Предел тишины
АУ! В мире примерно у каждого пятнадцатого есть некоторые способности. Они слабые и не способны координально менять жизнь людей.
Ло - один из таких людей. Он не может читать мысли. Но может выбирать одного человека для ментальной беседы - они оба общаются мысленно и слышат друг друга.
Уточню, я помню, что Ло вообще щеголяет с черными глазами, однако... Они ж одинаковые, Наташ! Так что будет синеглазым.
У них разница в возрасте годика три.
________________
Лекция по высшей математике тянулась мучительно медленно.
Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое окно аудитории, медленно полз по доске, испещренной сложными формулами. В воздухе висела тихая, сосредоточенная тишина, нарушаемая только ровным голосом профессора Харриса и скрипом мела.
Джон Дейви Харрис стоял у доски, безупречный в своей строгости. Идеально отглаженная белая рубашка, тугой клетчатый галстук оранжево-черных тонов, темные брюки без единой складки. Каштановые волосы, отливавшие при свете глубоким бордовым, были убраны с безупречной, почти педантичной аккуратностью. Тонкая оправа очков холодно поблескивала, когда он поворачивался к аудитории, обводя студентов взглядом темных, почти черных глаз, в которых при определенном освещении можно было поймать алый отсвет. Его тонкие губы были плотно сжаты, а голос – ровный, четкий, лишенный любых тональностей.
-Интеграл в данном случае стремится к нулю не из-за ограниченности функции, а из-за свойств самой последовательности разбиений, - произносил он, и слова, казалось, замерзали в воздухе, превращаясь в кристаллы.
На первой парте, прямо перед кафедрой, в метрах двух-трех, сидел Лололошка Уильям Дейвисон. Он подпер голову рукой, позволяя губам растянуться в едва уловимой, беззаботной улыбке. Светлые, чуть отросшие каштановые волосы лежали небрежными прядями, одна из которых постоянно спадала на лоб. В одном ухе поблескивала маленькая серебряная звездочка, от слишком резких движений негромко позвякивающая, а на запястье под белым рукавов свободной толстовки болталось несколько разноцветных фенечек. Темные синие глаза смотрели на профессора с притворной заинтересованностью. Мысли же были далеко от пределов, интегралов и подобной дребедени.
Синие глаза недобро поблескивали, на самом деле приобретая едва заметное сияние, когда студент решил немного попакостить, используя свою способность.
Парень настроился, передавая свои мысли точно преподавателю.
«Знаешь, Джон, - фамильярно начал Ло, замечая как на милисекунду движения профессора замедлились – значит услышал, не ожидал. Мысль, четкая и нарочито невинная, прозвучала прямо в сознании Джона, будто кто-то нагло сел на край его стола и проговорил это вплотную. - Вряд ли можно отнести сочетание "красиво писать" именно к движениям рук, однако ты – исключение. Даже эти скучные формулы под твоими пальцами становятся поинтереснее. - Его голос стал становится тише. Из-за способности и так казалось, словно парень стоит прямо за спиной, в полушаге, но из-за такого тона слова казались произнесенными на ухо. Тихими, интимными. Едва ли мочку не обжигало чужое дыхание. - Такое чувство, будто выводишь их не мелом, а кончиками пальцев по чьей-то спине. Прямо здесь. У доски. Перед всеми».
Ни один мускул не дрогнул на лице преподавателя. Будто не слышал. Однако Лололошка четко увидел, как чуть медленнее, с едва ли бо́льшим нажимом, вывел следующий символ.
-Следовательно, применяя лемму Фату, мы получаем требуемое неравенство, - продолжил он, будто ничего не произошло, стоя вполоборота. Вот только кончики его ушей, там, где их касалась оправа очков, окрасились в едва различимый алый цвет.
Дейвисон внутренне усмехнулся. Игра началась.
«Интересно, все видят, как напряглась твоя шея? Ты такой чи-та-е-мый. - Студент мурлыкнул последнее слово, растягивая гласные. - Видят ли они, как ты вдохнул глубже обычного? Или только я вижу? Потому что знаю тебя».
Профессор отвернулся к доске, делая вид, что ищет что-то в своих конспектах, приготовленных на лекцию. Его спина, привычно прямая, была обращена к аудитории. Но Лололошка видел, как под плотной качественной тканью рубашки на мгновение обозначились напряженные лопатки.
«А помнишь, в прошлый раз, ты так же стоял ко мне спиной? Только тогда на тебе не было рубашки... Я подошел сзади, обнял, почувствовал, как ты весь дрожишь... Как ты просил остановиться. Твой голос дрожал. И, пожалуй, был куда помягче. Но ты не хотел, чтобы я останавливался». - Синие глаза прищурились, сканируя любую реакцию старшего
Джон резко обернулся. Темный взгляд, холодный и острый, как скальпель, скользнул по аудитории, на секунду встретился с синими, насмешливыми глазами студента, задерживаясь чуть дольше необходимого. В аудитории наступила тишина – студенты почувствовали внезапную перемену в атмосфере, ледяной сквозняк, исходящий от кафедры.
-Мистер Кларк, - голос Харриса прозвучал, будто наточенный лед, - проиллюстрируйте, пожалуйста, применение этой теоремы к примеру три из задачника.
Напуганный студент что-то забормотал, шумно дернувшись.
«Занервничал? - Хохотнул Дейвисон в чужих мыслях. - Боишься, что они все узнают? Или боишься, что не сможешь сдержаться? Твои уши уже пылают, профессор. - Последнее слово прозвучало насмешливо, немного пренебрежительно. - Такие чувствительные у тебя ушки. Помнишь, как я целовал их, а ты... - Голос вновь стал тише. И Джон едва заметно дернул бровью, ощущая будто ему действительно говорят на ухо. - ...Стонал, вцепившись мне в волосы? Ты был совсем не таким собранным».
Джон с едва уловимой резкостью положил мел на полку доски. Звук был немного глухим и неприлично громким. Он стянул очки, протер линзы идеально сложенным носовым платком – медленно, методично. Когда он надел их снова, его лицо было маской абсолютного, непроницаемого спокойствия. Но алый оттенок на ушах стал ярче.
«Засмущался? Зря. - Студент мурлыкнул в чужих мыслях, растягивая последнее слово. Глаза вновь скользнули по стоящему у доски преподавателю с неприличной внимательностью. - Не к чему смущаться. Хотелось бы сорвать с тебя этот галстук. Развязать его и обвить вокруг твоих рук. Ты же любишь, когда я тебя связываю? Любишь чувствовать, что контроль у меня. Хотя всегда делаешь вид, что это не так. Притворяешься, что это ты все решаешь. А сам таешь, как только я касаюсь твоих бедер...»
Мысль была уже откровеннее, грязнее. Лололошка откровенно наслаждался процессом, наблюдая, как тонкая жилка на виске у профессора начала пульсировать. Джон продолжал лекцию, но его голос, обычно безупречный, дал микроскопическую трещину – чуть сбился на сложном термине, едва заметно запнулся.
Студентишка наседал уже больше двадцати минут. Мел негромко стучал о доску в профессорских руках.
«Представляю, как бы это было – прямо здесь. Нагнуть тебя прямо над этой самой партой, отодвинуть все эти документики. Ощущать, как стучит твое сердце. Стянуть к черту твои очки, расцеловывать-...»
«Довольно.»
Слово не было произнесено вслух. Оно прозвучало в голове Лололошки – холодное, жесткое, отточенное, как лезвие. Мысленный голос Джона был лишен того тепла, с которым он иногда, очень редко, обращался к нему наедине.
Это был голос начальника тюрьмы, обращающегося к непокорному заключенному.
Лололошка внутренне вздрогнул, но внешне лишь поднял бровь, делая вид, что с интересом конспектирует.
«Что такое, профессор? Не понравилась моя интерпретация материала?» - Мысленно парировал он, нагло сощуриваясь.
В ответ – только ледяная тишина.
Джон снова повернулся к доске. Но его плечи были неестественно прямыми, а движения – резкими, почти механическими. Лололошка понял, что дошел до предела. И решил нанести последний, самый рискованный удар.
Он собрал все самые откровенные, самые развратные, самые детализированные фантазии, которые только приходили ему в голову об этом человеке, об их встречах, о том, что он хотел бы с ним сделать прямо сейчас, в этой аудитории. И одним плотным, удушающим потоком обрушил этот мысленный водопад в голову Джона Харриса.
Профессор замер. Его рука с мелом опустилась. Он стоял, уставившись в доску, в написанную им же безупречную формулу, но, казалось, больше не видел ее.
Тишина в аудитории стала звенящей, напряженной. Студенты и без того обычно предельно внимательные на парах Харриса, переглядывались, привлеченные резкой тишиной, чувствуя, что происходит нечто выходящее за рамки обычной лекции.
Джон пугающе медленно положил мел. Беззвучно отряхнул руки. Поправил галстук, повернулся к аудитории. Его лицо было едва ли бледнее обычного, однако оставалось абсолютно спокойным. Только глаза, темные и глубокие, горели каким-то сдерживаемым, опасным внутренним огнем.
-Лекция окончена, - произнес он ровным, холодным голосом. - Материал для самостоятельного изучения – глава семь, задачи с первой по пятнадцатую. Вы свободны.
В аудитории воцарилось ошеломленное молчание. До конца пары оставалось целых тридцать пять минут. Профессор Харрис никогда, ни при каких обстоятельствах не отпускал раньше. Никогда.
-Я сказал, свободны, - повторил, и в тоне прозвучала сталь.
Это сработало.
Студенты, не веря своему счастью, но не желая искушать судьбу, начали с тихим, сдержанным гомоном собирать вещи. Толком не переговаривались – лишь шумели сумками да конспектами. Кто-то засовывал предметы на ходу, спеша покинуть кабинет первым делом.
Лололошка, внутренне торжествуя, тоже поспешно сунул блокнот в рюкзак. Он уже видел себя выходящим в коридор вместе со всеми, ускользающим от последствий своей дерзости. Встал, натянул капюшон своей белой толстовки, сделал шаг к проходу, сливаясь с толпой и даже успел подойти к двери.
-Мистер Дейвисон.
Голос разрезал воздух, точно хлыст. Резкий, громкий, не терпящий возражений. Лололошка замер на полпути, почувствовав, как у него похолодело в животе.
Низкая девушка, по-совиному ухнув, едва ощутимо врезалась в спину резко остановившегося парня. Однако скользнула мимо, поправляя темные синие волосы.
Ло медленно обернулся.
Джон Харрис стоял за кафедрой, пальцы сжимали край столешницы до побеления костяшек. Взгляд был прикован к Лололошке, и в нем не было ни капли прежней холодной отстраненности. Там было что-то другое. Опасно другое.
-Останьтесь, - сказал профессор. И это уже не было просьбой или предложением. Это был приказ.
Последние студенты, шаркая ногами, выскользнули за дверь, украдкой бросая сочувствующие или любопытные взгляды на задержанного однокурсника. Дверь с мягким щелчком закрылась. И тогда Джон отошел от кафедры, четкими, мерными шагами подошел к выходу, повернул ключ в замке. Звук щелчка замка прозвучал во внезапно гробовой тишине аудитории оглушительно громко.
Лололошка невольно отступил на шаг назад.
-Джон, послушай... - Начал он вслух, хотя голос его звучал непривычно неуверенно. - Это была просто... Шутка. Неудачная. Я больше не буду.
Он отступал дальше, пятясь к рядам студенческих парт. Рюкзак соскользнул с плеча и с глухим стуком упал на пол.
Джон не отвечал. Он медленно снимал пиджак, аккуратно вешал его на спинку стула за кафедрой. Потом так же медленно, с театральной, леденящей душу неторопливостью, стал расстегивать манжеты своей белоснежной рубашки и закатывать рукава. Каждое движение было выверенным, осознанным.
-Я... Я действительно извиняюсь, - продолжал бормотать Лололошка, натыкаясь бедром на край твердой студенческой парты. Дальше отступать было некуда. - Давай просто забудем. М?
-Забудем? - Наконец произнес Джон. Его голос был тихим, низким, и от этого еще более страшным. Он подошел вплотную, неспешно, словно хищник, уверенный в своей добыче. Расстояние между ними сократилось до сантиметров. Лололошка мог рассмотреть мельчайшие детали чужого лица, которые и так знал наизусть: темные ресницы, едва заметные морщинки у глаз от постоянного напряжения, почти неуловимую дрожь в уголке плотно сжатых губ. И глаза – горящие, сосредоточенные, полные той самой власти, о которой Лололошка так развязно думал минуту назад. Вот только думал он о власти в своих руках. - Вы целых сорок минут вели в моей голове похабную, развратную радиопередачу, мистер Дейвисон. Сорок минут я старался сохранить лицо и профессиональный вид перед пятьюдесятью студентами. Вы думаете, мы можем это просто забыть?
Он поднял руку. Лололошка невольно прикрыл глаза, ожидая... Он не знал, чего. Не удара, отнюдь. Однако было довольно страшно.
Но прикосновения не последовало. Вместо этого холодные, удивительно нежные для таких жестких рук пальцы коснулись его виска, отодвинули непослушную прядь волос. Лололошка вздрогнул от контраста между ледяной кожей Джона и собственным пылающим лицом.
-Ты так детально все расписывал, - продолжил профессор, его голос стал шепотом, который обжигал сильнее крика. Формальный тон из голоса исчез. Чужие пальцы скользнули по линии челюсти Лололошки, к подбородку, заставив поднять голову. - Каждое прикосновение. Каждый звук. Каждую... Деталь. Ты "прекрасно знаешь мое тело", так ты говорил? Знаешь, где я "наиболее уязвим".
Его большой палец провел по нижней губе Лололошки, заставив того сглотнуть.
-Возможно. Но именно поэтому ты должен понимать, - Джон наклонился так близко, что его теплые дыхание касалось губ студента с каждым словом, - что я знаю твое не хуже. И я прекрасно помню, что происходит, когда ты начинаешь нервничать. Как бьется твое сердце. Как перехватывает дыхание. Как... Дрожат колени.
И как будто по команде, колени Лололошки действительно ослабли. Он ухватился руками за край парты сзади, чтобы не сползти.
-Джон... - Попытался он снова, но голос его предательски сорвался.
-Тише, - приказал профессор, и его губы наконец коснулись губ Лололошки.
Это был не поцелуй, а захват. Жесткий, властный, без тени нежности. В нем было наказание, гнев и та самая, выстраданная за сорок минут, похоть. Страсть. Лололошка попыталось отстраниться, но одна рука старшего крепко сжала его затылок, не давая отступить, а другая, все с теми же ледяными пальцами, скользнула под просторную белую толстовку.
Кончики холодных пальцев коснулись горячей кожи живота, прошлись по ребрам, нащупывая знакомые шрамы, о которых никто в институте не знал. Лололошка выдохнул в поцелуй, и этот звук, полный откровенной слабости и подчинения, казалось, раззалорил профессора еще сильнее. Язык грубо вторгся в чужой рот, завоевывая, забирая, маркируя своей властью.
Лололошка перестал сопротивляться. Руки разжали край парты и бессильно упали, а потом медленно поползли вверх, чтобы вцепиться в безупречно гладкую ткань рубашки профессора, смяв ее, уничтожив эту чертову идеальность. Он отвечал на поцелуй теперь с отчаянной жаждой, забыв и об институте, и об аудитории, и о том, что они никогда даже за руки при всех не держались.
Вся его наглая бравада, все мысленные издевательства испарились, оставив только дрожь, жар и оглушительный стук сердца в ушах. Он понял, что страшно ошибался, думая, что испытывает терпение Джона. Он не испытывал его. Он взводил курок...