X
Когда она осторожно выглядывает из-за кресла, подчинившись его мягкому, но неумолимому требованию поговорить «как взрослые», её появление не является капитуляцией. Это — явление.
И он, закалённый циник, ощущает, как у него перехватывает дыхание.
Её огромные глаза, широко раскрытые в полумраке, смотрят на него не с испугом, а с неким первобытным, завораживающим любопытством. В этот миг ему кажется, что это не он гипнотизирует её, а совсем наоборот. Её взгляд — два бездонных озера, полных тихой тайны, — на мгновение парализует его волю.
**«Божественно...»** — это слово срывается с его губ беззвучным шёпотом.
Он сравнивает её с ланью — изящной, пугливой, но обладающей дикой, неукротимой грацией, которая лишь подчёркивается её беззащитностью. Её красота в этот момент кажется ему неземной, обострённой контрастом между её испугом и той силой, которую её взгляд необъяснимо на него оказывает.
Его взгляд скользит по деталям, запечатлевая их с болезненной остротой:
* **Маленькие ручки**, вцепившиеся в обивку кресла, с **глянцевым чёрным маникюром** миндалевидной формы. Этот тёмный, почти траурный лак на её хрупких пальцах — словно намёк на скрытую в ней силу, на её собственную, неосознанную мощь.
* **Идеальные дуги бровей**, придающие её лицу выражение одновременно растерянное и пронзительно-умное.
* **Голубые волосы**, выбившиеся из причёски и обрамляющие бледное, как фарфор, лицо.
Она молчит. Но её молчание в этот миг громче любого крика. Это не молчание покорности, а молчание затаившейся силы, наблюдающей за ним.
И Рейм, всегда ощущавший себя режиссёром этой пьесы, внезапно понимает, что сам попал под обаяние главной актрисы. Он зачарован. Пленён. И в этом ослепительном мгновении он с удивлением осознаёт, что абсолютная власть — это не только возможность подчинять, но и добровольно отдаваться очарованию того, кого ты, как тебе казалось, окончательно поработил.