцы чуть разжались, разминая бархатную ткань лисьей лапы.

— Что ты имеешь в виду под «разными комнатами»? — её голос прозвучал как скрежет по стеклу, разрывая гулкую тишину. Она отбросила лису, словно та вдруг обожгла её, и принялась тереть лицо тыльной стороной ладони с такой силой, что кожа на скулах покраснела. Следы туши растеклись ещё больше, создавая под глазами грязные, трагические тени. — Мы же муж и жена. По закону. Или ты об этом уже забыл, пока вез меня в свою золотую клетку? — в её тоне я услышал не только вызов, но и какую-то липкую, детскую надежду, которая заставила мою кровь похолодеть.

Я повернул к ней лицо, чувствуя, как мышцы на шее напрягаются. Мой взгляд скользнул по её взъерошенным волосам, размазанному макияжу, дрожащим губам — и всё это, вместо жалости, вызвало волну раздражения. Я резко вернул взгляд на дорогу, но образ её дерзкого лица теперь стоял передо мной, будто проецировался на лобовое стекло.

— И какой вывод я должен из этого сделать, Аманда? — спросил я, намеренно делая голос плоским, без эмоций, как на совещании. — Ты что, всерьёз думала, что… — я не договорил, потому что поймал её взгляд. И в этих карих глазах, за мутной пеленой слёз, читалось не просто любопытство, а целая гамма чувств: смущённое ожидание, толика страха и… да, определённо, мысль об этом. О той самой близости, которая для меня в контексте с ней была немыслима, как полёт на Луну. — Господи… — выдохнул я, и из груди вырвался короткий, сухой, почти бессильный смешок. Это был смех от абсурда, от чудовищного несоответствия наших реальностей. Она строила в голове какие-то романтические замки, в то время как я планировал лишь сосуществование.

— Чего ты ржёшь? — её голос взвизгнул, задевая самые высокие, неприятные ноты. — Я задаю логичный вопрос! Нормальные супруги живут вместе, спят в одной кровати, а не… как соседи по общежитию!

— В том-то и дело — нормальные супруги, — перебил я её, и мои слова упали, как удары топора, холодные и тяжёлые. — А ты, на секундочку, — ребёнок. Я не намерен делить постель с ребёнком. — Я произнёс это чётко, разделяя каждое слово, пытаясь вбить эту простую, очевидную истину как гвоздь. Меня поражала не только её наглость, но и глубина её заблуждения. Что она думала обо мне? Что я извращенец? Маньяк? Пятнадцать лет разницы в её восемнадцать — это не бонус, это пропасть. Рядом со мной она была не женщиной, а незрелым, импульсивным существом, чьи эмоции бьют через край, как кипяток из чайника.

— Я не ребёнок! — она крикнула так громко, что в ушах зазвенело. Её кулачки вцепились в края огромной худи. — Мне восемнадцать лет, я совершеннолетняя! Или в твоём военном уставе это не прописано?

— Вот именно! — мой собственный крик перекрыл её голос, наполнив салон грохотом. Я уже не сдерживался. — А мне тридцать три! И скажи мне, каким же надо быть ублюдком, чтобы даже помыслить о таком? — В горле встал ком от ярости и брезгливости — не к ней, а к самой ситуации, к тому, что она могла такое подумать. Откуда? От глупых романов? От дурацких сериалов?

— Я. Не. Ребёнок, — проговорила она сквозь зубы, отчеканивая каждое слово. Её глаза горели обидой и унижением. Она снова схватила лису, прижала к животу, и этот жест выдавал её с головой — жест утешения, детский, инстинктивный.

— Говорит та, кто не выпускает из рук плюшевую игрушку, — пробормотал я себе под нос, больше не в силах сдерживать сарказм. Это было слабостью. Глупостью.

Но я не ожидал реакции.В следующее мгновение я увидел мелькнувшее в периферийном зрении пятно.Плюшевая игрушка, запущенная с силой, о которой я не подозревал, просвистела в сантиметре от моего виска. Глухой, мягкий удар раздался о стекло, и я инстинктивно рванул руль в сторону. Шины завизжали, сбрасывая скорость на обочине. Сердце заколотилось где-то в горле, ударяя по барабанным перепонкам. Машина, кренившись, резко остановилась.

Тишина наступила оглушительная. Её прервал только мой собственный, прерывистый вздох.Я медленно,очень медленно повернулся к ней. Гнев был уже не горячим, а ледяным, смертельно опасным.

—Ты… абсолютно безумна, — произнёс я тихо, но в этой тишине слова прозвучали громче крика. — Ты только что могла нас убить. Или покалечить. Из-за чего? Из-за своей обидчивости и дурости? Ты хоть на секунду думаешь, что делаешь?

Ненормальная. И это было самое мягкое слово, которое приходило на ум. Моя пятилетняя Майя в свои худшие дни капризов была образцом логики и спокойствия по сравнению с этой… этой стихией. Я, как дурак, позволил себе надеяться, что церемония, тяготы подготовки, её собственные размышления хоть на йоту сдвинут её в сторону взросления. Но нет. Передо мной была всё та же дикарка с нашей первой встречи: необузданная, ядовитая, живущая исключительно сиюминутным порывом. Только теперь эта дикарка была скреплена со мной печатями и кольцами. И от осознания этой пожизненной, взрывоопасной связи у меня похолодело внутри.

Я смотрел на неё несколько долгих секунд. В тишине салона слышалось лишь прерывистое, слишком громкое дыхание — сперва я не понял, моё оно или её. Воздух был густым, пропитанным запахом испуга, пыли от обочины и её лёгких, горьковатых духов. «Ненормальная», — эта мысль уже не звучала как оценка, а ощущалась как физическая тяжесть под ложечкой. Словно я проглотил камень. Я с силой повернул ключ зажигания, и рёв двигателя прозвучал как выстрел, разбивающий стеклянный купол напряжения.

Машина плавно тронулась, и я вёл её теперь с гипертрофированной, хирургической точностью, будто вёз не взбалмошную девчонку, а снаряд без предохранителя. Мои руки на руле были белыми в свете фар, суставы поблёскивали.

Она застыла. Не плакала, не огрызалась. Она сидела, выпрямив спину, уставившись в темноту за лобовым стеклом, но её периферийное зрение было лихорадочно активным. Я чувствовал, как её взгляд, горячий и колючий, скользит по моему профилю, задерживается на сжатой челюсти, потом убегает вниз. Туда, в темноту у моих ног, где лежало маленькое, жалкое пятно — её плюшевой игрушки. Она смотрела на игрушку не с тоской, а с немым укором и растерянностью, словно видя в ней соучастника позора. Её пальцы, лежавшие на коленях, непроизвольно сжимались и разжимались, будто пытаясь схватить призрак.

Дорога тянулась чёрной лентой. Этот немой спектакль повторялся: её быстрый, украдкой взгляд вниз, почти невольное движение плечом вперёд, готовое к наклону, и затем — резкое отведение глаз, когда она ловила мою неподвижность. Она хотела свою лису обратно. Отчаянно. Это было её единственной нитью к нормальности в этом безумном вечере. Но дотянуться означало признать поражение, сломать ледяную стену, которую она сама же и возвела.

Но когда впереди открылся длинный, пустой и прямой отрезок шоссе, освещённый лишь луной, во мне что-то щёлкнуло. Не милосердие, а пресыщение. Пресыщение этой глупой, тягостной пантомимой. Не глядя на неё, я оторвал правую руку от руля. Моя тень скользнула по её коленям. Я наклонился, пальцы нащупали в темноте знакомую бархатистую шёрстку, уже слегка пропахшую пылью с коврика. Я поднял лису. Она была смехотворно лёгкой.

Я не протянул её. Я бросил. Резким, коротким движением кисти, как избавляясь от чего-то назойливого. Игрушка мягко шлёпнулась ей на колени, отскочила и замерла, уткнувшись чёрным носиком в складки её худи.

Я тут же вернул руку на руль, сомкнув пальцы так крепко, что кожа натянулась на костяшках. Взгляд приковал к дороге, к жёлтой разметке, что мерно мелькала под колёсами. Я не дал себе посмотреть, что сейчас на её лице. Облегчение? Обиду? Новую злость?

Но я чувствовал. Чувствовал, как она замерла, как её дыхание на миг прервалось. А потом — как её рука, медленно и будто нехотя, легла поверх игрушки, не обнимая, а просто накрыв её ладонью, будто проверяя, настоящая ли она. Этот молчаливый жест, этот крошечный контакт с куском её старой жизни в холодном салоне моей машины, был пронзительнее любой истерики. Он говорил, что война продолжается, но наступило временное, зыбкое и очень хрупкое перемирие. Перемирие, в котором мы оба были пленниками.